Наша последняя весна

Проснулась она от холода. Не от того пронизывающего, могильного холода, что пробирал до костей на бетонном полу санатория, а от обычного, почти домашнего – печка за ночь прогорела, и тёплый воздух, скопившийся под одеялом, теперь смешивался с сыростью, сочившейся от стен. Иллария открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в дощатый потолок, по которому плясали бледные, размытые тени. Светало. Серый, разбавленный туманом свет просачивался сквозь щели в занавешенных мешковиной окнах, ложился на пол неровными полосами, выхватывал из полумрака детали: край стола, спинку стула с висящим на ней пальто, тёмный силуэт креста над дверью. Она медленно села, кутаясь в одеяло. Тело ныло – каждая мышца, каждый сустав напоминали о вчерашнем спуске, о падениях, о часах, проведённых на ногах без обуви. Ступни саднили, особенно там, где тонкая кожа стёрлась о камни и корни. Иллария вытянула ноги из-под одеяла и осмотрела их в тусклом утреннем свете. Грязные, в разводах засохшей глины, с мелкими царапинами и парой начинающихся синяков. Шерстяные носки, которые он дал ей в санатории, теперь больше напоминали бесформенные комья свалявшейся шерсти – серые, мокрые насквозь, пропитанные лесной грязью и травяным соком. Она перевела взгляд на кровать. Мужчина лежал на спине, закинув одну руку за голову, вторая покоилась на груди. Глаза его были закрыты, дыхание – ровное, глубокое, но что-то в его позе, в слишком аккуратном, слишком контролируемом положении тела подсказывало, что он не спит. То ли проснулся раньше неё, то ли вообще не спал – просто лежал, глядя в потолок, и ждал, пока она очнётся. Иллария не стала проверять свою догадку. Вместо этого она медленно, стараясь не шуметь, поднялась с пола, сложила одеяло – аккуратно, как умела, – и положила его на край кровати, подальше от него. Ткань была грубой, серой, и теперь на ней отчётливо виднелись грязные разводы – следы её вчерашнего состояния. Класть это на кровать было, наверное, не самой удачной идеей, но оставлять на полу, где она спала, тоже казалось неправильным. Мужчина не шевельнулся. В доме было зябко. Печка остыла, и сырой воздух снова брал своё, пробирался под мокрое платье, лип к коже. Иллария обхватила себя руками и подошла к окну, отодвинула край мешковины. За окном расстилалась всё та же поляна, заросшая жухлой травой, а за ней – стена леса, тёмного, неподвижного, укутанного остатками ночного тумана. Небо над лесом было серым, низким, без единого просвета. Утро в Ладаре выглядело точно так же, как вечер, как день, как, наверное, любое другое время суток в этом городе, – приглушённым, размытым, будто кто-то накрыл мир марлей. За спиной скрипнула кровать. Иллария обернулась. Мужчина сидел на краю, опустив босые ноги на пол, и смотрел на неё – без сонной мути в глазах, ясным, холодным взглядом человека, который проснулся мгновенно и уже всё оценил. Тёмные волосы его были растрёпаны после сна, и он, заметив это, провёл по ним рукой – медленно, словно даже это простое действие требовало усилия в такой обстановке. — Проснулись, — произнёс он. Не вопрос. Констатация. — Да, — ответила она, и собственный голос показался ей хриплым и чужим. — Давно вы не спите? — Достаточно. — Он наклонился, взял с пола ботинки и начал обуваться – всё с той же аккуратной, выверенной медлительностью, словно каждое действие заслуживало отдельного внимания. — Здесь тишина странная. В городе я привык, что даже ночью что-то происходит: машины, голоса за стеной, сирены где-то вдалеке. А тут – ничего. Как будто всё вымерло. Непривычно. Он зашнуровал ботинки, поднялся, подошёл к столу. Взял кружку, плеснул в неё воды из бидона, сделал глоток и едва заметно поморщился. — Вода здесь с привкусом, — заметил он, ставя кружку обратно. — Железом отдаёт. То ли трубы старые, то ли с источником что-то. Впрочем, какая разница. — Он обернулся к ней. — Город в той стороне. Минут сорок пешком, если не застревать в грязи. Дорога там наезженная, грунтовая, но после дождей – месиво. В вашем положении это будет неудобно. Иллария опустила глаза на свои ноги. Грязные, исцарапанные ступни, мокрые носки, которые уже не спасали ни от холода, ни от острых камней. Она стянула их – ткань отходила с трудом, липла к коже, – и осталась босиком на холодном дощатом полу. Носки она аккуратно положила поверх свёрнутого одеяла. Толку от них всё равно уже не было. Мужчина наблюдал за ней молча. Потом подошёл к печке, наклонился и вытащил из-за неё что-то, чего она вчера не заметила, – пару старых, стоптанных башмаков из грубой кожи, явно не его размера. Он повертел один в руках, словно сомневаясь, стоит ли вообще это предлагать, и бросил их на пол перед ней. — Старуха, у которой я снимаю эту хибару, оставила. Сказала – пригодятся. Видимо, предвидела, что мне придётся тащить сюда кого-то босого. Размер, скорее всего, не ваш, но выбирать не из чего. Башмаки были неказистыми – кожа потрескалась, шнурки заменены обрывками верёвки, подошва стёрта почти до дыр. Но это была обувь. Иллария наклонилась, взяла их в руки. Они были тяжёлыми, грубыми, пахли старой кожей и плесенью. Она присела на край стула и начала натягивать их на босые ноги. Кожа изнутри была жёсткой, швы впивались в пальцы, пяткам было тесно и неудобно. Она затянула верёвочные шнурки как могла туго и встала, пробуя сделать шаг. Подошва почти не гнулась, и каждый шаг отдавался в ступнях глухой болью, но это было терпимо. По крайней мере, она больше не чувствовала каждый камешек под ногой. — Спасибо, — сказала она, выпрямляясь. Он кивнул – коротко, без лишних слов, – и отвернулся к столу. Взял блокнот, сунул в карман пальто, проверил спички. Потом надел пальто, застегнул его всё с той же неторопливой аккуратностью, поправил воротник и одёрнул рукава. — Идёмте, — сказал он, направляясь к двери. — Чем раньше вы окажетесь в городе, тем раньше я смогу заняться тем, ради чего сюда приехал. А вы, надеюсь, найдёте кого-то, кто вас узнает. Иллария двинулась за ним. У порога она на мгновение задержалась, снова взглянула на крест над проёмом. В утреннем свете он казался ещё более старым, ещё более потрескавшимся. Тень его лежала на стене – неподвижная, чёткая, как вырезанная из чёрной бумаги. — Вы идёте? — раздалось снаружи. Она перешагнула порог и вышла на поляну. Утро встретило их всё той же сыростью, всё тем же туманом, который теперь, после ночи, стал чуть прозрачнее, но не исчез. Трава под ногами была мокрой, с неё срывались тяжёлые капли, падали на башмаки, на подол платья. Лес вокруг стоял тёмный, молчаливый, и только где-то в глубине, едва слышно, перекликались птицы – те же гортанные, низкие голоса, что она слышала ночью. Мужчина уже шёл через поляну, не оборачиваясь, и Иллария двинулась за ним. Башмаки были неудобными, но терпимыми – по крайней мере, она больше не чувствовала каждый камешек и каждый корень под ногами. Они обогнули дом и вышли на узкую, едва заметную тропу, которая вела в сторону, противоположную той, откуда они пришли вчера. Тропа была глинистой, скользкой, с глубокими колеями, заполненными мутной водой. Идти приходилось осторожно, выбирая места посуше, но мужчина шагал впереди широко, уверенно, не глядя под ноги, и ей ничего не оставалось, как поспевать. Лес постепенно редел. Деревья становились ниже, между ними появлялись просветы, и вскоре тропа вывела их на открытое пространство – пологий склон, поросший всё той же жухлой травой, спускающийся вниз, в долину. И там, внизу, в серой дымке утреннего тумана, лежал Ладарь. Отсюда, с высоты, город казался больше, чем со склона у санатория. Тёмные крыши домов теснились друг к другу, образуя неровный, ломаный узор улиц, который угадывался даже на расстоянии. В центре возвышалась колокольня – невысокая, приземистая, с тёмным крестом на верхушке, – а чуть поодаль виднелось что-то вроде административного здания или школы, двухэтажное, с облупившейся штукатуркой. По окраинам жались к земле приземистые домики с покосившимися заборами и палисадниками, в которых темнели голые кусты. Над городом висел дым – не густой, а лёгкий, сизый, поднимающийся из нескольких труб и тут же растворяющийся в тумане. Иллария остановилась, глядя вниз. Что-то в этом городе было неправильное – не пугающее, но тревожащее, как нота, взятая чуть ниже, чем нужно. Может быть, дело было в тишине. Даже отсюда, с холма, город казался беззвучным – ни лая собак, ни голосов, ни стука колёс. Только дым и тёмные крыши, и крест над колокольней, и туман, который не уходил даже днём. Мужчина остановился в нескольких шагах впереди, тоже глядя на город. Лицо его было непроницаемым, но что-то в том, как он стоял – чуть напряжённо, подавшись вперёд, – выдавало интерес. Не праздное любопытство, а холодный, профессиональный интерес человека, который приехал сюда с определённой целью. — Ладарь, — произнёс он негромко, будто пробуя слово на вкус. — Когда мне впервые показали это место на карте, я подумал, что оно ничем не отличается от десятков таких же. Маленький город, затерянный между холмами, живёт своей жизнью, никому не интересной. Но теперь... — Он сделал паузу. — Теперь я уже не так уверен, что мой работодатель ошибся, отправляя меня сюда. Он обернулся к ней. — Идёмте. До больницы ещё минут двадцать, а я бы предпочёл не промокнуть окончательно. Он двинулся вниз по склону, и Иллария последовала за ним. Башмаки скользили по мокрой траве, несколько раз она едва не упала, хватаясь за воздух, но удерживалась и шла дальше. Город впереди становился всё ближе, всё отчётливее проступали детали: покосившийся забор крайнего дома, тёмный силуэт собачьей будки, поленница дров у крыльца. И тишина. Глубокая, вязкая тишина, которая не рассеивалась даже здесь, почти у самых окраин. Где-то вдалеке, со стороны колокольни, раздался низкий, протяжный удар колокола. Один. Второй. Третий. Звук плыл над городом, над холмами, над лесом – тяжёлый, густой, как мёд. Иллария вздрогнула. Мужчина впереди на мгновение замедлил шаг, но не обернулся. — Звонят, — сказал он негромко. — Интересно, по какому поводу. Они продолжали спускаться. Город ждал. *** Они вошли в Ладарь не через главную дорогу, а словно просочились сквозь щель между покосившимся забором и зарослями сухого бурьяна. Иллария не сразу поняла, что это уже город – настолько безжизненной и призрачной казалась эта окраина. Дома здесь стояли редко, вразброс, будто их строили без плана, повинуясь какой-то своей, нечеловеческой логике. Некоторые совсем ветхие, с провалившимися крышами и заколоченными окнами, другие – на удивление крепкие, но такие же молчаливые, с наглухо закрытыми ставнями и поленницами у крыльца, которые выглядели так, будто их сложили много лет назад и с тех пор не трогали. Запах ударил в нос сразу, как только они миновали первый покосившийся забор. Сложный, многослойный, он словно рассказывал историю этого места без слов. Сырость – вездесущая, знакомая уже, въевшаяся в каждую щель. Дым – сладковатый, торфяной, непохожий на обычный печной. Что-то кислое, напоминающее запах старых погребов, где хранят соленья и овощи. И ещё – едва уловимая, но настойчивая нотка ладана, которая появлялась и исчезала, словно кто-то только что прошёл мимо с кадилом. Улица, по которой они шли, была вымощена булыжником, но камни так плотно заросли серым мхом и втоптанной грязью, что местами напоминали просто неровную земляную дорогу. Вдоль неё тянулись дома – в основном деревянные, почерневшие от времени и сырости, с резными наличниками, которые когда-то, наверное, были гордостью хозяев, а теперь облупились и потемнели до неузнаваемости. Кое-где на подоконниках стояли горшки с геранью, но цветы в них были чахлыми, с пожухлыми листьями, будто им не хватало ни света, ни тепла, ни желания расти. Иллария шла чуть позади мужчины, стараясь не отставать, и смотрела по сторонам. Город казался не просто тихим – он казался затаившимся. Ни одного открытого окна. Ни одной фигуры на крыльце. Даже собаки не лаяли. Только однажды, когда они проходили мимо особенно мрачного дома с покосившимся палисадником, Иллария заметила старуху, сидевшую на лавке у входа. Та была такой неподвижной, что поначалу Иллария приняла её за свёрток тряпья или забытую куклу. Старуха сидела, сложив руки на коленях, и смотрела прямо перед собой – не на улицу, не на прохожих, а в какую-то свою, внутреннюю пустоту. Её лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало кору старого дерева, а глаза – светлые, почти бесцветные – не мигали. Иллария поёжилась и отвела взгляд. Мужчина шагал впереди, не оглядываясь. Он, казалось, вообще не замечал города – или делал вид, что не замечает. Его спина была прямой, шаг – уверенным, и в этой уверенности сквозило что-то почти вызывающее. Человек, который не хочет здесь находиться, но вынужден. Человек, который выполняет работу. На первом же перекрёстке – узком, зажатом между двумя глухими стенами, – он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Больница дальше по этой улице, ближе к центру. Двухэтажное здание, крыша зелёная, краска облупилась – не ошибётесь. Он уже собирался идти дальше, в другую сторону, когда Иллария, неожиданно для самой себя, окликнула его: — Подождите. Он остановился, но не обернулся. Только чуть повернул голову, обозначая, что слушает. — Мы встретимся потом? – спросила она, и собственный голос показался ей слишком тонким, слишком неуверенным. – Я не знаю города. Я не знаю, куда идти после больницы. Вы единственный... — Я не ваш проводник, – перебил он ровно, без злобы, но и без тени тепла. – У меня здесь свои дела. Если понадоблюсь – найдёте. Город маленький. И он ушёл – широким, размашистым шагом, не прощаясь, не обещая, не оставляя ей ничего, кроме этой холодной, равнодушной фразы. Иллария проводила его взглядом, пока тёмная фигура не скрылась за поворотом, и осталась стоять одна посреди пустой улицы, под серым, низким небом, в окружении молчаливых домов. Больница действительно нашлась быстро – двухэтажное здание с облупившейся зелёной краской на крыше, как он и сказал. Крыльцо было покосившимся, ступени стёртыми, а дверь – тяжёлой, обитой потрескавшимся дерматином, – открывалась с неохотным, низким скрипом. Внутри пахло карболкой, сыростью и чем-то ещё – неуловимым, больничным, от чего сразу становилось не по себе. Вестибюль был пуст. Только за обшарпанным столом, заваленным какими-то бумагами и старыми журналами, сидела пожилая женщина в несвежем белом халате и вязала. Спицы мелькали в её руках с размеренной, почти механической скоростью, а сама она, казалось, не замечала ничего вокруг. На появление Илларии она подняла глаза – светлые, водянистые, совершенно равнодушные, – окинула её взглядом и снова опустила к вязанию. — Вы к кому? – спросила она без всякого интереса. — Мне нужен врач, – ответила Иллария, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я потеряла память. Очнулась в заброшенном санатории. Мне сказали, здесь могут помочь. Женщина вздохнула – тяжело, обречённо, как вздыхают люди, которые слышали эту просьбу сотни раз и знают, что ничем хорошим она не кончится, – и отложила вязание. — Идите за мной. Доктор сегодня один, но он вас примет. Хотя... – она снова окинула Илларию взглядом, задержавшись на стоптанных башмаках, грязном подоле платья, спутанных волосах, – не знаю, чем он вам поможет. У нас тут и здоровые-то не задерживаются. Она развернулась и пошла по длинному, тускло освещённому коридору, не проверяя, идёт ли Иллария следом. Коридор был узким, с высоким потолком и стенами, выкрашенными в бледно-зелёный, больничный цвет, который местами облупился, обнажая серую штукатурку. На стенах висели старые, выцветшие плакаты о вреде курения и пользе прививок, и Иллария поймала себя на том, что разглядывает их, лишь бы не думать о том, куда и зачем она идёт. Врач оказался пожилым мужчиной с усталыми, покрасневшими глазами и жёлтыми от табака пальцами. Он сидел в крошечном кабинете, заставленном шкафами с медицинскими картами и какими-то допотопными приборами, и, когда Иллария вошла, даже не поднял головы – только кивнул на стул напротив и продолжал что-то писать в толстой, потрёпанной тетради. — Садитесь. Жалобы? Иллария села, обхватив себя руками, и попыталась объяснить. Что очнулась в заброшенном санатории. Что не помнит ничего – ни кто она, ни откуда, ни как там оказалась. Что на запястьях синяки, а на теле – царапины, но она не знает, откуда они. Что ей страшно, холодно и непонятно, что делать дальше. Врач слушал молча, не перебивая, и только когда она закончила, поднял на неё глаза. Взгляд у него был усталый, но не злой – просто взгляд человека, который видел слишком много и уже ничему не удивляется. — Раздевайтесь до пояса, – сказал он. – Посмотрим, что у вас там. Осмотр был коротким и безразличным. Он проверил рефлексы, послушал сердце, заглянул в зрачки, пощупал пульс, осмотрел синяки и царапины. Потом сел обратно за стол, взял свою тетрадь, что-то в ней черкнул и, не глядя на Илларию, произнёс: — Физически вы здоровы. Синяки, царапины – ничего серьёзного, заживёт. Амнезия... – Он развёл руками. – Это не по моей части. Я могу дать вам направление в областную больницу, но это в другом городе. Добираться долго, дорого, а у вас, я так понимаю, ни денег, ни документов. Иллария покачала головой. — Тогда остаётся только ждать. Иногда память возвращается сама. Иногда – нет. Советую вам найти кого-то, кто вас узнает. Город у нас маленький, все друг друга знают. Если вы местная – вас опознают. Если нет... – Он не договорил, но Иллария и так поняла. Она вышла из больницы с тем же, с чем вошла. Пустота в голове никуда не делась. Ответов не прибавилось. Улица встретила её всё той же тишиной, всё тем же серым светом, и Иллария, постояв немного на крыльце, просто пошла вперёд – сама не зная, куда и зачем. Она брела по пустым улицам, сворачивая то в один переулок, то в другой, пока не оказалась в совсем уж безлюдном месте – между двумя покосившимися заборами, за которыми виднелись заросшие бурьяном дворы и какие-то ржавые остовы то ли телег, то ли старых станков. Здесь было особенно тихо – даже ветер, казалось, обходил это место стороной. И вдруг она услышала голос. — Девонька. Девонька, подойди. Голос был тихим, скрипучим, как старая дверь, которую давно не смазывали. Иллария обернулась и увидела её. На крыльце одного из домов – низкого, приземистого, с тёмными окнами – стояла старуха. Маленькая, сгорбленная, в тёмном платке, из-под которого выбивались редкие седые пряди. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и смотрели они не на Илларию, а словно сквозь неё – в какую-то точку за её спиной, где ничего не было. Но в этом взгляде не чувствовалось угрозы. Скорее – странное, почти материнское внимание. — Вы мне? – спросила Иллария, останавливаясь. — Тебе, тебе, – закивала старуха. – Замёрзла, поди. Грязная вся, хоть и в чистом. Иди в дом, обогрейся. У меня чай есть, тёплый. И одежда найдётся – негоже такой молодой да красивой в чужом ходить. Иллария замялась. Что-то в этой старухе было необычное – не пугающее, но странное. Слишком пристальный взгляд для человека, который смотрит в пустоту. Слишком уверенный тон для случайной встречи. Словно она ждала. Словно знала, что Иллария пройдёт именно здесь, именно сейчас. Но холод и усталость взяли своё, и Иллария, поколебавшись, кивнула. Внутри дом оказался крошечным – одна комната, и та заставленная так, что повернуться было негде. Но поражало не это. Каждый свободный клочок стены был увешан иконами. Старыми, тёмными, в потрескавшихся окладах, с ликами святых, которые глядели строго, отстранённо, почти осуждающе. Перед иконами горели лампады – их было так много, что воздух в комнате казался густым, маслянистым, пропитанным запахом воска и ладана. В углу, над дверью, висел большой деревянный крест – грубый, потемневший от времени, с вырезанными на концах буквами, которые Иллария не смогла разобрать. На подоконнике лежали высохшие веточки вербы, перевязанные выцветшими ленточками, и какие-то тряпичные узелки. На столе, застеленном кружевной скатертью, лежала старая Библия с потускневшим золотым обрезом и стояла глиняная миска с чем-то, похожим на засохшие ягоды. Старуха, не обращая внимания на её оцепенение, прошла в угол, где стоял старый, окованный железом сундук, подняла тяжёлую крышку и начала в нём рыться, что-то бормоча себе под нос. Через минуту она выпрямилась, держа в руках длинную белую рубаху – простую, без украшений, из грубого, но мягкого льна, чистую и пахнущую сушёными травами. — На, переоденься, – сказала она, протягивая рубаху Илларии. – Своё сними. Оно уже никуда не годится. Иллария взяла рубаху. Ткань была приятной на ощупь – плотной, но мягкой, и от неё действительно пахло чем-то летним, луговым, совершенно не вязавшимся с этим тёмным, пропахшим ладаном домом. Старуха отвернулась к печке, загремела чайником, и Иллария, быстро стянув с себя грязное платье, надела рубаху. Та села на ней свободно, почти до щиколоток, и была удивительно удобной – словно сшитой специально для неё. Она затянула поясок на талии и невольно почувствовала себя иначе. Чище. Спокойнее. Будто вместе с грязной одеждой сняла с себя что-то ещё – какую-то липкую, невидимую плёнку, которая мешала дышать. Старуха обернулась, окинула её взглядом и удовлетворённо кивнула. — Вот. Другое дело. Теперь хоть на человека похожа. Садись, чай пить будем. Она разлила по кружкам тёмный, густой напиток, пахнущий травами и чем-то сладковатым, и села напротив, сложив руки на коленях. Иллария сделала глоток – чай был горьковатым, с незнакомым, терпким привкусом, – и приготовилась слушать. Потому что чувствовала: сейчас старуха скажет что-то важное. Что-то, ради чего она её позвала. — Ты не помнишь ничего, – произнесла старуха негромко, глядя не на Илларию, а в свою кружку. – Это хорошо. Иногда помнить – хуже. Иногда лучше начинать с чистого листа. Она помолчала, словно подбирая слова. — Но кое-что ты должна знать. И кое-что – хранить. Она встала, снова подошла к сундуку и, порывшись, вытащила оттуда маленький свёрток – тряпицу, перевязанную выцветшей тесьмой. Вернулась к столу и положила свёрток перед Илларией. — Открой. Это твоё. Всегда было твоим. Я просто хранила. Иллария развернула тряпицу. Внутри лежал браслет – тонкий, из тёмного, почти чёрного металла, с несколькими необработанными камнями бледно-фиолетового цвета. Аметисты. Они были холодными на ощупь и странно тяжёлыми для своего размера. Иллария взяла браслет в руки, и по коже пробежал странный, едва уловимый ток – не неприятный, но тревожный, словно сама вещь узнала её. — Носи, – сказала старуха. – Не снимай. Особенно здесь. Особенно сейчас. — Откуда он у вас? – спросила Иллария, поднимая глаза. – Почему вы говорите, что он мой? Я вас не помню. Я вообще ничего не помню. Старуха посмотрела на неё – впервые за всё время прямо, не сквозь, а в глаза, – и в её взгляде промелькнуло что-то, чего Иллария не ожидала. Не жалость. Не участие. Скорее – узнавание. Глубокое, древнее, как сама эта комната с иконами и лампадами. — Потому что я тебя помню, – ответила она тихо. – А ты меня – нет. И это хорошо. Значит, у тебя ещё есть время. Она поднялась и направилась к двери, давая понять, что разговор окончен. — Иди теперь. Тебе ещё многое предстоит. И не бойся. Ты не одна в этом городе. Даже если кажется, что одна. Иллария надела браслет на запястье. Он сел идеально, будто всегда там был, и холод металла быстро сменился теплом её кожи. Она поднялась, хотела спросить ещё что-то – кто эта старуха, откуда она её знает, что значит «у тебя ещё есть время», – но та уже стояла у двери, держась за ручку, и лицо её было закрытым, непроницаемым, как у всех в этом городе. — Спасибо, – сказала Иллария, перешагивая порог. – За одежду. За чай. За всё. Старуха ничего не ответила, только кивнула и закрыла за ней дверь. Иллария вышла на улицу и глубоко вдохнула сырой, прохладный воздух. На душе было странно: тревога, смешанная с непонятным, почти неуместным спокойствием. Она не поняла и половины из того, что произошло в этом доме, но чувствовала – в этом городе есть не только страх и пустота. Есть что-то ещё. Что-то, что, возможно, на её стороне. Она сделала несколько шагов по улице, как вдруг сбоку, из тёмного переулка, выскочила женщина. Немолодая, в тёмном платке, повязанном по-деревенски, под самые брови, с лицом, перекошенным от злобы и горя одновременно. Она вцепилась в рукав Илларии мёртвой хваткой и закричала – громко, визгливо, на всю улицу: — Ты! Ты что делала в доме покойной?! Мать моя только вчера преставилась, а ты уже там шаришься! Украсть что решила, тварь?! Иллария отшатнулась, попыталась вырвать руку, но женщина держала крепко, с неожиданной для её тщедушного вида силой. — Я ничего не крала! – выкрикнула Иллария. – Меня пригласили! Там женщина, она сама меня позвала, чаем поила, одежду дала! Вы что-то путаете! — Женщина?! – взвизгнула та, и в голосе её зазвенели слёзы. – Какая женщина?! Мать моя вчера вечером померла, я сама её обмывала, сама в гроб укладывала! Дом заперт, ключи у меня! А ты оттуда выходишь, воровка! Люди добрые, посмотрите, воровка! Из дома покойницы вещи тащит! На крик уже начинали оборачиваться редкие прохожие. Иллария чувствовала, как земля уходит из-под ног, как внутри поднимается липкая, удушливая паника. Этого не могло быть. Она только что сидела в том доме, пила чай, говорила со старухой. Та была жива, абсолютно жива – тёплые руки, ясный взгляд, голос, отдающий приказы. Но женщина перед ней не выглядела сумасшедшей. Она была в настоящем горе, в ярости, и слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на обветренной коже. — Я не воровка! – закричала Иллария, озираясь по сторонам в поисках хоть кого-то, кто мог бы подтвердить её слова. – Я сюда приехала с мужчиной, он меня знает, он может сказать, что я не местная, я просто... И тут она увидела его. На другой стороне улицы, в нескольких десятках шагов, проходил он – тот самый незнакомец из санатория. В своём тёмном пальто, с прямой спиной, с холодным, отстранённым лицом. Он явно заметил сцену – слишком громкой она была, чтобы не заметить, – но не остановился, только чуть замедлил шаг, словно раздумывая, стоит ли вообще обращать внимание. — Вот! – Иллария указала на него свободной рукой, и женщина на мгновение ослабила хватку. – Вот он! Он меня знает! Мы вместе приехали! Спросите у него! Женщина перевела взгляд на мужчину, который уже почти поравнялся с ними. Тот остановился – медленно, нехотя, словно делая огромное одолжение. Окинул взглядом Илларию – в чистой белой рубахе, с растрёпанными волосами, с браслетом на запястье, – и лицо его осталось совершенно бесстрастным. Ни тени узнавания. Ни проблеска участия. — Вы знаете эту девушку? – требовательно спросила женщина, всё ещё не отпуская рукав Илларии. – Она говорит, что приехала с вами! Он посмотрел на Илларию – долгим, холодным, оценивающим взглядом, в котором не было ничего, кроме равнодушия. Потом перевёл взгляд на женщину и произнёс ровным, спокойным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота: — Я впервые вижу этого человека. Иллария замерла. Воздух будто выбило из лёгких, и она не могла вдохнуть – только стояла и смотрела, как он отворачивается, как делает шаг дальше по улице, как его спина удаляется – прямая, непроницаемая, чужая. А женщина снова вцепилась в её рукав, и крик её стал ещё громче, ещё пронзительнее. — Так я и знала! Воровка! Люди добрые, смотрите, воровка! Из дома покойницы вышла, в чужой рубахе, с чужими вещами! Полицию зовите! Иллария стояла посреди улицы, под серым, низким небом, под пристальными взглядами редких прохожих, и чувствовала, как браслет на запястье холодит кожу. Тяжёлый. Чужой. Или, наоборот, слишком свой. А тёмная фигура в пальто удалялась, не оборачиваясь, и в этой прямой, непроницаемой спине было больше ответов, чем во всех словах, сказанных за это бесконечное, серое утро.