Забудь, как тебя зовут

Кол вернулся только тогда, когда солнце уже зашло за горизонт. Всё это время я нервно ходила туда-сюда по камере, потому что занять себя было абсолютно нечем. Три шага в одну сторону, три — в другую. Снова и снова, пока плитка под ногами не начала казаться мне картой давно забытого пути. Я боялась, что меня куда-то заберут. Но этого не произошло. Видимо, Кол был более интересным экземпляром для изучения. Это одновременно успокаивало и пугало. Кола грубо закинули в камеру, когда я сидела на кровати — по привычке нервно натягивая волосы, скручивая их в тугие жгуты, которые тут же распадались. Кол был в ужасном состоянии. Волосы растрепаны, слиплись от крови в грязные сосульки. Рваная кофта — вся в тёмных пятнах, некоторые уже засохли, некоторые ещё блестели свежей влагой. Руки грязные — в ссадинах, в порезах, в чём-то, о чём я даже не хотела думать. И взгляд. Я знала этот взгляд. Взгляд человека, который прошёл полный круг ада и вернулся оттуда не целиком. Взгляд, в котором нет ничего, кроме пустоты и едва тлеющих углей ярости. Кол смотрел на меня, опершись рукой о холодный пол. Глаза горели — не красным, а каким-то тёмным, глубоким огнём, который не могла потушить даже вербена. Когда работники ушли — когда их шаги затихли в коридоре — Кол спросил одним дыханием: — Взяла? Я кивнула. Подошла ближе к решётке. — Чего он хотел? Кол встал. Едкая боль исказила его лицо, когда он поднимался — каждая мышца, каждая кость, казалось, кричала о том, через что он прошёл. — Лучше тебе не знать, дорогуша, — сказал он. Голос сдавленный, будто каждое слово давалось с трудом. Я понизила голос до шёпота. — Зачем ты попросил взять скальпель? Кол поднял на меня глаза — из-под слипшихся волос, тяжёлые, уставшие, но живые. — Пора выбираться отсюда, Алиса. Я не понимала. — Как тебе поможет маленький скальпель? Кол встал. Шатаясь, положил руку на решётку — и подошёл ко мне вплотную. Так близко, что я могла разглядеть его в полумраке камеры: каждую царапину, каждый синяк, каждую тень под глазами. Он сказал тихо. Но в этом шёпоте было столько обещания, что я почти поверила ему. — Ещё не знаю. Но я знаю, что у нас получится. Я слабо кивнула. Кол сел обратно на кровать. Видимо, его мучала слабость — первородный, тысячелетний вампир, а сейчас он выглядел так, будто его раздавили и собрали заново. Тело упало на койку с громким скрипом каркаса — металл жалобно застонал под его весом. — Ты в порядке? — спросила я. Кол мог лишь кивнуть. И закрыть глаза. Я смотрела на него — на его руки, дрожащие от усталости, на его грудь, которая тяжело вздымалась, на кровь, которая всё ещё сочилась из-под рваной ткани. И решила помочь. Сама не знала зачем. Я достала из-под своего матраца старую одежду — ту самую, которую спрятала несколько дней назад. Когда она была ещё просто грязной, а не изорванной в клочья. Я замочила её под холодной водой в раковине — тряпка стала тяжёлой, мокрой, почти ледяной. Подошла к решётке. Протянула руку. — Возьми, — сказала я. — Станет легче. Кол поднял голову. На его губах заиграла слабая, едва заметная ухмылка. — И давно ты стала такой заботливой? — спросил он. — А как же твои слова, что тебе не нужны друзья? Его глаза горели азартом — даже в этом состоянии, даже на грани истощения, он оставался собой. Тем самым самодовольным, невыносимым, опасным Колом. Я просто просунула тряпку сквозь прутья. — Заткнись и возьми это. Кол улыбнулся уголком рта. Кое-как встал с кровати — я слышала, как хрустнули его суставы — и подошёл к решётке. Взял мокрую тряпку из моих рук. Наши пальцы на секунду соприкоснулись — его были холодными, почти ледяными. Он наклонился вплотную ко мне. Так, что я чувствовала запах его крови — острый, древний, опасный. — Спасибо, Алиса, — сказал он. Как же он произносил моё имя. С лёгкой издевкой — но в этой издевке не было грубости. Скорее… теплота. Почти нежность. Что-то, чему я не знала названия. Да и не хотела знать. Я скрестила руки на груди. Отошла на шаг назад — чтобы решётка снова стала преградой, а не просто железной полосой между нами. Кол снял кофту. Движения были медленными — каждое давалось с трудом. Ткань отлипла от ран, и я увидела, как он закусил губу, чтобы не застонать. Лунный свет падал на его голый торс — испачканный уже запёкшейся кровью. Синяки и раны покрывали рёбра, живот, плечи. Кто-то бил его. Кто-то бил сильно и долго. Но самой страшной была не кровь — а то, как он держался. Словно эта боль была для него привычной. Он провёл тряпкой по рукам, смывая кровь. Медленно, сосредоточенно. Каждое движение — как молитва. А я стояла и разглядывала его. Как идиотка. Я смотрела, как перекатываются мышцы под кожей — сильные, рельефные, почти совершенные. Как напрягаются его брови, когда тряпка касается особенно глубокого пореза. Как волосы падают на лоб — тёмные, спутанные, влажные. Какого чёрта? Я быстро проморгалась. Отвернулась к стене, чувствуя, как щёки начинают гореть. Глупо. Странно. Неправильно. Кол рассмеялся — тихо, хрипло. — Да смотри сколько влезет, — сказал он. Я махнула рукой, не оборачиваясь. — Прости, чёрт. Стояла спиной к нему и слышала, как он встаёт. Как вода капает с тряпки на бетонный пол. Как его босые ноги шуршат по плитке, приближаясь к решётке. — Алиса, — сказал он. Я обернулась. Кол протянул тряпку обратно — мокрую, теперь уже бурую от его крови. — Спасибо, что помогла, — повторил он. Я взяла тряпку. Наши пальцы снова соприкоснулись — и я невольно вздрогнула. Кожа на коже — холодная, чужая, но почему-то не отталкивающая. Да что со мной такое? Это просто Кол. Первородный вампир, который пытался меня убить в первую же ночь. Который хочет сбежать отсюда и которому я нужна только как союзник — временный, удобный, полезный. Мы даже не друзья. Я произносила эти слова в своей голове снова и снова. Пыталась убедить себя в том, что я до сих пор ни в ком не нуждаюсь. Что годы одиночества и предательств научили меня одному: никого не подпускать близко. Никогда. Я понесла тряпку к раковине — промыть её, отжать, положить сушиться. Краем глаза заметила, что Кол стоит и смотрит на меня. Всё так же — с голым торсом, с мокрыми волосами, с этим странным выражением на лице, которое я не могла прочитать. Я повернулась. — Ну и чего ты уставился? — спросила я. Он ухмыльнулся. Покачал головой. — Да так. И лёг на кровать, укрываясь простынёй. Быстро — как будто разговор был закончен, как будто то, что только что произошло между нами, не имело никакого значения. А я так и стояла с тряпкой в руке, глядя на него. Не понимая, что вообще происходит. Внутри меня что-то менялось. Медленно, незаметно, как трещина в стене — сначала тонкая, почти невидимая, а потом всё глубже и глубже, пока однажды стена не рухнет. Я боялась этого дня. Но всё больше начинала думать, что он неизбежен. — Ночью я долго не могла уснуть. Казалось, будто на меня давит что-то очень тяжёлое — непривычное, странное, неправильное. Я прокручивала в голове снова и снова то, что было вечером. Каждое движение. Каждое слово. Каждый взгляд Кола, когда он смотрел на меня через решётку, мокрый, уставший, почти сломленный. Я не могла найти объяснения своему поведению. Зачем я помогла ему? Зачем подошла к решётке первой? Зачем смотрела на него так, будто он был чем-то большим, чем просто сосед по камере? Я тяжело выдохнула, глядя в обшарпанный потолок. Будто в этих трещинках были ответы на все мои вопросы. Будто где-то между слоями старой краски и бетона пряталась истина, которую я никак не могла разглядеть. Я ворочалась — с боку на бок, с живота на спину. Пыталась найти удобную позу, но всё было не то. Простыня то спадала, то натягивалась так, что душила. Подушка казалась то слишком твёрдой, то слишком мягкой. Всё раздражало. Я села. Завернулась в простыню — плотнее, как в кокон. Глаза быстро привыкли к лунному свету, который пробивался сквозь маленькое зарешеченное окно под самым потолком. Я смотрела куда-то перед собой, невидящим взглядом. Думала о том, как Кол собирается сбежать. Мысли лихорадочно перебирали все возможные варианты. Взломать решётку — невозможно. Убить охрану — слишком рискованно, в прошлый раз это привело только к большему аду. Подкопать — бетон, подвал, никаких шансов. Но потом я вспомнила. Один раз в году Уэс устраивал собрание с теми, кто финансировал Августин. Люди в дорогих костюмах, с гладкими лицами и пустыми глазами. Они приезжали в особняк наверху — туда, где воздух не пах вербеной и кровью. Нас выводили как домашних питомцев. Чтобы показать, что их деньги были вложены не напрасно. Уэс выводил нас голодными, грязными, униженными. Последние пару лет я была одна — последний вампир, которого ещё можно было показать. Видимо, инвесторы не знали, что остальные уже были давно мертвы, и что все деньги идут на мои пытки. Это всегда было так унизительно — стоять в клетке, как зверь в зоопарке, пока люди громко обсуждают тебя, тычут пальцами, называют чудовищем. Будто они были лучше. Я резко села на кровати. В голове стучала только одна мысль. Это будет единственным шансом выбраться отсюда. Кол тихо сказал из темноты: — Не спится, мышонок? Я быстро подползла к решётке. Цепляясь пальцами за холодный металл — как за последнюю надежду, которая могла оборваться в любую секунду. — Я знаю, когда мы попробуем сбежать, — прошептала я. Кол повернул голову ко мне. Секунда тишины — а потом он сел на полу и придвинулся к решётке так же близко, как и я. Чтобы я могла сказать ему о своём плане — тихо, без свидетелей. — Раз в год, — начала я, понижая голос до самого краешка слышимости, — нас выводят отсюда. В клетке, но выводят. Наверх, там какой-то особняк. Уэс устраивает приёмы для своих инвесторов. Показывает им, на что уходят деньги. Кол склонил голову к плечу. В лунном свете его глаза блестели — внимательные, острые, цепкие. — И как ты хочешь, чтобы мы выбрались из клетки? Я пожала плечами. Пожала — и тут же пожалела: под бинтами заныли раны. Не так сильно, как вчера, но боль всё ещё отзывалась где-то внутри. — Не знаю… Но это будет единственным шансом. Второй раз пытаться сбежать не будет. Ты помнишь, чего нам это стоило. Кол внимательно слушал меня. Его лицо было серьёзным — без обычной насмешки, без самодовольной ухмылки. А потом он заулыбался. — Удивительно, — сказал он. Я тупо переспросила: — Чего? Кол наклонился ко мне. Так близко — почти что в мои губы. Я чувствовала его дыхание — тёплое, ровное, живое. — В тебе появилась надежда, — сказал он тихо. — Ты думаешь о том, как сбежать. Ты пытаешься что-то придумать. Я смотрела на него как полная дура. — И? Кол рассмеялся — тихо, почти беззвучно, одним дыханием. — И ничего, Алиса. Ладно, я подумаю над этим. Он откинулся назад. Облокотился руками о холодный пол, запрокинул голову к потолку. — Нам бы, конечно, украсть ещё что-нибудь, — задумчиво сказал он. — Но это может быть опасно… Я сидела и смотрела на Кола. Тоже пыталась думать. Пыталась представить, как мы выбираемся из клетки посреди напыщенных богачей. Как бежим по коридорам особняка. Как врываемся в ночь — свободные, живые, целые. Но картинка не складывалась. — Мне нужна кровь, — сказала я. — Я очень слабая. Максимум на что у меня хватает сил — ходить по камере туда-сюда. Кол посмотрел на меня. Волосы упали на его лоб — тёмные, спутанные, почти чёрные в лунном свете. — И что ты предлагаешь? — То, что дают здесь, — очень мало. Кол кивнул. Спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном. О погоде. О том, что будет на завтрак. — Значит, я отдам тебе свою порцию, — сказал он. — И всё. Я уставилась на него. — Что за благотворительность? В честь чего? Кол поднял брови в немом вопросе. Я сделала то же самое — подняла брови, повторила его лицо, не понимая, что происходит. Он снова наклонился к решётке. Теперь его лицо было совсем близко — так, что я видела каждую царапину, каждый синяк, каждую родинку. — Я просто не люблю, когда кто-то издевается над красивыми девушками, — сказал он. — Такой ответ тебя устроит? Мои щёки вспыхнули. Я почувствовала, как жар поднимается от шеи к лицу, как кровь приливает к щекам, делая их горячими. Я сузила глаза — но ничего не ответила. Не могла. Слова застряли где-то в горле. Кол ухмыльнулся — этой своей ухмылкой, одновременно наглой и почти нежной. — Давай продолжим завтра, — сказал он. Я кивнула. Поднялась с пола. Ноги слегка подкашивались — то ли от слабости, то ли от чего-то другого, чего я не хотела себе признавать. Кол сел на кровать. Приложил указательный палец к губам — как бы приказывая молчать. Я кивнула снова — понимаю, не дура. Я укрылась простынёй, натянув её до самого подбородка. Глядела на Кола — он лежал напротив, на своей кровати, тоже укутанный в тонкую ткань. Лунный свет падал на его лицо, высвечивая скулы, подбородок, губы. Так мы пролежали какое-то время. Тишина. Только дыхание — моё и его. Только стук сердец — быстрый у меня, медленный, спокойный у него. Глядя друг на друга в лунном полумраке. И было в этом что-то… непривычное. Но приятное. И это пугало меня. Потому что приятное в Августине всегда заканчивалось болью. Всегда. Без исключений. Но почему-то сейчас — глядя в его глаза, слыша его дыхание, чувствуя, что между нами стало что-то большее, чем просто решётка и общая ненависть к нашим мучителям — я не могла заставить себя отвернуться.