Наша последняя весна

Ветер здесь был странным. Не сильным, не порывистым, а каким-то навязчивым, будто он не дул снаружи, а рождался прямо в ушах, внутри головы, и шумел громче, чем следовало. Мужчина шагал по пустой улице, и каждый его шаг отдавался в этом ветре глухим, ватным эхом, словно город прислушивался к нему всеми своими щелями, трещинами, провалами. Он уже успел возненавидеть этот звук – не ветер даже, а то, как тишина Ладаря искажала его, делала неестественным, почти рукотворным. Тишина здесь действительно давила. Она не была пустой – скорее, заполненной до краёв чем-то, что не имело названия. Вниманием. Ожиданием. Чужим, неотрывным взглядом, который он чувствовал затылком, но ни разу не смог поймать, обернувшись. Дома вдоль улицы стояли с закрытыми ставнями, но ему казалось, что из каждой щели, из-за каждой занавески за ним наблюдают. Не с любопытством, не с враждебностью – с тем особым, тягучим безразличием, которое бывает у очень старых людей, уже переставших чему-либо удивляться. Он миновал перекрёсток и пошёл дальше, вглубь города. Прохожих почти не встречалось, а те, что попадались, двигались медленно, низко опустив головы, и не поднимали глаз, даже когда он проходил вплотную. Старуха на лавке, которую он заметил ещё утром, всё так же сидела неподвижно, и он готов был поклясться, что за прошедшие часы она не сменила позы. Двое мужчин у заколоченного киоска о чём-то негромко переговаривались, но стоило ему приблизиться, как они замолчали и уставились на него – не в лицо, а куда-то в грудь, в пальто, будто читая там что-то, написанное невидимыми чернилами. Он прошёл мимо, и разговор возобновился – такой же тихий, неразборчивый, как шорох сухих листьев. «Угрюмый город, — подумал он, перешагивая через лужу, затянутую радужной плёнкой. — Угрюмый и, вероятно, недолгий. Ещё лет десять-пятнадцать, и здесь останутся только старики. Молодые уже, наверное, уезжают – в Кольсель, в Элентософиль, куда-нибудь поближе к морю, к большим зданиям, к жизни, которая хотя бы делает вид, что движется вперёд. А это место сгниёт окончательно, провалится в свои же овраги, и никто не заметит». Он поправил воротник пальто и ускорил шаг. Ему было тошно. Не просто неуютно или холодно – тошно, физически, до лёгкой дурноты, подкатывающей к горлу. Запахи этого города, казалось, въелись в одежду, в кожу, в волосы, и он не мог от них избавиться, как ни старался дышать через рот. Грязь под ногами, вонь старых подвалов, сладковатый дым из печных труб и ещё что-то, чему он не находил названия – что-то слабое, но настойчивое, как запах болезни, которую пытаются скрыть за дешёвыми благовониями. Ему хотелось обратно – в свою квартиру, в чистоту, в мир, где вещи называются своими именами, а люди не крестятся при каждом неосторожном слове. Но работа есть работа. Босс ждал отчёта, а он не привык возвращаться с пустыми руками. Он свернул в переулок, и впереди показалась цель его небольшого, но тщательно спланированного маршрута – пятиэтажка. Она стояла в глубине двора, окружённая чахлыми тополями и покосившимися сараями, и выглядела так, будто её построили не для людей, а для каких-то других, более выносливых существ. Панельные стены потемнели от сырости, местами пошли трещинами, балконы покосились, а некоторые и вовсе обрушились, оставив после себя ржавые прутья арматуры и груды бетонного крошева. Удивительно, что это здание всё ещё не провалилось под землю – при здешних-то ветрах и вечной сырости. Он остановился у подъезда, достал из кармана маленький диктофон –плоский, серебристый, почти незаметный в ладони, – и включил запись. Красный огонёк загорелся, подмигнул, и он убрал устройство обратно в карман, ближе к груди, чтобы лучше ловило звук. Привычка, выработанная годами работы: фиксировать всё, каждое слово, каждый вздох, каждый скрип половицы. Потом, в тишине кабинета, он сможет разобрать, что было важным, а что –просто шумом. Дверь подъезда была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл. Внутри оказалось темно и сыро. Пахло мочой, плесенью и чем-то кислым – не то квашеной капустой, не то прокисшим супом. Стены были исписаны чем-то неразборчивым, выцветшим, бетонный пол, в трещинах и выбоинах, засыпанный сухими листьями, которые ветер занёс с улицы. Лампочки под потолком отсутствовали – то ли выкрутили, то ли они перегорели так давно, что уже никто не помнил. Он достал фонарь, включил и начал подниматься по лестнице. Ступени были стёртыми, скользкими, с остатками какого-то линолеума, который давно следовало заменить. Он ступал осторожно, стараясь не шуметь, хотя в этом доме, казалось, шуметь было некому. Тишина стояла такая же глубокая, как и снаружи, – только ветер завывал где-то в вентиляционных шахтах да капала вода в подвале. Первый этаж он пропустил – окна здесь были заколочены, двери квартир забиты досками. Второй этаж встретил его таким же запустением: три квартиры, и все с наглухо закрытыми дверями, без признаков жизни. Он постучал в каждую – тишина. Только в одной, кажется, за дверью что-то шевельнулось, но открывать не стали. На третьем этаже ему повезло больше. Первая же дверь, обитая потрескавшимся дерматином, приоткрылась после стука, и в щели показалось лицо – старушечье, сморщенное, с маленькими, подозрительными глазками. — Чего надо? — прошамкала она. Он изобразил вежливую, почтительную улыбку, которой пользовался в таких случаях. — Добрый день. Я приезжий, собираю информацию о городе. Можно задать вам несколько вопросов? Это займёт не больше пяти минут. Старуха окинула его взглядом – с головы до ног, задержавшись на чистом пальто и дорогих ботинках, и, видимо, решив, что такой человек вряд ли полезет грабить её убогую квартирку, открыла дверь чуть шире. — Спрашивай. Только быстро. У меня обед стынет. Он задал стандартные вопросы: как давно живёт в Ладаре, что думает о городе, не замечала ли чего-то странного в последнее время. Старуха отвечала неохотно, односложно, но постепенно разговорилась. Нет, ничего странного. Живут, как все. Раньше лучше было, завод работал, люди приезжали. Теперь тишина. Молодёжь уезжает, старики мрут. Да и ладно. Меньше народу – меньше проблем. Он поблагодарил, попрощался и пошёл дальше. В следующей квартире жил мужчина средних лет, угрюмый, с запахом перегара. Он ответил примерно то же самое, только добавил, что «тут всегда было тихо, как на кладбище, и так же весело». Потом была женщина с грудным ребёнком, она говорила шёпотом, постоянно оглядываясь на дверь, и на вопрос о странностях ответила, что «лучше не спрашивать, целее будешь». Он записал всё на диктофон, поблагодарил и двинулся дальше. Четвёртый этаж. Здесь дверь открыл пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, за которыми глаза казались огромными и немного безумными. Он пригласил его войти, усадил на продавленный диван и принялся рассказывать – долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. О том, что город стоит на «нехорошем месте». О том, что раньше здесь было капище, а потом построили церковь, но и она не помогла. О том, что пропадают люди не часто, но регулярно, и никто не ищет. О том, что по ночам слышны шаги на лестнице, хотя никто не ходит. Он слушал, изредка вставляя уточняющие вопросы, и чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение. Все эти рассказы были похожи один на другой – смесь суеверий, деревенских страшилок и искренней веры в то, что мир полон необъяснимого. Он не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в капища, ни в шаги на лестнице. Он верил в цифры, факты и логику. Но работа требовала собирать и это «свидетельства очевидцев», как выражался его босс. Когда мужчина наконец выдохся и замолчал, он поблагодарил, поднялся и вышел в коридор. Там он на секунду прислонился к стене, прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Запах плесени и мочи снова ударил в нос, и он поморщился. «Как в той книге, — мелькнула мысль, неожиданная и нежеланная. — Волшебник страны Оз. Идёшь по дороге из жёлтого кирпича, а вокруг пугала, железные дровосеки и трусливые львы. Только здесь дорога серая, и вместо волшебника в конце – пустота». Он отлепился от стены и пошёл к следующей двери. Пятая квартира оказалась запертой, шестая тоже. Он уже собирался подниматься на последний, пятый этаж, когда дверь в конце коридора –обшарпанная, с облупившейся краской – вдруг приоткрылась сама собой. Из щели высунулась маленькая, худая рука, а затем показалось лицо мальчика лет семи-восьми. Бледное, с огромными тёмными глазами, в которых стояли слёзы. — Дяденька, — прошептал он, и голос его дрожал, — дяденька, помогите. Папе плохо. Он замер. Что-то в этой сцене, в тишине, в пустом коридоре, в дрожащем детском голосе – заставило его внутренне сжаться. Но он подавил это чувство и шагнул к двери. — Что случилось? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Папа... он лежит и не встаёт. Я его зову, а он не слышит. И глаза у него... странные. Он толкнул дверь и вошёл в квартиру. Внутри было темно и душно. Пахло лекарствами, потом и чем-то сладковатым, приторным, как гниющие фрукты. Мальчик провёл его в комнату, и он увидел. На старой железной кровати, застеленной несвежим бельём, лежал мужчина. Он лежал на спине, совершенно прямо, с раскинутыми в стороны руками и сведёнными вместе ногами – поза, до жути напоминающая распятие. Глаза его были открыты и смотрели в потолок, не мигая, не двигаясь, с каким-то неестественным, стеклянным блеском. Грудь не вздымалась. Кожа была бледной, почти серой. Он подошёл ближе, стараясь не дышать. Склонился над лежащим, прислушался. Дыхания не было. Он осторожно, двумя пальцами, коснулся шеи мужчины, кожа была холодной и липкой, пульс не прощупывался. Он отдёрнул руку и выпрямился. — Папа! — мальчик дёрнул его за рукав. — Сделайте что-нибудь! Он не знал, что делать. Он не был врачом, не был спасателем, не был тем, кто привык сталкиваться со смертью лицом к лицу. Его работа это бумаги, цифры, отчёты. А здесь –мёртвый человек в позе мученика и ребёнок, который ждёт чуда. Он наклонился снова, уже собираясь проверить зрачки или попытаться нащупать пульс на запястье, как вдруг тело на кровати дёрнулось. Резко, неестественно, всем корпусом сразу, будто через него пропустили ток. Руки и ноги забились в конвульсиях, голова запрокинулась, из горла вырвался низкий, булькающий звук. Мальчик закричал, тонко, пронзительно, – и вцепился в его пальто. Он отшатнулся, едва не упав, и попятился к двери, не сводя глаз с бьющегося в судорогах тела. В голове билась одна мысль: «он был мёртв». Конвульсии продолжались несколько секунд, а потом так же внезапно прекратились. Тело замерло, обмякло, и в комнате снова стало тихо – только мальчик всхлипывал, уткнувшись лицом в его пальто. Он стоял, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, во рту пересохло. Он видел всякое в своей работе – шокирующие фотографии, протоколы вскрытий, сухие отчёты о смертях, – но это было другое. Это было здесь, сейчас, в этой тёмной, пропахшей болезнью квартире, и от этого невозможно было отгородиться листом бумаги. Мальчик продолжал плакать, мелко вздрагивая. Он заставил себя опуститься на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и осторожно, неумело положил руку ему на плечо. — Тише, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим, слишком громким в этой мёртвой тишине. — Тише. Всё... всё хорошо. Твой папа... он... — Он запнулся, не зная, что сказать. Правду? Ложь? — Ему нужен врач. Я вызову врача. А пока... где твоя мама? Мальчик поднял на него заплаканные глаза и шмыгнул носом. — Мама... мама живёт внизу. В деревне. Мы с папой тут, а мама там. Она не приходит. — Внизу? Где именно? — В конце улицы. Там, где река. Маленький дом с синими ставнями. Я знаю дорогу. Он выпрямился, чувствуя, как внутри всё холодеет. Значит, мать жива, но отдельно. Значит, мальчику придётся идти туда, одному или с ним. Оставить ребёнка здесь, с телом отца, которое только что билось в конвульсиях, было невозможно. — Как тебя зовут? — спросил он. — Микаэль. — Хорошо, Микаэль. Слушай меня внимательно. Мы сейчас пойдём к твоей маме. Вместе. Ты покажешь дорогу. А потом... потом придут люди и помогут твоему папе. Ты понял? Мальчик кивнул, вытер нос рукавом и взял его за руку. Ладошка была маленькой, горячей и липкой от слёз. Он сжал её, осторожно, неумело, и повёл мальчика к выходу. В дверях он на мгновение обернулся. Тело на кровати лежало неподвижно, глаза всё так же смотрели в потолок, и в тусклом свете, пробивающемся сквозь грязное окно, лицо его казалось почти умиротворённым. Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась с тихим, окончательным щелчком. Он нащупал в кармане диктофон – тот всё ещё записывал, красный огонёк мерно мигал. Он не стал его выключать. Вниз по лестнице, через тёмный подъезд, мимо заколоченных дверей и исписанных стен. Мальчик шёл молча, только изредка всхлипывал. Он шагал рядом, всё ещё держа его за руку, и думал о том, что этот город забирает не только взрослых. Он забирает всех, кто в нём остаётся, медленно, незаметно, день за днём, год за годом. И он, кажется, только что увидел одно из его лиц. На улице их встретил всё тот же серый свет, всё тот же ветер, всё та же тишина. Мальчик потянул его за руку, указывая направление вниз по улице, к реке, туда, где, по его словам, стоял маленький дом с синими ставнями. Он кивнул и пошёл, стараясь не думать о том, что оставил позади. Работа требовала продолжения. А он не привык бросать дела на полпути. Даже если эти дела пахли смертью и смотрели на него глазами ребёнка. *** Они вышли из подъезда, и ветер ударил в лицо – сырой, холодный, пропитанный запахом реки и мокрой земли. Мальчик, которого он теперь знал как Микаэля, всё ещё держал его за руку – маленькая, горячая ладошка, которая то сжималась, то дрожала. Он не вырывался. Что-то в этом жесте, детском, беззащитном, доверчивом – не позволяло ему отдёрнуть руку, хотя обычно он избегал любого физического контакта с посторонними. Они пошли вниз по улице, в сторону реки. Город вокруг них молчал – всё так же давил тишиной, нарушаемой только их шагами и редкими порывами ветра. Дома тянулись вдоль дороги тёмными, приземистыми силуэтами, и почти все окна были закрыты ставнями. Кое-где из труб поднимался сизый дым, но сами дома казались нежилыми , ни голосов, ни движения, ни лая собак. Только однажды, когда они проходили мимо покосившегося палисадника, из-за забора высунулась тощая чёрная кошка, проводила их взглядом и бесшумно исчезла в зарослях бурьяна. Коля шёл молча, опустив голову, и только изредка шмыгал носом. Он больше не плакал, то ли устал, то ли детская психика уже начала возводить защитные стены, отгораживаясь от того, что случилось в квартире на четвёртом этаже. Мужчина тоже молчал. Ему нечего было сказать ребёнку, все слова казались либо фальшивыми, либо бесполезными. Он просто шёл, стараясь не думать о том, что оставил позади: о теле на кровати, о конвульсиях, о стеклянных глазах, смотрящих в потолок. Они миновали перекрёсток, свернули в узкий проулок, зажатый между двумя глухими заборами, и вышли к окраине. Здесь дома стояли реже, а между ними темнели заросшие бурьяном пустыри. Впереди, за последними постройками, угадывалась пологая гряда холмов, поросшая лесом, та самая, что полукольцом охватывала Ладарь с севера и юга. Туда им и предстояло идти. Микаэль вдруг поднял голову и посмотрел на него – снизу вверх, серьёзно, по-взрослому. — Дяденька, — сказал он тихо, — а вы про Выбранную слышали? Он чуть замедлил шаг, но не остановился. — Про кого? — Про Выбранную. Ну, про ту, которая с небес спустилась. Мне старшие друзья рассказывали. Они говорили, что тут, в Ладаре, есть такие люди, которые ей поклоняются. Ну, культ. Они собираются по ночам где-то в лесу или в санатории на холме, и там... делают всякое. Он хмыкнул – коротко, без улыбки. Детские страшилки. То, о чём шепчутся в темноте, чтобы напугать друг друга. В каждом маленьком городе есть свои легенды – про заброшенные дома, про старые кладбища, про таинственных незнакомцев. И почти всегда за ними не стоит ничего, кроме скуки и желания разукрасить серую жизнь хоть какими-то красками. — И что же она делает, эта Выбранная? — спросил он без особого интереса. Микаэль оживился, почувствовав, что его слушают. — Она... она распределяет правосудие. Так мальчишки говорили. Спустилась с небес, чтобы наказывать плохих и защищать хороших. Только она не просто так наказывает– она забирает плохих с собой. И они больше не возвращаются. А хорошим она помогает. Но её никто не видит, только те, кто в культе. Они ей служат. Приносят... ну, что-то приносят. Я не понял что. Он ничего не ответил. Всё это складывалось в какую-то смутную, тревожную картину, но он гнал от себя эти мысли. Совпадения. Суеверия. Люди в глуши всегда склонны придумывать объяснения тому, чего не понимают. — Это просто легенды, Микаэль, — сказал он наконец. — Дети любят рассказывать страшные истории. Взрослые тоже. Но это не значит, что они правдивы. — А мальчики говорили, что она настоящая, — упрямо возразил Микаэль. — Говорили, что она уже давно здесь. И что скоро она снова придёт. И тогда... тогда все, кто плохой, исчезнут. Он промолчал. Спорить с ребёнком о том, существует ли таинственная карательница, спустившаяся с небес, было бессмысленно. Он просто шёл дальше, перешагивая через лужи и пучки жухлой травы, и старался не думать о том, как легко это объяснение ложилось на всё, что он видел в Ладаре. Пропажи людей. Странное поведение местных. Тишина, которая казалась не отсутствием звуков, а их поглощением. И девушка в санатории –без памяти, с синяками на запястьях, в грязном платье, которая появилась будто из ниоткуда. Он тряхнул головой, отгоняя непрошеные параллели. Нет. Это всё чушь. У всего есть рациональное объяснение. Они вышли за пределы города и начали подниматься по пологому склону холма. Здесь ветер был сильнее – он дул с востока, со стороны реки, и приносил с собой запах воды, мокрой земли и того самого сладковатого, приторного аромата, который преследовал его с первого дня в Ладаре. Трава под ногами была высокой, жухлой, примятой дождями, и идти по ней было тяжело – ноги проваливались в рыхлую, пропитанную влагой почву. Микаэль шагал впереди, уверенно выбирая дорогу, и было видно, что он ходил этим путём много раз. Мужчина следовал за ним, стараясь не отставать, хотя ноги в дорогих ботинках уже начали промокать, а подол пальто намок от травы. Они поднялись на гребень холма, и перед ними открылся вид на долину. Внизу, в серой дымке, блестела река –широкая, мутная, с илистыми берегами, заросшими камышом. На другом берегу, чуть поодаль, виднелись несколько домиков – маленьких, приземистых, с тёмными крышами. Один из них, крайний, с синими ставнями, и был целью их пути. Отсюда, с высоты, он казался игрушечным, ненастоящим, как и весь этот город, как и всё, что в нём происходило. Они начали спускаться. Склон здесь был круче, и идти приходилось осторожно, хватаясь за стволы редких деревьев и кусты. Микаэль скользил по мокрой траве, но не жаловался — только крепче сжимал его руку и упрямо шёл вперёд. Мужчина думал о том, что будет, когда они доберутся до дома. Увидит ли мать сына, которого не хотела или не могла содержать? Обрадуется ли? Или, наоборот, разозлится, что он привёл ребёнка обратно? Дом с синими ставнями оказался ещё меньше, чем выглядел сверху. Старый, деревянный, с покосившимся крыльцом и просевшей крышей, он стоял на отшибе, в стороне от других построек. Вокруг него рос бурьян в человеческий рост, а к двери вела узкая, едва заметная тропинка, засыпанная сухими листьями. Ставни, давно не крашенные, выцвели до бледно-голубого, почти серого оттенка, и висели криво, на одной петле. Из трубы не шёл дым, и сам дом казался нежилым – таким же мёртвым, как и многие здания в Ладаре. Они подошли к двери, и Микаэль, отпустив его руку, постучал – тихо, неуверенно, костяшками пальцев. Сначала ничего не происходило. Потом за дверью послышались шаги, медленные, шаркающие, и она приоткрылась. В щели показалось лицо женщины. Он ожидал увидеть кого угодно –усталую, но опрятную хозяйку, строгую мать, может быть, равнодушную особу, но не это. Женщина, стоявшая на пороге, выглядела так, будто не спала и не ела несколько дней. Бледное, осунувшееся лицо с глубокими тенями под глазами, потрескавшиеся губы, ввалившиеся щёки. Волосы тёмные, с проседью – свалялись в колтуны и висели неопрятными космами, прикрывая плечи и часть лица. Одежда на ней была старой, застиранной, висела мешком на исхудавшем теле. Она смотрела на них, сначала на Микаэля, потом на него, с каким-то затравленным, загнанным выражением, как смотрит зверь, которого долго травили и который уже не ждёт ничего хорошего. — Микаэль, — произнесла она хрипло, и в голосе её не было ни радости, ни удивления. Только усталость. — Ты зачем пришёл? — Папа заболел, — ответил мальчик тихо. — Дяденька помог. Сказал, надо к тебе. Женщина перевела взгляд на него. В её глазах, тёмных, почти чёрных, промелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с недоверием. — Вы кто? — спросила она. — Я... проездом, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Был в городе по делам. Ваш сын попросил о помощи. Я не мог оставить его одного. Она долго смотрела на него, словно решая, верить или нет. Потом вздохнула – тяжело, обречённо – и отступила вглубь дома, освобождая проход. — Заходите. Раз уж пришли. Внутри дом оказался таким же убогим, как и снаружи. Одна комната, служившая и кухней, и спальней, и гостиной. У стены стояла железная кровать, застеленная серым одеялом, у другой стол с двумя табуретами. В углу – печка, которая, судя по отсутствию тепла, не топилась уже давно. На стенах висели какие-то выцветшие картинки, вырезанные из журналов, и пучки сухих трав. Пахло сыростью, старостью и чем-то ещё –сладковатым, напоминающим ладан. Женщина жестом указала ему на табурет, а сама опустилась на край кровати, обхватив себя руками. Коля забрался к ней, прижался, и она машинально, без тепла, погладила его по голове. — Чаю хотите? — спросила она без всякого энтузиазма. — Не откажусь, — ответил он, хотя чая ему сейчас хотелось меньше всего. Но отказываться было бы невежливо, а ему нужно было, чтобы она разговорилась. Он всё ещё собирал информацию. Даже сейчас, после всего, что случилось. Она поднялась, подошла к печке, загремела чайником. Двигалась она медленно, словно каждое действие требовало от неё огромных усилий. Он смотрел на её сгорбленную спину, на спутанные волосы, на худые руки с выступающими венами, и думал о том, что эта женщина, вероятно, давно сломана жизнью, городом, обстоятельствами. И сын, которого она отдала отцу, был для неё не спасением, а обузой. Чайник закипел. Она разлила по кружкам тёмную, пахнущую травами жидкость и поставила одну перед ним. Сама села напротив, обхватив кружку ладонями, и уставилась в неё, не делая глотков. — Спасибо, — сказал он, пробуя чай. Горький, терпкий, с незнакомым привкусом. Он сделал глоток и отставил кружку. — Простите, что вторгаюсь. Я не знал, что у вас... такие обстоятельства. Она хмыкнула – невесело, без улыбки. — Обстоятельства. Хорошее слово. Мягкое. А по правде – жизнь. Просто жизнь, в которой нет ни денег, ни сил, ни надежды. Микаэль... — она бросила взгляд на сына, – он хороший мальчик. Но я не могу его тянуть. У меня ничего нет. Работы нет, здоровья нет. Отец его... он хотя бы работал. Пил, но работал. А я... я просто существую. Жду, когда всё кончится. Он молчал, не зная, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми, советы – неуместными. Он просто слушал. Она помолчала, потом подняла на него глаза и заговорила снова – тихо, медленно, будто вспоминая что-то давно забытое. — Моя мать была колдуньей. Так здесь говорили. Она раскидывала карты, лечила травами, заговаривала скотину. Люди к ней ходили тайком, по ночам, – просили помощи, а днём плевались в её сторону. Так всегда бывает. Когда у тебя беда, ты идёшь к ведьме. А когда беда проходит, ты хочешь забыть, что вообще к ней ходил. И чтобы она тоже исчезла. Чтобы не напоминала. Она сделала глоток чая и продолжила: — Когда мне было восемь, её сожгли. Прямо здесь, в деревне. Собрались люди, соседи, те, кому она помогала, вытащили её из дома, облили керосином и подожгли. Я видела это. Стояла и смотрела, как она горит, а она кричала и звала меня по имени. А потом... потом пришла Она. Он насторожился. — Кто – она? Женщина подняла глаза и посмотрела на него – прямо, без страха, но с каким-то древним, застарелым ужасом, который жил в ней с детства. — Та, что спустилась с небес. Она появилась из ниоткуда, просто возникла посреди толпы, как будто всегда там была. Светлая, в белых одеждах, с глазами, как лёд. И она... она убила их всех. Всех, кто держал факелы, кто кричал, кто смотрел. Просто взмахнула рукой, и они упали. Мёртвые. Все до единого. А я стояла и смотрела, и она посмотрела на меня. И сказала: «Ты будешь жить. Потому что ты невинна. Потому что ты не выбирала». И ушла. Просто ушла, растворилась в воздухе, как туман. А я осталась. Среди мёртвых тел и запаха гари. И с тех пор живу с этим. Она замолчала. В комнате повисла тишина. Мужчина сидел неподвижно, переваривая услышанное. Он не верил. Не мог поверить. Это была просто история, страшная сказка, которую рассказывают детям, чтобы они не шалили. Но что-то в её глазах, в её голосе, в том, как она смотрела на него, заставляло сомневаться. Она не лгала. Она действительно верила в то, что говорила. И от этого становилось по-настоящему жутко. — И что было потом? — спросил он, просто чтобы что-то спросить. — Потом? — Она пожала плечами. — Потом меня забрали родственники. Вырастили. Выдали замуж. Родился Микаэль. Муж пил, бил, потом ушёл к другой. Я осталась одна. А теперь... теперь я просто жду. Говорят, она возвращается. Раз в много лет. И когда она возвращается, город очищается. Исчезают те, кто плохой. Или те, кто ей мешает. Я не знаю. Я просто жду. Он допил чай, поставил кружку на стол и поднялся. — Спасибо за рассказ. И за чай. Мне пора идти. Она кивнула, не вставая. Только проводила его взглядом, усталым, пустым, лишённым всякой надежды. — Идите. И... если увидите Её – не подходите близко. Она не разбирает, кто прав, кто виноват. Она просто... выполняет свою работу. Внезапно заговорил и мальчик, сидящий около печи, пожевывая кусок хлеба. — А как вас зовут, дяденька? — спросил тот, хлопая огромными ресницами. — Будешь много знать – скоро состаришься, Микаэль. — ответил тот, развернувшись в сторону двери. Он вышел из дома и остановился на крыльце, глубоко вдыхая сырой, холодный воздух. Вечер уже опускался на Ладарь – серый, бессолнечный, размытый туманом, который снова начал наползать с реки. Вдалеке, на холме, темнел силуэт санатория, и он невольно вздрогнул, вспомнив девушку на бетонном полу, её голубые глаза и браслет с аметистами, который она надела сегодня утром. «Выбранная. Та, что спустилась с небес. В белых одеждах, с глазами, как лёд». Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и зашагал прочь от дома с синими ставнями. Впереди его ждала долгая дорога обратно – через холмы, через лес, к той самой хижине на краю поляны, где он оставил свои вещи и куда, возможно, уже никогда не вернётся прежним. Город вцепился в него мёртвой хваткой и не собирался отпускать. И он начинал это понимать, медленно, неохотно, с ужасом, от которого некуда было деться. Ветер выл над холмами. Тишина давила. А где-то там, внизу, в серой дымке, Ладарь ждал. Ждал свою Выбранную. Ждал очищения. И он, сам того не желая, стал частью этого ожидания.