Забудь, как тебя зовут

В глаза снова светит яркий свет. Я не помню, как меня привели сюда, но каждый раз я знаю, что у меня спросят. Я как будто под водой — голос раздаётся где-то рядом, но я не могу понять, откуда именно. Он плывёт сквозь толщу чужого безразличия. — Назови своё имя. Я сдавленно отвечаю. Горло пережато, язык не слушается, но я выдавливаю из себя звуки, которым давно уже не верю: — Алиса Веньер. Раздаётся сухой, тошнотворный хруст — так ломают сырую ветку, но это моя фаланга. Кто-то сломал мне палец. Я могу лишь сдавленно промычать: сил нет даже на крик. Рвать связки бесполезно — меня никто не услышит. Да и не придёт никто. Мужской голос, спокойный, почти участливый, продолжает: — Как ты попала сюда, Алиса? Я снова выдавливаю из себя слова, чувствуя, как кости очень медленно начинают срастаться. Вербена в крови замедляет всё, даже боль. Но не настолько, чтобы её не чувствовать. — Я не помню. В этот раз — удар чем-то тяжёлым по кисти. Звук глубже, чем я ожидала. Вспышка света, а за ней — пульсирующая тьма. Я стискиваю зубы. Нельзя, чтобы они увидели, что мне больно. Нельзя дать им эту крошечную победу. Голос снова гремит — с эхом, как в пустом ангаре. Мне слишком больно, чтобы разобрать слова. Снова удар, на этот раз ещё больнее. Моя челюсть сжата так сильно, что на языке появляется медь. — Неправильно, Алиса! — орёт он, перекрывая звон в моих ушах. — Отвечай на вопросы! Как ты попала сюда? Я вяло, почти по слогам, цепляюсь за остатки сознания: — Вы поймали меня… и привезли сюда. Я знаю, что сейчас будет. Всегда одно и то же. Сначала боль. Потом — крошечная подачка, чтобы я поверила, что заслужила послабление. К губам подносят пипетку. Капля крови. Одна. Мгновение рая, от которого мои инстинкты начинают выть от облегчения. Но они не дадут больше. Только дразнят. Только обещают. Мужской голос становится мягче — это почти страшнее, чем крик. — Что ты сделала, Алиса? Я закрываю глаза. Отвечаю заученными фразами, которые они выбили из меня пытками: — Убила человека. Свет выключается. Но от его последней вспышки я всё равно ничего не вижу — только фиолетовые круги под веками. В моей руке — капельница с вербеной. Она течёт медленно, как яд, замедляя каждую клетку. Кости с противным щелчком встают на место, причиняя боль, которую нельзя описать словами. Я терплю. Всегда терплю. Мужчина ходит вокруг металлического стула — тигр, уставший бить добычу. — Ты чудовище, Алиса. Ты знаешь? Ты должна сказать нам спасибо, что ты ещё жива. Такие, как ты, не должны существовать. Я молчу. Пытаюсь привыкнуть к темноте, но она — моя единственная союзница здесь. Он наклоняется к моему лицу. Я не могу вспомнить, кто это. У него нет лица. Только голос. Только запах крови, которую он никогда мне не даст. — Сегодня я дам тебе выбор, чем ты поможешь медицине. Я закрываю глаза. Он дёргает меня за волосы, заставляя смотреть вверх. — Ты знаешь, что должна смотреть на меня, когда я говорю! Мои щёки давно впали. Под глазами — тени, как синяки. Я так голодна… Если бы могла, я бы впилась в его шею, выпила бы его досуха. До последней капли. Но я не могу. И никто из нас не может. В Научном институте имени Августина ни один вампир не выйдет — как бы ему ни хотелось. Мы — заложники. В этой адской тюрьме, где нам ломают кости ради науки. Следующие несколько часов они будут пытать меня во благо своего больного общества. Эти люди искренне считают, что помогают. Что очищают мир. Но чудовище в этой истории — не я. Я просто хочу выжить. Но я знаю, что никогда не выйду отсюда. Потому что никто не знает, где я. Да и нет у меня никого. Я всегда была сама по себе. Сегодня мой мучитель выбрал другое: вырезать мои органы, чтобы потом наблюдать, как они восстановятся. Это его любимая пытка. Смотреть, как нож разрезает плоть, обнажая то, что внутри. Но я не могу даже застонать. Иначе он придумает что-то ещё. К вечеру — или утру, я давно не знаю, какое сейчас время года или день недели, — он отпустит меня. Меня снова закинут в камеру, как использованный материал. Я сползу по стене, как брошенная собака. Буду зализывать раны, чтобы злой хозяин нанёс новые — ещё болезненнее, ещё глубже. Так продолжается уже несколько лет. Или несколько десятков лет. Я не могу точно сказать — каждый день стал копией предыдущего. Газ с вербеной, потеря сознания, вопросы, капля крови, пытки, снова газ, снова камера. Каждый день. Отсюда нет выхода. Нет поблажек. Нет ничего человеческого. Как и во мне не осталось ничего, кроме звенящей пустоты. Я просыпаюсь очередным утром на неудобной койке. Свет пробивался сквозь решётку, обжигая кожу, и я отползла в самый дальний угол своей конуры. Скоро принесут маленький стакан крови. Который я не выпью. Они любят так делать — случайно уронить, специально разлить, просто чтобы не дать мне поесть. Два парня в форме «Августина» вошли в коридор. Между ними — кто-то третий. Они вели его под руки, но он скорее висел, чем шёл: накачанный вербеной, похожий на тряпичную куклу. Соседняя камера открылась. Его бросили на пол, как ненужную вещь. Нас разделяла решётка. Я могла рассмотреть его — всегда интересно разглядывать новых «узников». Его уже переодели в белое — кипельно-белая одежда института. Но это лишь вопрос времени. Через неделю она станет серой. А через месяц — бурой. Я облокотилась о бетонную стену и стала смотреть. Парень еле открыл глаза. Поморщился. — Что за херня… — прохрипел он. Я молчала. Он отполз к металлической кровати, неуклюже забрался на неё. Посидел секунду, потом резко повернулся ко мне: — Эй. Где я? Я молчала. Поведение новеньких всегда предсказуемо. Пока в них есть силы — они кричат, пытаются что-то выяснить, торгуются с пустотой. Но скоро он поймёт: это бесполезно. Здесь нет ответов. Здесь нет ни одной души, которая захотела бы помочь. Я знаю это лучше всех. Здесь каждый сам за себя. Потому что каждый хочет спасти свою шкуру. Парень поднялся, шатаясь, подошёл к решётке. Схватился за прутья — так сильно, что побелели костяшки. — Ты же слышишь меня! — его голос сорвался на рык. — Ответь! Где я?! Я подняла глаза. Слабо ухмыльнулась. Пусть сам догадается. Он заметался по камере — загнанный зверь в клетке. Иронично, что так оно и было. Выругался — громко, сочно, с такой ненавистью, что даже мне стало почти интересно. А потом начал бить руками по решётке. — Мудаки! — заорал он в пустой коридор. — Я выберусь отсюда! Вырву каждому из вас сердце! А потом засуну его туда, откуда у вас ноги растут! Я тихо рассмеялась — первый раз за долгое время. Сухо, горько, без надежды. Он резко обернулся. Глаза горели красным — вампирским огнём. — Смешно тебе? — прорычал он. — Ответь! Где я?! Я могла бы наблюдать вечно. Но на крик пришёл один из надзирателей — толстый, с вечно сонным лицом и рацией на поясе. — Снова хочешь, чтобы тебя накачали вербеной? — лениво сказал он. — Угомонись. Или я позову кого надо. Парень рванул сквозь решётку, вытягивая руки, будто хотел дотянуться до его глотки. — Да ты знаешь, кто я такой? — заорал он. — Когда меня найдут, вы все будете мертвы, мудила! Надзиратель вздохнул. Достал рацию. — Вербену к 21045. Пациент ведёт себя агрессивно. Я прошипела сквозь зубы: — Ну спасибо тебе. Парень резко обернулся ко мне. В глазах — удивление пополам с яростью. — О, ты решила заговорить? Я молча отвернулась к стене. Бесполезно объяснять. Бесполезно злиться. Сейчас нашу камеру наполнит газ, и мы оба провалимся в сон. Тело налилось свинцом. Я закрыла глаза, позволяя себе отправиться в небытие — единственное место, где не было боли. Последнее, что я услышала, — глухой удар падающего тела о бетонный пол. Ну что же. Похоже, у меня появился сосед. Он мне не нравился от слова «совсем».