Забудь, как тебя зовут

Меня грубо положили на металлический стол. Сильно привязали ноги и руки кожаными ремнями — так, что они впились в запястья и лодыжки, оставляя на коже красные полосы. По телу растекалась неприятная боль, пульсирующая где-то в голове. Снова всё возвращалось на круги своя. Как и было все эти годы. Снова стол. Снова боль по всему телу. Снова страх, сковывающий всё внутри — липкий, холодный, беспощадный. Я думала, что привыкла. Но каждый раз оказывалось, что привыкнуть невозможно. Я повернула голову в сторону. На таком же столе лежал Кол. Его глаза то открывались, то закатывались — сознание уходило и возвращалось волнами. Из рук, ног, лица, тела торчали осколки от гранат. Кровь пропитала его больничную одежду, делая её тёмной, почти чёрной. Уэс стоял между нами, как что-то нереальное. Мы с Колом — грязные, израненные, в чужой и своей крови. А он — в идеально белом и выглаженном халате — стоял и что-то записывал в блокнот. Спокойно. Будто вокруг не было ни криков, ни боли, ни запаха крови, смешанного с вербеной. Уэс подошёл ко мне. — Ну что, Алиса, — сказал он, — вернёмся к тому, с чего начали? Я стиснула зубы. Не желала отвечать ему. Не желала давать ему даже этого — звука моего голоса, который он так любил слышать. Уэс наклонился ко мне. Его пальцы легли на осколок, торчащий из моего плеча. И он вдавил его глубже. — Отвечай, — сказал он тихо, почти ласково. — На. Вопрос. Плечо разрезало болью — острой, горячей, невыносимой. Я зашипела, но не закричала. Выдавила из себя слова, цепляясь за них, как за единственное, что ещё оставалось моим: — Да пошёл ты, Уэс. Ему это не понравилось. Конечно, не понравилось. Уэс с силой дёрнул осколок из плеча. Я почувствовала, как металл выходит из плоти — медленно, с мокрым, тошнотворным звуком. Он яростно кинул его куда-то в сторону, даже не глядя. За спиной Уэса раздался голос: — Отойди… от неё… мудила в очках. Уэс обернулся. — Да? — спросил он. — А то что ты сделаешь, 21045? Кол открыл глаза. Смотрел на Уэса мутным взглядом — но в этой мути горел огонь. Тот самый, который я уже начинала узнавать. — Тебе лучше не знать, — сказал Кол. Он улыбнулся. Я увидела, что все его зубы в крови — моей, чужой, своей. Улыбка была такой непосредственной, будто мы сейчас не лежали на операционных столах без возможности отступления. Будто он не был привязан к металлу ремнями, пропитанными вербеной. Уэс достал рацию. — Позовите Давида в первую операционную, — сказал он в шипящий эфир. — Спасибо. Я замерла. От этого имени внутри всё оборвалось. Холод разлился по венам быстрее, чем любая вербена. Я смотрела на Уэса с настоящим ужасом — тем самым, который я не чувствовала уже много лет. Который забыла. Который, как мне казалось, умер во мне после первой сотни пыток. Уэс снял очки. Протёр их краем халата. — Ну что, Алиса? — спросил он, глядя на меня пустыми глазами. — Скучала по Давиду? Думаю, что он по тебе очень скучал. Я замотала головой. Тело начало содрогаться под холодом металлического стола. Ремни натянулись, но не пустили. Я крикнула — громко, отчаянно, так, что сорвала голос: — Нет! Пожалуйста! Нет! Только не он! Кол смотрел на меня с широко распахнутыми глазами. В них был ужас — настоящий, непритворный. Он явно не понимал, что происходит. Да и я сама не понимала. Только чувствовала. Чувствовала, как старая, давно похороненная паника поднимается из глубины, разрывая грудь изнутри. Я кричала. Уэс подошёл ко мне. Наклонился и схватил за лицо — пальцы впились в щёки, сжимая челюсть. — Успокойся, быстро! — приказал он. Я мотала головой, пытаясь вырваться: — Убери руки, урод! Убери! Уэс с размаху ударил меня по лицу. Голова мотнулась в сторону, в ушах зазвенело. А потом он быстро засунул руку в карман халата и достал шприц — маленький, с прозрачной жидкостью. Он всадил его мне в шею. Мгновенно — быстрее, чем я успела моргнуть — мир поплыл. Ремни перестали давить. Боль ушла куда-то далеко, превратившись в глухую, не имеющую значения пульсацию. Тело расслабилось — так сильно, что я почувствовала, как пальцы разжимаются сами собой. Кол кричал: — Что с ней?! Уэс кинул шприц в сторону. Шприц звякнул о металлический поднос и упал на пол. А потом Уэс достал сигарету — прямо в операционной, под мигающим светом ламп — и закурил. — Это успокоительное, — сказал он, выпуская дым. — Алиса у нас страдает нервными срывами, проблемами с агрессией и паническими атаками. Кол тупо переспросил: — Чего? Какие нервные срывы? Уэс затянулся. Говорил ровным голосом, будто объяснял необразованному ребёнку прописные истины. — Обострённые вампирские чувства усугубили её психику. Я лишь помог ей. Кол зашипел — зло, с ненавистью, от которой у меня, даже в успокоительном тумане, пробежали мурашки. — Помог? Да это ты её такой сделал, мудила! Уэс выпустил дым в потолок, смотря, как он рассеивается. — Ну не нужно оскорблений, — сказал он спокойно. — Это лишнее, Кол. Ты здесь ещё ничего не понимаешь. Но так и быть, я расскажу тебе. Он потушил сигарету о край стола — прямо на белой эмали, оставив чёрное пятно. — Мы здесь, в Августине, проводим опыты над вампирами ради науки. Знаешь, сколько открытий я уже совершил? Моя голова была в тумане. Но я видела, как челюсть Кола напряглась. Как кулаки сжались так сильно, что, казалось, кожаные ремни лопнут. Вены на его руках вздулись, глаза налились красным — не тем тусклым, привычным красным, а ярким, почти ослепляющим. Уэс, казалось, не замечал этого. Или замечал — и ему было всё равно. — Августин славится своими идеями, — продолжал он тем же ровным тоном. — Мы уже почти сто лет занимаемся этим. Позволяя людям идти вперёд, изучая таких моральных уродов, как вы. Кол усмехнулся. — Кто бы говорил. Уэс посмотрел на часы. Щёлкнул секундной стрелкой. — Что-то я разоткровенничался с тобой, — сказал он. Он достал рацию. Рявкнул в неё: — Где Давид? Из динамика донёсся приглушённый, почтительный голос: — Я уже подхожу, мистер Максфилд. Уэс кивнул сам себе. Убрал рацию в карман. Спустя пару минут дверь операционной распахнулась. Я услышала шаги — уверенные, тяжёлые, неспешные. Каждый шаг отдавался в моей груди глухим, давящим стуком. Я не хотела смотреть. Закрыла глаза. Но они всё равно открылись — сами, против моей воли. В операционную вошёл тот, кого я не хотела видеть. Так же сильно, как Уэса. Может, даже сильнее. Давид. Он вошёл с деловым видом — будто пришёл на совещание, а не в пыточную. Тёмные волосы спадали на лоб, голубые глаза смотрели прямо в душу. Он был красивым — той холодной, опасной красотой, которая не предвещает ничего хорошего. Он надел перчатки. Медленно. С наслаждением. Каждый палец — в отдельности, с лёгким хлопком резины о кожу. — Как же я скучал по тебе, Алиса, — сказал он. Голос мягкий. Почти нежный. Я смотрела на него и не могла дышать. Давид подошёл к моему столу. Остановился рядом. Посмотрел на меня сверху вниз — так, будто я была не человеком, не вампиром, а чем-то меньшим. Экспонатом. Вещью. — Выглядишь… — он сделал паузу, склонив голову к плечу, — потрёпанной. Но это ничего. Мы это исправим. Он перевёл взгляд на Кола. — А это кто? Новый? — Объект 21045, — сказал Уэс из-за его спины. — Первородный. Давид поднял брови. На его лице появилось выражение искреннего, почти детского интереса. — Первородный? — переспросил он. — Интересно. Он подошёл к Колу. Наклонился. Рассматривал его так же, как рассматривал меня — пристально, без капли эмпатии. — Какой практичный материал, — сказал Давид. — Мистер Максфилд, вы балуете меня. Кол прошипел сквозь зубы: — Руки убрал, урод. Давид улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз. — О, у тебя есть характер. Но это ненадолго. Скоро ты забудешь, как тебя зовут. Он повернулся ко мне. — Алиса, — сказал он, — ты не представляешь, как я по тебе скучал. Твоя боль… она такая особенная. Такая чистая. Он провёл пальцем по моей щеке — там, где ещё не засохла кровь. — Помнишь, как в старые добрые времена? А я помню. Я смотрела на него. Внутри всё кричало, но успокоительное держало тело в оцепенении. Я не могла двинуться. Не могла вырваться. Не могла даже закричать. — Отойди от неё, — сказал Кол. Голос низкий, вибрирующий. Давид даже не посмотрел в его сторону. — Мистер Максфилд, — сказал он, — разрешите начать? Уэс кивнул. — Да, Давид. Приступай. Давид повернулся к столу с инструментами. Выбрал скальпель — маленький, острый, блестящий. Повертел его в пальцах, поймал блик света. — С чего бы нам начать, Алиса? — спросил он задумчиво. — Думаю, для начала, уберем осколки из твоего тела, как думаешь? Я смотрела на скальпель. На свои запястья, привязанные к столу. На Кола — который метался в своих ремнях, пытаясь разорвать их, но вербена делала своё дело, не давая ему даже нормально двинуться. На Уэса — который стоял в стороне, сложив руки на груди, и смотрел на происходящее, как на театральную постановку. Давид подошёл ко мне. Наклонился. — Не бойся, — прошептал он. — Я буду аккуратен. Его рука легла на моё предплечье. Скальпель коснулся кожи — холодный, острый, ласковый. И мир снова сузился до одной точки — до лезвия, до боли, до голубых глаз, которые смотрели на меня с чем-то, похожим на любовь. Я замычала от боли. Успокоительное будто притупило всё внутри — оставляя место только обжигающей, раздирающей изнутри агонии. Я не могла кричать — только мычать, сжимая челюсть так сильно, что зубы скрипели, а во рту проступила кровь. Каждый выдох превращался в стон. Каждый вдох — в молитву о том, чтобы это закончилось. Давид ювелирно вырезал осколки из моего тела. Он работал быстро — но без спешки. Каждое движение скальпеля было выверенным, точным, почти любовным. Он разглядывал каждую рану так, будто это единственное, что имело значение в этом мире. Будто моя плоть была произведением искусства, а он — художником, который возвращает шедевру первоначальный вид. Уэс тем временем подошёл к Колу. — А ты, 21045, — сказал он, — станешь моим личным проектом. Я допустил ошибку, посадив вас вместе. Он наклонился к Колу. Уколол его — по всей видимости, вербеной — чтобы ослабить ещё сильнее. Я плохо видела, что он делает с ним. Краем глаза — только силуэт, только движение. Все мои мысли были сосредоточены только на боли и холодных глазах Давида, изучающих меня. Последний осколок вышел из тела с мокрым, тошнотворным звуком. Я закрыла глаза. Тело содрогалось от ощущений — каждое нервное окончание горело, каждая клетка кричала. Металлический стол подо мной стал мокрым от крови — моей крови, которая текла по желобкам, собиралась в лужи, капала на пол. Давид наклонился ко мне. — Мы только начали, Алиса, — сказал он. Он протянул руку к столу, а после поднёс к моим губам рюмку с кровью. Я выпила — не потому что хотела. Потому что знала: если не выпью, раны будут заживать часами. А так — они начнут стягиваться быстрее. Кровь потекла по горлу, и я почувствовала, как плоть медленно, мучительно начинает срастаться. Но сейчас кровь не наслаждала меня. Я понимала: это лишь короткая передышка перед следующей извращённой пыткой Давида. Он отошёл к столу. Что-то записал на бумажку — быстро, не глядя. Потом подошёл к инструментальному столику. Я видела лишь его спину — напряжённые мышцы под белым халатом, которые перекатывались каждый раз, когда он тянулся к чему-то, а потом перекладывал. Он обернулся к Уэсу: — Мистер Максфилд, помните, вы говорили о том, что хотите повысить эффективность лечения при пересадке кожи? Уэс кивнул. Я видела его лицо — спокойное, заинтересованное, будто речь шла о чём-то обыденном. О погоде. О планах на ужин. — Да, — сказал он. — Ещё не было времени заняться этим. Давид удовлетворённо кивнул. Я нервно сглотнула. Он взял со столика несколько скальпелей — маленьких, разных, блестящих. Повертел их в пальцах, выбирая. Подошёл ко мне. — Ну что, милая, — сказал он почти ласково, — поможешь медицине? Я смотрела на него. Не могла сказать ни слова. Кровь пропитала новую одежду настолько сильно, что та почти полностью стала бордовой. Ткань прилипла к телу, к ранам, и каждое движение отдавалось новой вспышкой боли. Давид взял ножницы. Он разрезал мою одежду — быстро, без стеснения, будто сдирал упаковку с подарка. Ткань разошлась с сухим треском, открывая моё тело холодному воздуху операционной. Я осталась совершенно голой. — Так, — приговаривал Давид, — что тут у нас? Он проводил пальцами по моему телу — грубо, без нежности. Периодически надавливал, будто проверял меня. Будто я была куском мяса на рынке, а он — опытным мясником, оценивающим товар. Уэс достал рацию. — Отвезите 21045 в соседнюю операционную, — сказал он. Потом обратился к Давиду: — Я оставлю вас, ты знаешь, что делать. Давид кивнул, не оборачиваясь. Уэс вышел. Дверь закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Давид наклонился со скальпелем к моей руке. И сделал глубокий порез. Меня почти ослепило от боли. Она пришла не сразу — сначала шок, потом пульсация, а потом всё тело взорвалось криком, который я не могла сдержать. Громко. Отчаянно. Так, будто кто-то мог меня услышать. Будто за этими стенами был кто-то, кто пришёл бы на помощь. Но никто не слышал. Кол был без сознания — его быстро вывезли из операционной, и колёса каталке затихли где-то в коридоре. Я осталась одна. Один на один с этим психом. Давид срезал мою кожу живьём. Он работал методично — от плеча к локтю, от локтя к запястью. Полоски кожи отделялись от мышц, и каждая из них уходила в специальную ёмкость с прозрачной жидкостью. Он укладывал их аккуратно, чтобы они не испортились. В глазах темнело. Боль была такой, что сознание пыталось сбежать — уплыть в темноту, где нет ничего. Но Давид не давал мне отключиться. Каждый раз, когда мои веки начинали закрываться, он всаживал скальпель чуть глубже, и боль возвращала меня обратно. Я уже не могла даже кричать. Только хрипеть. Только стонать. Только чувствовать, как слёзы текут по щекам — не от жалости к себе, а от чистой, нечеловеческой боли. Я хотела умереть. Не чтобы спастись. Не чтобы победить. А просто чтобы не чувствовать этого больше. Давида раздражали мои крики. Он процедил сквозь зубы: — Раньше мне нравилось, когда ты кричишь. Но сейчас ты уже утомила меня, Алиса. Замолчи сейчас же. Я закричала ещё громче — назло, из последних сил: — Иди ты на хер, Давид! Он резко остановился. Тишина стала тяжёлой — такой плотной, что её можно было резать ножом. Давид медленно повернул голову. Посмотрел на меня. В его глазах не было гнева. Не было злости. Только холодное, пустое любопытство. А потом он резко всадил скальпель мне в руку — туда, где не было кожи. Где мышцы и сухожилия были обнажены, блестели в ярком свете операционной лампы. Я не закричала. Просто открыла рот — и из него не вырвалось ни звука. Давид наклонился к моему лицу. Его голос стал тихим — таким тихим, что я едва слышала его сквозь звон в ушах. — Я не позволю тебе так разговаривать, — сказал он. — И ты это знаешь. Я слабо улыбнулась. Окровавленными губами. Разбитыми. Почти мёртвыми. — Тогда убей меня, — прошептала я. Давид наклонился ещё ближе. Я чувствовала его дыхание на своём лице — тёплое, спокойное, чужое. — Не переживай, — сказал он. — Это будет лишь временно. Его сильные пальцы легли на мою шею. Повернули. Мир погас — резко, как выключили свет. И я погасла вместе с ним. Но в самой глубине — там, куда не доставала даже эта тьма — я знала: это лишь временно. Он прав. Я вернусь. И боль вернётся вместе со мной. Потому что в Августине не дают умереть. Они дают только страдать. И надеяться. Хотя надежда здесь давно уже стала самой страшной пыткой.