Забудь, как тебя зовут

Я пришла в себя с тяжелой головой. Как всегда, сначала я даже не поняла — проснулась я или это всё ещё сон. Где-то вдалеке раздавались голоса: работники Августина явно шли в сторону нашей камеры, но мне даже не хотелось придавать этому значение. Пусть идут. Пусть делают что хотят. Всё равно это закончится одним и тем же. Я посмотрела сквозь решётку и увидела, что мой новый сосед сидит на своей койке и смотрит прямо на меня. Не отводит взгляд. Не моргает. Просто смотрит — так, будто пытается прочитать что-то на моём лице. Я молча подняла брови. — Что это за место? — сказал он. Голос уже не такой хриплый, как вчера. — Где мы находимся? Так не хотелось ему отвечать. Эти вопросы всегда были одинаковыми. Словно люди искренне верят, что если спросить достаточно громко и достаточно зло — стены раздвинутся, и откроется дверь. Я лениво села на кровати, прислонилась к холодной стене и продолжила молча смотреть на него. Парень ударил кулаками по решётке — глухой, тяжёлый звук. — Да и пошла ты тогда! — рявкнул он. — У тебя что, язык отвалится, если ты ответишь? Я лишь криво ухмыльнулась. Он махнул на меня рукой — с таким видом, будто я безнадёжна — и сел на кровать, отвернувшись к стене. Странно, что меня ещё никуда не забрали. Обычно я просыпаюсь уже на металлическом стуле, скованная верёвками, с капельницей вербены в вене и яркой лампой в лицо. Обычно первый звук, который я слышу — это звон инструментов, которые раскладывает кто-то из работников. Сегодня — тишина. Это пугает больше, чем любой крик. Спустя несколько минут раздались тяжёлые шаги и звук металлической тележки. Колесо подвывало на каждом повороте — мерный, тошнотворный скрип, от которого у меня сводило челюсть. Двое крепких мужчин зашли в коридор, громко переговариваясь и смеясь. Как же меня раздражали эти вечные разговоры. Будучи вечно голодной, каждый звук отзывался в ушах как грохот — даже если они говорили шёпотом. Сердцебиение, дыхание, скрип обуви, шелест одежды. Всё превращалось в какофонию, от которой хотелось выть. Я схватилась за голову руками, натягивая пальцами волосы, чтобы хоть как-то попытаться унять эту боль. Парень снова оживился. Вскочил с кровати, рванул к решётке. — Где я, блять?! — заорал он так, что звук отскочил от бетонных стен и вернулся эхом. Мужчины переглянулись. Потом молча рассмеялись — тяжело, снисходительно, как смеются над нашкодившим щенком. Один из них поставил на маленькую полочку возле камеры рюмку с кровью. Кровь. Свежая. Я почувствовала запах за секунду до того, как увидела. Парень лишь сильно махнул рукой — рюмка опрокинулась, разливая содержимое по грязному полу. — Что это за подачки? — прорычал он. Я стиснула зубы. Металлический запах ударил в ноздри, и голод скрутил желудок в тугой узел. — Тебе же хуже, идиот, — лениво сказал один из надзирателей. — До завтра ничего не дадут. Парень стоял вплотную к решётке. Пальцы вцепились в прутья так сильно, что костяшки побелели. — А я не собираюсь долго сидеть здесь, услышал? — голос его звенел. — Моя семья придёт за мной. Мужчина рассмеялся — коротко, без тепла. — Семья, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Ну-ну. Разговор был окончен. Они подошли к моей решётке. Протянули такую же рюмку — с кровью, тёмной и густой в тусклом свете. Я быстро схватила её, пока они не успели поиздеваться надо мной. Пальцы дрожали. Я боялась разлить даже крупицу этого дара — каждую каплю, каждый атом красного, который мог вернуть мне хотя бы часть сил. Рюмка опустела за один глоток. Этого хватило только чтобы смочить горло, не более. Но даже это было спасением. Я бросила рюмку на пол — звон стекла показался мне почти музыкой. Облегчённо выдохнула, закрыв глаза. Ясность ума возвращалась. Медленно, как вода сквозь песок, но возвращалась. Мужчины усмехнулись, глядя на меня. Один достал рацию. — 21045 и 21001, — сказал он в тихий треск эфира. — Еда доставлена. Они развернулись и вышли. Шаги затихли в конце коридора. Я села на кровать, вытянув ноги. Чувствовала, как они хотя бы немного наполняются силой. Не настоящей — той, призрачной, которая даёт продержаться ещё пару часов. Я тихо сказала: — Ты правда идиот. Парень резко обернулся. Карие глаза сверкнули в полумраке. — Что ты сказала? Я встала с кровати. Подошла ближе к решётке — настолько, чтобы он мог видеть каждую чёрточку моего лица. — Ты идиот, — повторила я. — Как бы тебя ни звали. Он тоже подошёл к решётке. Теперь нас разделяло только железо и полметра воздуха. Я чувствовала его запах — вампирский, острый, почти электрический. — Что это за место? — спросил он. Тихо. Без крика. Я усмехнулась. — А какая тебе разница, если ты уже оказался здесь? Он склонил голову к плечу. Рассматривал меня так же, как я его — пристально, с недоверием, но уже без прежней слепой ярости. — Ответь мне, — сказал он. Я прошипела, наклоняясь ещё ближе: — Место, откуда никто не выберется. Такой ответ тебя устроит? Он ударил по решётке. Прутья загудели, но даже не прогнулись. Я стояла и смотрела на него — на тёмные волосы, падающие на лоб, на карие глаза, в которых когда-то, наверное, был азарт, но теперь остался только огонёк маниакального психоза. Его тело было атлетичным, подтянутым. Я видела, как напрягаются мышцы сквозь тонкую ткань больничной одежды. Он тяжело выдохнул. Сел на кровать, положил локти на колени. — Дай угадаю, — сказал он устало. — Ты не скажешь, что тут делают. Верно? Я молча покачала головой. Он поджал губы. — Стерва. Я села на пол, скрестив ноги. И стала смотреть прямо на него. Отвлекаться на кого-то помогало не думать о том, как мне стягивает горло от голода, как ноют мышцы от вербены. Помогало не слышать, как внутри меня медленно умирает всё, что ещё оставалось живым. Кажется, он это понял. Потому что он сел точно так же, как я. Скрестил ноги. И стал просто смотреть на меня — без злости, без крика, без попыток что-то выбить. Так мы и просидели, как две статуи, которых уже ничего не тревожит. Минуты. Десять. Может, час. Я вздрогнула от хлопка металлической двери. Они пришли. Конечно, пришли. Они ведь обещали. Четверо крепких парней вошли в коридор. Двое — ко мне, двое — к нему. Я спокойно встала и протянула руки вперёд — чтобы мне их связали верёвкой, пропитанной вербеной. Один из мужчин усмехнулся. — Какая-то ты сегодня слишком спокойная, Алиса. Я посмотрела на него. Стиснула зубы от боли, когда верёвка коснулась запястий. Вербена обжигала — оставляя красные, влажные ожоги под грубой тканью. Он встал сзади и пихнул меня в спину. — Пошла. Как будто я и без него не знала, куда идти. Я вышла в коридор, связанная, и остановилась — чтобы посмотреть, как двое мужчин пытаются схватить того парня. Он ловко уворачивался, двигаясь быстрее, чем я ожидала. Умудрился даже ударить одного из них по лицу — резко, с хрустом. — Руки убрал, блять! — прорычал он. Те, кто держали меня, переглянулись и закатили глаза. Один прошипел мне на ухо: — Даже не думай дёргаться, Алиса. Они зашли в камеру. Кто-то достал пистолет. Выстрел. Деревянная пуля вошла парню прямо в сердце. Я смотрела на это со спокойным лицом. Он рухнул на пол — тяжело, как мешок с костями. Дёрнулся раз, второй. И замер. Мужчины переглянулись. Видимо, решили, что он слишком «сложный материал». Проще избавиться, чем тащить на эксперименты живого, неуправляемого вампира. Тело погрузили на носилки. Серое, безжизненное, с открытыми глазами, которые уже ничего не видели. Меня повели конвоем до места назначения. Я знала эти коридоры наизусть. Бесконечные двери. Бетонные стены. Мигающие лампы, которые, казалось, никогда не перегорят — только моргают, моргают, моргают, сводя с ума. Иронично. Над нами делали то же самое. Не давали перегореть. Постоянно возвращали в это состояние — между отчаянием и психозом, между надеждой и её полным отсутствием. Мы шли до крыла, где находились кабинеты для экспериментов. Как же эти твари их любили. Эксперименты над вампирами, которые, по их мнению, должны были совершить прорыв в науке. Мы для них — не люди. Не существа. Мы — расходный материал. Пробирки с ногами и зубами. Меня затолкали в большую белую комнату. Запах химикатов и спирта ударил в нос первым. Потом я увидела столы — длинные, металлические, с инструментами, разложенными в идеальном порядке. Скальпели. Пилы. Зажимы. Иглы. Я подняла глаза. Нет. Только не он. Уэс Максфилд стоял посреди комнаты, поправляя перчатки. Высокий, с ровной осанкой, с длинными пальцами хирурга и пустыми глазами человека, который давно забыл, что такое сострадание. Больной ублюдок. Самый жестокий человек в этом аду. У него не было чувства эмпатии. Ни капли. Он работал как робот — механически, аккуратно, бездумно. Даже когда его скальпель разрезал живую плоть. Даже когда его жертвы кричали так, что стены дрожали. Уэс свято верил в свои убеждения. И это делало его в сто раз опаснее любого садиста, который получает удовольствие от боли. Потому что Уэсу было всё равно. Боль для него — просто данные. Я ненавидела его всем сердцем. — Как ты себя чувствуешь, Алиса? — спросил он. Голос спокойный, ровный. Будто спрашивает о погоде. Я плевалась ядом: — Как будто ты не знаешь, Уэс. Он ухмыльнулся уголком рта. Едва заметно. — Ребят, кладите её на стол. И этого тоже. Он махнул рукой на парня, которого привезли на носилках. Тот лежал абсолютно серый — мертвенный цвет остывшей плоти, который я видела сотни раз. Я не понимала, зачем он им нужен. Что можно делать с мёртвым вампиром? Меня грубо уложили на холодный стол. Развязали руки — но не для того, чтобы отпустить. Чтобы связать их кожаными ремнями, прикрученными к металлической раме. Я смотрела на яркий свет лампы, боясь представить, что сейчас будет. Повернула голову. И увидела невозможное. Лицо парня снова приобретало розовый оттенок. Серый цвет уходил — будто кто-то включал его обратно, капля за каплей. Кожа наливалась жизнью. Грудная клетка поднялась. Он был жив. Уэс подошёл к нему с пилой. Небольшой, с тонким лезвием — я знала этот инструмент. Он любил его больше всего. — Ну что, — сказал Уэс, поправляя очки, которые вечно сползали с его длинного носа. — Пора начинать, я думаю. Посмотришь, Алиса? Парень открыл глаза. Мутные, непонимающие. Он ещё не понял, где находится. Не понял, что произошло. Уэс нажал кнопку на пиле. И начал пилить ему грудную клетку. Парень закричал. Я никогда не слышала таких криков. Даже здесь, в этом аду, где кричали каждый день. Это было что-то другое — отчаянное, животное, такое, от чего у меня свело всё тело. Я невольно зажмурилась, но звук всё равно пробирался сквозь закрытые веки, сквозь пальцы, которыми я не могла заткнуть уши. Уэс ковырялся в грудной клетке. Спокойно. Методично. Будто разбирал механизм. А потом он достал пулю. Маленький деревянный кусочек, пропитанный кровью, торчал между его пальцев. Я смотрела и не верила своим глазам. Все знали: дерево в сердце вампира — это смерть. Мгновенная. Необратимая. А этот парень дышал. Хрипел. Корчился на столе с распиленной грудью, но был жив. Уэс кинул пулю в сторону. Звонко — о металлический поднос. Вытер руки об тряпку, даже не глядя на парня, который задыхался от боли. — Можете идти, — сказал он надзирателям. — Спасибо. Дальше я сам. Они ушли. Дверь закрылась с глухим стуком. Уэс повернулся к парню. В его глазах загорелся тот самый блеск — маниакальный, голодный, опасный. — Ну что, объект 21045, — прошептал он почти нежно. — Готов стать жемчужиной моей коллекции и новым научным прорывом? Я смотрела на парня. На его грудь, которая медленно зарастала прямо на глазах — мясо стягивалось, кости щёлкали, вставая на место. Он повернул голову. И посмотрел на меня. В его глазах не было страха. Только ярость. Чистая, белая, ослепительная. И в этот момент я поняла: он не собирается сдаваться. Он не такой, как мы. Он будет биться до конца. Вопрос только в том, сколько у него осталось сил. — Уэс отошёл к столу, где были разложены инструменты и какие-то колбы с жидкостями. Он взял одну колбу, набрал содержимое в шприц, затем обернулся к нам с довольным выражением лица — таким, какое бывает у ребёнка, получившего долгожданную игрушку. — Я совершу прорыв в медицине, — сказал он спокойно, почти мечтательно. — Благодаря вам двоим. Он перевёл взгляд на меня. — Ты готова, Алиса? Я закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание. Я никогда не была готова к его пыткам. К этому нельзя быть готовым никогда. Можно только научиться не умирать от страха до того, как он коснётся тебя скальпелем. Парень дёргался на койке, пытаясь сорвать ремни. Металл скрипел, кожа натягивалась, но хватка держала мёртво. — Объясни мне, — закричал он, — куда я попал, мудила! Уэс ухмыльнулся. Спокойно, беззлобно. — Не бушуй, — сказал он ровным голосом. — Здесь это бесполезно. Он подошёл к парню. Наклонился почти вплотную — так, что их лица разделяли сантиметры. — Ты же не хочешь расстроить своего брата? Парень замер. В его глазах мелькнуло что-то — растерянность, смешанная с недоверием. — Чего..? — выдавил он. Уэс довольно улыбнулся. Не ответил. Вместо этого он ввёл парню первый шприц — в плечо, быстро, профессионально. Потом второй — в вену на сгибе локтя. Он проговаривал каждое действие вслух. Это было странно. Обычно Уэс работал молча — как палач, которому не нужны слова. Тишину разрезали только крики его «пациентов». Но сегодня он говорил. Будто играл для зрителя. Будто играл для нас. — Сейчас я введу тебе вербену, — сказал Уэс, отступая на шаг и наблюдая за реакцией. — А после… ты почувствуешь моё новое изобретение. Парень расслаблялся на глазах. Я видела, как напряжение уходит из мышц, как тело становится тяжёлым, а веки начинают закрываться. Вербена делала своё дело — медленно, но неумолимо. — Зачем тебе я, Уэс? — спросила я. Голос прозвучал злее, чем я хотела. Он обернулся ко мне. На лице — притворное удивление. — В смысле зачем? — переспросил он. — Потому что ты — один из моих самых ценных экспонатов, Алиса. А ещё потому, что я начинаю новый эксперимент. В котором тебе отведена далеко не последняя роль. Я закатила глаза. Это было ошибкой. Уэс наклонился ко мне. Его лицо оказалось в двух сантиметрах от моего. — Ты знаешь, как я это не люблю, Алиса. Он ударил меня ладонью по лицу. Звук получился громким — неестественно громким в этой белой стерильной тишине. Голова мотнулась в сторону, в ушах зазвенело. Я стиснула зубы. Не издала ни звука. Парень на соседней койке с трудом выдавил из себя: — Кто ты… блять такой? Уэс поправил халат. Одернул рукава. Привёл себя в порядок — так, будто ничего не случилось. — Тебе лучше не знать, кто я, 21045, — сказал он мягко. — Давай оставим эту тайну на неопределённый период. Парень слабо дёргал руками — бесполезно, ремни держали крепко. — Что ты ввел мне? Уэс приобрёл вид умного человека. Завёл руки за спину. Выпрямился. Теперь он напоминал профессора, читающего лекцию нерадивым студентам. — Это мой новый вирус, — сказал он. — Зная твою историю, я посчитал, что тебе идеально подойдёт «вирус потрошителя». Хотя, знаешь, это даже не совсем вирус. Это… то, что меняет твоё ДНК. Превращает тебя в ещё большее чудовище, чем ты уже есть. Понимаешь? Парень тихо рассмеялся — сухо, надрывно. — Мудак, — выдохнул он. — Ты ведь знаешь, кто я такой. Любая дрянь выведется из моего организма через какое-то время. Уэс кивнул. Кивнул так, будто только этого и ждал. — Я предусмотрел это. Поэтому тебе будут вводить данный препарат примерно каждые восемь часов. Чтобы твой организм привык. Чтобы он перестал сопротивляться. Он повернулся ко мне. — А ты, Алиса, теперь будешь жить с ним в одной камере. Никаких разделяющих решёток. Я молчала. Не понимала, к чему всё это. Уэс будто говорил сам с собой. — Тебе, наверное, интересно, зачем я это делаю? — спросил он. Я молчала дальше. Он посмотрел на часы. Щёлкнул секундной стрелкой. — Этот препарат делает из вампира охотника на других вампиров, — сказал он буднично, как о погоде. — Он не будет хотеть человеческой крови. Он будет хотеть убить тебя. А я буду наблюдать, как ты справишься. Пауза. — Поняла меня, Алиса? Я кивнула. Что ещё мне оставалось делать? Сопротивление здесь бесполезно — я выучила это правило в первый же месяц. — Вот и хорошо, — сказал Уэс. Он достал рацию. — Заберите 21045 и 21001 в их камеру. Потом подошёл ко мне. Наклонился. Его голос стал сладким — приторно-сладким, отчего меня затошнило. — Надеюсь, тебе понравится, милая. Его руки легли мне на шею. Мир погас. Я погасла вместе с ним. — — Очнись ты уже, мать твою! Кто-то бил меня по щекам. Больно. Настойчиво. Голос доносился будто из-под воды — глухой, искажённый. Я распахнула глаза. Надо мной склонился он. Парень. Его глаза горели красным — то ли от злости, то ли от голода. Я не могла понять. Да и не хотела. — Ты в себе вообще?! — выкрикнула я, отстраняясь. Он метался туда-сюда по маленькому пространству, которое теперь принадлежало нам двоим. Камера стала теснее. Или это просто мне так казалось? — Я прошу тебя в последний раз, — сказал он, резко останавливаясь. Он схватил меня за руку. Больно. Так, что кости захрустели. — Что это за место? Я попыталась выхватить руку: — Отпусти меня, придурок! Он лишь сильнее сжал пальцы вокруг моего запястья. — А то что? — прорычал он. — Жаловаться тут некому, это я уже понял. Им ведь нравится смотреть, как мы страдаем, да? Я прошипела ему в лицо: — Отпусти мою руку — и я расскажу. Хватка ослабла. Я резко выдернула руку и отошла к кровати — той самой, которую «любезно» поставили работники Августина. Две кровати. Раньше здесь была одна. Я села. — Тот, кто пытал тебя сегодня… — сказала я. — Его зовут Уэс Максфилд. Он здесь что-то вроде главного. Парень стоял напротив, скрестив руки на груди. — Меня не это интересует, Алиса, — отчеканил он моё имя, будто издеваясь. Будто пробовал на вкус. Я скривилась, но продолжила: — Это Научный институт имени Августина. Здесь… проводят эксперименты над вампирами. Его лицо вытянулось. Он опешил — я видела это по тому, как дёрнулась его бровь, как на секунду потух красный свет в глазах. — Чего, блять? Я пожала плечами. Не хотелось разговаривать дальше. — Ты спросил — я ответила, мальчик без имени. Он подошёл к моей кровати. Остановился в полуметре. — Меня зовут Кол, — сказал он. Я скривила лицо. Отвечать с сарказмом было единственным, что у меня ещё оставалось. — Очень приятно, Кол. Я отвернулась к стене. Попыталась унять дрожь внутри. Слабость снова нависала над телом, тяжёлая и липкая. Мне хотелось спать. А ещё это осознание — что я теперь не одна — давило на виски, отдаваясь головной болью где-то глубоко, в самом центре черепа. Зачем Уэс делает это? Зачем ему всё это нужно? И кто этот парень? Я повернулась. Натянула простыню до подбородка. — Кто ты такой? — спросила я. — Почему ты воскрес? Кол сидел на своей кровати и смотрел на меня. Молча. Я тихо усмехнулась. — Решил поиграть в мою игру? Ну хорошо, молчи, мальчик без имени. Здесь оно тебе всё равно больше не нужно. Можешь забыть, как тебя зовут. Он усмехнулся в ответ. — Но к тебе-то по имени обращаются. Я процедила сквозь зубы: — Тебя это не касается, понятно? Я закрыла глаза, надеясь провалиться в сон — в ту тёмную пустоту, где нет ни боли, ни страха, ни этого проклятого парня с его горящими глазами. Но сон не пришёл. Спустя несколько минут я услышала, как Кол начал часто дышать. Его дыхание сбивалось, становилось рваным, животным. Шаги — быстрые, нервные — зашуршали по бетонному полу. Он ходил по кругу. Как зверь вокруг добычи. Я открыла глаза. Его лицо было покрыто вздувшимися венами — чёрными, извилистыми, как трещины на старой земле. Глаза горели алым — ярко, неестественно. Я почему-то села. Вжалась спиной в стену, чувствуя каждый позвонок. Кол подошёл ко мне. — Что со мной?! — прорычал он. — Почему я думаю только о том, как вцепиться тебе в шею? Я тихо сказала: — Ты думал, он пошутил? В тебе ген потрошителя. Уэс же сказал тебе. Кол схватил меня за шею. Одной рукой. Поднял с кровати, как пушинку. — Смотрю, ты тут самая умная? — прошипел он. Он прижал меня к стене своим телом. Я чувствовала исходящую от него угрозу — горячую, почти осязаемую. От него пахло яростью, которую, казалось, можно потрогать руками. Кол поправил мои волосы. Перекинул их на одну сторону. Открыл шею. — Твою мать… — выдохнул он. Я лишь сглотнула. Дышала тяжело, прерывисто, глядя на него. Видимо, таким будет мой конец. В руках какого-то психа, который убьёт меня прямо здесь, на грязном бетонном полу камеры, под мигающей лампой. Кол вцепился клыками в мою шею. Боль была острой — сначала. А потом пришло что-то другое. Тепло. Онемение. Он пил — жадно, глубоко, прижимаясь ко мне всё ближе, будто боялся, что я исчезну. Я закатила глаза. Мысленно прощалась с жизнью. Но тут раздался голос. — Объект 21045 ведёт себя предсказуемо. Уэс стоял за решёткой. С диктофоном в руке. Кол отстранился. Его рот был в крови — моей крови, которая капала на белую больничную одежду. А я висела в его руках как кукла — безвольная, пустая, почти невесомая. Уэс довольно кивнул. А потом в камеру подали газ. Я почувствовала его раньше, чем увидела — сладковатый, приторный запах вербены, от которого сразу закружилась голова. Лёгкие наполнились отравой. Тело обмякло окончательно. Кол выпустил меня. Я упала на пол — тяжело, неловко, ударившись плечом о бетон. И потеряла сознание. Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в темноту — красные глаза Кола, которые смотрели на меня сквозь газовую пелену. В них не было ненависти. Только голод. И что-то ещё — то, что я не успела разглядеть.