Забудь, как тебя зовут

Первым нарушил молчание Кол. Он поднял брови и спросил с лёгкой насмешкой: — И что ты уставилась на меня? Я села вплотную к решётке, скрестив ноги. Воздух холодил спину через тонкую ткань кофты, но я не обратила внимания. — А ты подумай. Кол слез с кровати. Придвинулся так же близко — чтобы нас разделяла только решётка. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его запах — вампирский, острый, чужой, но уже почти привычный. — О, поведай мне, Алиса, — сказал он с лёгкой насмешкой. Я прошипела: — Откуда Уэс узнал про паническую атаку? Кол усмехнулся. Усмешка вышла не злой — скорее усталой. — Ты думаешь, это я ему рассказал? Серьёзно? Я склонила голову набок. — А больше некому. В этом вся проблема. Кол вскочил на ноги. Теперь он смотрел на меня сверху вниз — высокий, напряжённый, с горящими глазами. — У тебя паранойя, Алиса. Это был не я. Я не знаю, откуда он узнал. Я вскочила вслед за ним. Боль под бинтами немного исказила моё лицо — я почувствовала, как дёрнулась щека, как свело скулу. Но я сразу же сменила эмоцию на гнев. — А мне кажется, что ты просто врёшь! Кол скрестил руки на груди. И откровенно рассмеялся — громко, искренне, будто я сказала нечто нелепое. — И зачем бы я это сделал, по-твоему? Меня раздражала его реакция. Раздражала эта лёгкость, с которой он относился к моим обвинениям. Но какая-то часть меня — та, что ещё не умерла под грузом пыток и предательств — почему-то поверила его словам. Однако ярость была сильнее. Обида на то, что из-за его попытки побега Давид срезал с меня кожу — живьём, полоска за полоской, — была сильнее. Я вцепилась руками в решётку. Глаза загорелись красным. — Да потому что как ты появился — у меня стало слишком много проблем! Кол тоже вцепился в решётку. Наши пальцы почти соприкасались — разделённые только холодным металлом и воздухом. — Ты привыкла никому не доверять, — сказал он тихо. — Это я заметил. Его голос был тихим. Но он так громко отдавался в моих ушах, будто крик. Кол смотрел мне прямо в глаза. Не отводил взгляд. — А ты не хочешь задуматься над тем, — продолжил он, — что, может, твоя психика тоже подводит тебя? Как и все вокруг? Я замерла. Словно кто-то нажал кнопку «пауза» внутри меня. Пальцы медленно разжали решётку. Я всё так же смотрела Колу в глаза — только теперь моё лицо выражало не гнев, а что-то другое. Растерянность. Уязвимость. Я выглядела, скорее, как маленький ребёнок. Кол тяжело выдохнул. — Чёрт, Алиса… Я развернулась и облокотилась спиной о решётку. Медленно сползла по ней на пол. Обхватила колени руками. И начала плакать. Слёзы текли одна за другой — горячие, солёные, бесполезные. Они капали на пока ещё белую одежду, оставляя тёмные пятна. Я не плакала годами. Я забыла, как это делается. Но сейчас — сидя на холодном бетонном полу, прислонившись к решётке, разделявшей меня и единственного, кто не был моим врагом (или всё-таки был?) — я не могла остановиться. Кол сел так же. Прислонился спиной к решётке — с другой стороны. Я почувствовала тепло его спины сквозь металл. И почему-то это тепло не обжигало. Оно было… почти успокаивающим. — Я не хочу быть твоим врагом, — сказал он тихо. — Учитывая, что мы здесь вдвоём. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Раньше здесь было больше вампиров, — сказала я. Кол горько усмехнулся. — Я правда думал, что мы сможем убежать, Алиса. Я не хотел, чтобы… чтобы с тобой делали то, что делали. Я мрачно сказала: — С меня срезали кожу, Кол. Живьём. Я услышала, как он резко обернулся. Металл решётки звякнул. — Что? Я лишь пожала плечами. Мы замолчали. Сидели так — прислонившись спинами друг к другу, разделённые железом, но почему-то более близкие, чем когда-либо прежде. Я перестала на него злиться. Возможно, он правда не хотел. Но уже вышло так, как вышло. Я сидела и думала о словах Кола. О том, что моя психика и правда могла дать сбой. Провести столько лет в заточении, в постоянных пытках… даже будучи вампиром, крыша поедет. Тем более, у меня ведь правда были панические атаки. Правда была агрессия. Правда было нервное истощение. Я привыкла видеть во всех врагов. Потому что всю мою жизнь только враги меня и окружали. Я всегда была сама. Сама с собой. Сама по себе. Ни семьи, ни друзей, ни одной живой души, которой было бы до меня дело. Кол прервал мои раздумья. — Я подслушал, — сказал он неожиданно. — Мой брат продал меня в Августин. Я невольно вздрогнула, оборачиваясь к решётке лицом: — Зачем? Кол развернулся ко мне. Теперь его лицо было близко — решётка между нами, но я видела каждую чёрточку. — Не знаю. Но когда узнаю — он пожалеет, что сделал это со мной. Я зачем-то сказала, сама не понимая почему. — Моя семья тоже предала меня. Кол чуть склонил голову в сторону. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с осторожным интересом. — Маленькая мисс Загадка решила начать открываться? Я фыркнула. — Будешь ерничать — я вообще ничего говорить не буду. Кол поднял руки, будто сдаваясь. — Как скажешь, стерва! Я невольно улыбнулась. Впервые за долгие годы. — Был холодный ноябрь 1829 года, — начала я. — Мне тогда было двадцать четыре года. Кол молчал. Слушал. Я рассказывала, но в памяти это ощущалось так, будто я до сих пор нахожусь в тех воспоминаниях. Будто время не двигалось вперёд, а застыло в том самом дне, с которого всё началось. Моя младшая сестра — Андреа-Луиза — не могла забеременеть от своего мужа. Родители не придумали ничего лучше, чем положить меня под него. Им так нужна была чистая кровь, будто мы были королями. Хотя мы были простой французской аристократией. Я помнила тот день, как вчера. Андреа была так подавлена. Так расстроена. Она ходила по дому, словно тень. А во мне это не вызывало никаких эмоций, кроме глубокого злорадства. Ей всегда доставалось всё самое лучшее. Её любили. Оберегали. Баловали. А ко мне такого отношения никогда не было. И вот — получилось. Я забеременела. Это было так ужасно. Я ненавидела этого ребёнка. Ненавидела родителей. Ненавидела мужа Андреи. Ненавидела всех вокруг. Но это продлилось недолго. Я сидела дома почти всё время, не желая общаться ни с семьёй, ни с другими родственниками, которые так ждали нового человека в этот бренный мир. Холодным январем 1830 года я потеряла ребёнка. Случайно… или специально, это уже не имело значения. Все плакали. Умоляли меня снова лечь в койку к мужу моей сестры. На что я просто убежала из дома. Я помнила холод, пробирающий до костей. Помнила сырые, ледяные подвалы, в которых я сидела — лишь бы меня не привели домой. Домой я вернулась только один раз после той истории. Но я была не готова рассказать Колу — зачем я тогда вернулась. Кол внимательно слушал меня, не перебивая. А я будто погрузилась в транс — заново проживая те события, которые в конечном итоге привели меня сюда. В эту камеру. В эту клетку. В окружение больных уродов, которые называли себя учёными. Он сидел, глядя в пол. Будто осмысливал мой рассказ. — Мне жаль, — сказал он. — Правда. Никто не заслуживает такого. Я спокойно ответила: — Теперь понимаешь, почему я никому не доверяю? Кол посмотрел на меня. — Понимаю, Алиса. Но ты должна понять: я не враг тебе. Я не хочу причинить тебе боль. Я скрестила руки на груди. — Все ищут только выгоду для себя, не более. Когда представится возможность — ты тоже предашь меня, как и все остальные. Если это поможет спасти твою шкуру. Кол ничего не ответил. Только поднял брови — в самом искреннем удивлении, которое я когда-либо видела. Я пожала плечами. Встала. Направилась к кровати. Замоталась в простыню — тонкую, почти прозрачную, которая не спасала от холода, но создавала иллюзию защиты. — Может, ты не такое чудовище, как остальные, — сказала я. — Но пока никто не доказал мне обратное. Кол сидел и смотрел на меня. Изучал каким-то новым взглядом — не так, как раньше. Раньше он смотрел на меня как на добычу. Как на союзника. Как на помеху. А теперь — иначе. Я не знала, что именно изменилось. Но что-то определённо изменилось. Мы стали будто немного ближе, чем были до этого. И это пугало меня сильнее любых пыток. Потому что близость — это уязвимость. А уязвимость — это боль. И я не была уверена, что переживу ещё одну. Кол сказал, нарушая тишину между нами: — Ты просто боишься, вот и всё. Боишься, что можешь почувствовать к кому-то что-то хорошее. Я повернулась к нему лицом. В полумраке камеры его глаза блестели — не красным, а просто живым, человеческим блеском, от которого мне становилось не по себе, потому что он, будто, смотрел в самую душу. — Ты так решил? — спросила я. Кол пожал плечами. Он всё так же сидел на полу. Я видела, как в тусклом свете напрягаются его мышцы — под тонкой тканью больничной одежды перекатывались тугие узлы силы, которую даже вербена не могла подавить до конца. — Мне тысяча лет, Алиса, — сказал он просто. Я закатила глаза. — Давай оставим этот философский диалог на потом, ладно? Нам нет смысла сближаться. Всё равно однажды кого-то из нас не станет. А учитывая, что ты — первородный, первой точно умру я. Кол встал. Посмотрел на меня — укутанную в простыню, сжавшуюся в комок на своей кровати. — Ты должна бороться, — сказал он. — Как бы ты ни сгорала внутри. Ты уже прожила двести лет — это что-то да значит. Я натянула простыню почти до глаз. Чтобы он не увидел моё лицо, искажённое болью. Каждое слово Кола било в самое сердце. Каждый его тон заставлял что-то двигаться глубоко внутри. Что-то, что, казалось, давным-давно умерло. Он видел во мне что-то светлое. Что-то сильное. Либо мне просто так казалось — я не знала. Я никогда не умела отличать правду от вымысла, когда дело касалось меня самой. Кол сказал твёрдым тоном, садясь на кровать, упершись локтями в колени. — Я всё равно выберусь отсюда. И ты выйдешь отсюда со мной — даже если мы не друзья. Я слабо кивнула. Не знала, видел ли Кол это или нет. Закрыла глаза. И впервые за долгое время представила — как вдыхаю свежий воздух. Как тело не ломает от боли. Как разум не затуманен тревогой и паническими атаками. Как я просто живу. А не выживаю. — Утром я резко открыла глаза от крика Кола и звуков борьбы. Видимо, за ним пришли работники Августина. Как и обычно. Как и каждое утро — к кому-то из нас, а иногда и к обоим сразу. Я открыла глаза и увидела, как Кола держали двое. Он вырывался — с такой силой, что они еле удерживали его. Ему удалось ударить одного из них по голове — глухой, тяжёлый звук, от которого у меня заныли зубы. По камере раздался крик: — Убрали руки на хер от меня! Работники метались вокруг него, как назойливые мухи. Пытались обезвредить, но первородная сила Кола была куда мощнее того, что имели работники Августина. Он отшвырнул одного из них — тот врезался в стену и сполз по ней, оставляя кровавый след. Но в конце концов кому-то удалось вколоть в Кола вербену. Он закрыл глаза. Тело обмякло. Сознание ушло — медленно, нехотя, как будто даже вербена не могла справиться с ним до конца. Его быстро погрузили на носилки и вынесли. Я окончательно проснулась. Встала с кровати, чтобы умыться. Но как только моя рука оперлась о край кровати, я почувствовала резкую боль — там, где были бинты. Я зашипела. Одёрнула руку, будто обожглась. Села обратно. Стянула кофту — осторожно, чтобы не задеть повязки. Размотала бинты. Боже мой. Мои руки были похожи на месиво. Куски незаживающей плоти, гной, кровь. Рана не затягивалась — это было… странно. Сколько раз я переживала подобное, раны всегда заживали, как на собаке. За ночь. За два дня. Но не так. Что-то не так. Что-то явно не так. Я вскочила. Натянула кофту — ткань прилипла к ранам, и я закусила губу, чтобы не закричать. Подошла к решётке и стала долбить по ней руками. — Эй! Кто-нибудь! Не знаю, на что я надеялась. Здесь больше любили калечить, чем лечить. Я долбила по решётке до тех пор, пока руки окончательно не заныли от пульсирующей боли. Кровь проступила сквозь бинты, оставляя на металле тёмные отпечатки. На мой шум пришёл один из работников. — Ты чего разоралась, 21001? — спросил он лениво. Я сказала твёрдым голосом, какой не позволяла себе уже очень давно по отношению к работника этой «богадельни»: — Позови Уэса. Работник усмехнулся. — С чего бы? Я задрала рукав уже прилипшей к ранам кофты. Показала ему свои руки — месиво из крови, гноя и незаживающей плоти. — Зови, — сказала я. — Живо. Он оглядел меня с явным отвращением. Поморщился. Потом достал рацию. — Мистер Максфилд, 21001 требует вас. Из динамика донёсся треск эфира. А потом — короткий, спокойный ответ: — Я иду. Так просто? Он просто придёт, потому что я попросила? Работник убрал рацию. — Слышала? Сиди и жди. Он лениво развернулся и пошёл куда-то вглубь коридора. Шаги затихли. Я села на кровать. С удивлением заметила, что на остальном теле всё зажило — как и всегда. Не осталось даже шрамов. Кожа гладкая, чистая, будто ничего не было. А вот руки… Почему так? Что со мной? Уэс подошёл спустя несколько минут. В своём идеальном халате, в очках, как всегда — безупречный. Даже запах от него шёл приятный — какой-то дорогой одеколон, смешанный с антисептиком. — Что у тебя? — спросил он. Я подошла к решётке. Задрала кофту — выше локтя, чтобы он мог видеть. — Что это такое? Уэс оглядел мою руку сквозь прутья. Наклонился ближе. Сдвинул очки на лоб, чтобы лучше видеть. — Чёрт… — сказал он тихо. — Пойдём-ка в процедурную. Там как раз сейчас 21045. Он открыл дверь своим ключом. Я вышла. Без верёвок, пропитанных вербеной. Без кола в спину. Просто пошла за ним — как будто я не была заложницей, а простым пациентом на приёме у врача. Что-то изменилось в последнее время. Но я не понимала, что именно. Не могла поверить, что они пересмотрели своё отношение к заключённым. А особенно — ко мне. Тут было что-то другое, о чём я, скорее всего, никогда не узнаю. Меня завели в процедурный кабинет. Белые стены. Белый потолок. Белый пол. В воздухе пахло кровью, спиртом и чем-то сладковатым — тем самым газом, от которого у меня всегда кружилась голова. На металлическом столе лежал Кол. В одних штанах. Без кофты, без бинтов — его тело было открытым, и я видела всё. Кровь, запёкшуюся на груди и животе. Глубокие порезы, которые ещё не успели затянуться. Следы от уколов — на руках, на шее, на ключицах. Грудь быстро поднималась. Лицо было искажено болью — даже в полубессознательном состоянии он не мог скрыть того, что с ним делали. Белые кроссовки стояли около стола. На них падала кровь — капля за каплей, окрашивая ткань в красный цвет. Я вздрогнула, увидев это своими глазами. Села в кресло. Сжала подлокотники. Уэс махнул рукой в сторону Кола: — Пусть как раз передохнёт, пока я занят тобой. Кол зашипел — зло, с ненавистью: — Отпусти меня, блять! Уэс копался в шкафу с медикаментами, не оборачиваясь. — Боюсь, это невозможно, — сказал он. — Ты сам это знаешь. Он достал какие-то баночки — стеклянные, с тёмными жидкостями. Бинты — чистые, белые, а после подошёл ко мне. — Видимо, наши опыты дали какую-то ошибку, — сказал он. — Так не должно было быть. Я съязвила: — Не надо было срезать с меня кожу. Уэс не ответил. Он грубо схватил мою руку. Пальцы в перчатках впились в плоть — прямо сквозь бинты, разрывая раны ещё больше. Я стиснула зубы. Зажмурилась. Сосчитала до десяти — про себя, чтобы не закричать. Уэс намазал меня чем-то — холодным, жгучим, от чего руки заныли ещё сильнее. А потом быстро замотал их новыми бинтами. Не смотрел на меня. Будто я была не пациентом, а мебелью. Я смотрела на Кола. Он головой показывал мне на стол — там, где лежали скальпели. Металлический поднос. Инструменты. Блестящие, острые. Я догадывалась, что он хочет сделать. Когда вторая рука была замотана, Уэс сказал: — Должно помочь. И последнее… Он начал ходить туда-сюда по кабинету. Искал что-то — перебирал ящики, шуршал бумагами. Идеальный момент. Я незаметно встала. Вампирская природа позволяла мне быть бесшумной. Подошла к столу с инструментами. Схватила скальпель — маленький, острый, с тонким лезвием. Засунула его под бинты на предплечье. Боль пронзила меня — металл впился в незажившую плоть, и я почувствовала, как по руке потекла свежая кровь. Но я терпела. Кол подмигнул мне, от чего я слабо улыбнулась. И начал дёргаться в ремнях. — Тебе не кажется, что на сегодня хватит, а, мудила? — прорычал он. Уэс повернулся к нему. В руках он держал шприц — пустой, с длинной иглой. — Я решу, когда с тебя хватит, 21045, — сказал он спокойно. — Давай лучше проверим мою гипотезу. Он подошёл к Колу. Воткнул иглу в вену на локтевом сгибе — легко, профессионально, почти нежно. Выкачал кровь — тёмную, густую, почти чёрную в тусклом свете. Потом снял иглу со шприца. И повернулся ко мне. — Пей, 21001, — сказал он, протягивая шприц. Я уставилась на него. — Что ты делаешь? Уэс закатил глаза. Схватил меня за лицо — пальцы впились в щёки, разжимая челюсть. Заставил открыть рот. И влил всё содержимое шприца мне в горло. Кровь вампира была совершенно другой по вкусу. Не человеческой. Не тёплой и сладкой — а острой, почти металлической, с привкусом чего-то древнего и опасного. Я проглотила всё до последней капли. И почувствовала силу. Она исходила изнутри — как будто кто-то зажёг огонь в самой глубине моего тела. Раны на руках перестали ныть. Плоть начала стягиваться — быстро, правильно, как и должно было быть с самого начала. Уэс достал рацию. — Доставить 21001 в камеру, — сказал он. Ему уже не было интересно, что со мной. Он полностью переключился на Кола. За своей спиной я услышала крик. Скрип металлического стола. Звуки, от которых кровь стыла в жилах. Я невольно закрыла уши ладонями. Не желала слышать этого. Через пару минут за мной пришли. Меня забрали — чтобы отвезти назад, в камеру. Скальпель приятно грел кожу под бинтами, но я пока не понимала, зачем он Колу. Меня грубо швырнули в камеру. Я быстро спрятала скальпель под матрац — глубоко, чтобы никто не нашёл. Руки ещё ныли от боли. Но я терпела — потому что другого варианта не было. После ночного разговора с Колом внутри будто начало что-то шевелиться. Что-то, что позволяло уступить место чему-то светлому. Оставляя тьму где-то позади. Пусть она и занимала большую часть моей души.