Правило трех встреч

Героини испанских преданий

Умирали, любя

М. И. Цветаева

      В последнее время Дженнифер замечать странное стала.       Где бы она ни находилась, Варя оказывалась поблизости.       Это пугало.       Зал готический, где она и так в объективы камер попадала постоянно, особняк Стахеева и Малая Басманная, здания испытаний, деревни, — да в конце концов что угодно! — это все равно одно. Там не встречаться они не могли по причинам очевидным вполне.       Быть может, первый раз, когда Дженнифер Петрович вне антуража эзотерического видела, в голове мысль промелькнула о том, что «встретились удачно». Второй раз это показалось странным уже, но тогда они даже парой фраз перекинулись. Но третий? Звучит, как закономерность.       И закономерности этой Дженнифер ждала.       Действительно ждала.       И каждый раз в месте новом, неожиданном совершенно, потому что на Битве их связывало лишь соперничество, общие темы, к практикам и теориям относящиеся, разговоры в гримерке. На этом, пожалуй, все. А в иных обстоятельствах их не связывало ничего — Дженнифер в этом возможность пообщаться видела отличную.       На темы отвлеченные.       Но как бы ни хотелось, мыслям она своим раньше времени вторить не стала.       Не хочется выводов поспешных — ожиданий обманчивых не хочется.       Потому что случайность была. Совпадение было тоже. Система полноценная, однако, не выстраивалась. И Дженнифер, прежде над всем этим размышлявшая, к выводу однозначному прийти не могла: третьей встречи не случалось. А вопросы, накопившиеся за это время, Бьянки озвучивать казалось неуместным тоже. Они с Варей не общаются почти, но от каждого взгляда внутри что-то нервы щекочет. Лапами скользкими ведет по коже, окунает в пелену мыслей собственных, неправильных.       Встряхнув головой красивой, Дженнифер отгоняет их от себя подальше.       Мысли эти, по кругу и траектории выверенной крутящиеся.       Сейчас на испытании сосредоточиться надо: не зря ж она с собой нож ритуальный взяла, верно? В конце концов, на месте сегодняшнем Михи оказаться не хотелось: тот самопожертвенно Артема в дуэлянты выбрал.       «Уйти достойно, тоже мне, — думается ей после слов Виталия, но вслух это было другими озвучено, а потому свое мнение она решила придержать тактично».       Сегодня ее раздражало все подозрительно.       И подъебки Бесова никчемные про нож, и Марат своими вопросами расплывчатыми и, очевидно, с работы сбивающими. Тот вообще поговорить любит — единственный вывод, о нём сделанный, за все время нахождения здесь.       Бесило все ужасно.       Но если глубже чувства разбирать, то внутри лишь пустота, в пространстве душном висящая, звенит от напряжения собственного. И ощущения — обязательно нехорошие. Что-то подсказывало ей, что и она испытание это не пройдет, если предложено будет. А она уверена отчего-то, что и ей работать сегодня придется.       Первым испытание проходил Бесов разумеется. Пройдет или нет — Дженнифер без разницы, она его не слышит даже, бубнит он там что-то вполголоса.       Зато взгляд слева, на нее направленный, ее интересовал действительно.       Манил даже, если выразиться про что-то неощутимое можно так.       Дженнифер на Варю смотрит, — как ей казалось, безразлично — прищуривается. В глазах лукавых она отблеск хитрости видит явственно, и улыбается непроизвольно. А Варя, внутри ликуя от того, что внимание чужое захвачено ловко, лишь подмигивает ей, и внутри Дженнифер все скручивается очень непонятно.       Сука.       Варя взгляд отводит. Не выдерживает давления такого. А в голове Дженнифер прокручиваются все их «встречи», она смотреть продолжает, дыру в теле чужом прожигая. Ну не понимает она Варю. Вот вообще. Однако уверенность в том, что та следила за ней настолько сильно мысль здравую зацепила, что, казалось, до ручки ее доводить не нужно — она сама справляется неплохо.       — Я хочу вот эту, — вдруг громче произносит Артем. И Дженнифер приходится вернуться мысленно туда, где они сейчас.       Бесов указывает на книгу какую-то — Дженнифер ее не видит, конечно же, — а после решение меняет резко на ту, что выше стояла изначально выбранной.       — Шекспир? — переспрашивает Башаров. — Но подождите, здесь два Шекспира, вы про какую?       И проваливает.       Подвел Шекспир, что поделать?       А Бесов, раздосадованный явно, еще и платье задевает, отчего Бьянки отойти приходится на шаг. И это раздражает — заставляет раздражаться.       Дженнифер за прохождением Михи смотрит уже внимательнее. Интересно потому что: вдруг он сильнее Артема окажется. В это с трудом верилось, ведь одно испытание — не показатель, но вдруг в поиске он все же Артема превзойдет? Она за него переживает, даже взгляд не отводит.       А Варя от нее самой оторваться никак не может, понять пытаясь, что в этот раз в голове чужой творится, и есть ли смысл подходить сегодня.       В разы прошлые побоялась, постеснялась даже. Гримерка — это все же не то место, где обсуждать хотелось что-то важное донельзя, а чувства — это важно всегда. Разве можно игнорировать то, чем живешь, чем руководствуешься слепо, во что веришь безукоризненно и отчаянно?       Вот и ей проигнорированной быть не хотелось совсем.       Миха про верхний ряд говорит, считать энергетику пытается, а Дженнифер в руках нож свой крутит, думает о том, что внутри покоя не дает. На Варьку не смотрит больше — обжечься боится.       И действительно боится.       Казалось, что их всего ничего связывает: один проект и компания, но чувства узлы между ними плели крепкие, их в нечто большее, чем просто соперники, знакомые или даже — в перспективе лишь — друзья, соединяя. Соперники — те, кто соревнуются, а с Варей Дженнифер не соревновалась — к ней тянуло неистово. Почти всегда. А особенно после того, как Бьянки заметила ее в толпе прохожих впервые — в день пасмурный и неспокойный. Варя как солнышко зажглась тогда, внимание притягивая так, как ничто другое не может.       Тогда что-то екнуло.       Задуматься заставило.       Но отпустило быстро.       Второй раз более напористым оказался: она сопоставляла, размышляла и в голове все прокручивала, что только возможно было, их диалоги короткие включая, переглядки секундные, слова, друг к другу обращенные изредка. И мысли из головы гнать становилось чем-то бесполезным.       «Третий раз фатальным окажется, — решила Дженнифер. — Не может все быть совпадением таким удачным или не очень.»       Она сдалась без боя, поражение как данность великую принимая.       Миха тем временем книгу выбрать успел, и Дженнифер вперед слегка поддается, чтобы быть чуток ближе — заметить, если в его руках деньги будут. Губу кусает, улыбается. Нож сжимается в руках теплых, а в глазах огонек азартный загорается.       — Тоже пусто, — Дликан книжку листает, но все понимают прекрасно, что ничего там нет, а если б было, то шум поднялся бы моментально.       — Миха… Артем, — начинает Башаров, раздражения откровенного не сдерживая, да еще и с выражением лица таким, будто честно и заслуженно деньги достались ему. — Мне очень жаль… Ни один из вас не справился с этим поиском.       Дженнифер с ноги на ногу переступает, хмурится, повернуться хочет.       Опасным ощущался взгляд Вари — неспокойным, как море бушующее, — и это магнитом казалось настоящим, причем с силой явно большей, чем самые сильные изобретенные. Манит не тело потому что, а душу, с ума сходить заставляет медленно, но верно — постепенно. И то, что Дженнифер велась на это спокойно, странным было. В первую очередь, для нее самой.       Но привыкание — вещь интересная. Она подсела на это все так, как люди нездоровые на вещи страшные подсаживаются, и мысли о том, правильно ли, не трогают. Никогда. Понимает, что неправильно — сделать не может ничего, чтобы не распространялось.       Марат испытание и остальным пройти предлагает, в реальность Дженнифер возвращая мгновенно.       Конечно, она силы свои показать хочет.       И доказать, что нож ее верный не для того нужен явно, чтобы тела порочного и ее саму не привлекающего касаться понапрасну. Это так, на издевку Артема мысль появилась запоздалая. С ее губ «дайте» слетает быстрее, чем она осознать успевает сказанное, но первым выбирают Терлецкого, который сразу с логики зайти решил.       А Варька тем временем Кехно мысленно испытание это все-таки пройти упрашивает.       Тот работать за «спасибо», разумеется, не хочет — отказывается.       Она вздыхает, как помощника уговорить, думая.       Дженнифер от попытки Виталия пройти испытание улыбается. В какой-то степени его оптимизму и такому — с точки зрения вещей — подходу простому завидует. Но Терлецкий, как и Анзор, проваливается.       Неудачи страх усиливается.       Мысли в голове уже пустой почти разлагаются.       — Дженнифер, я прошу вас, помогите мне найти деньги, — с тоном серьезным просит уже ее саму Башаров. Про себя она отмечает, что попроси он ее еще о чем-нибудь, она пошлет его обязательно.       От взглядов, в эту секунду на нее устремленных, душно становится. Быть может, даже слишком. Но настроиться выходит — деньги все же пахнут, кто бы что ни говорил. И Дженнифер чувствует точно, что они сверху правого стеллажа находятся. Почти там, куда не так давно ткнул Миха, там, где недавно рукой и Бесов водил.       И выбирает Дженни Шекспира тоже, будь он проклят.       Промахивается.       Что-то с треском внутри рвется.       А Варя фигуру стройную рассматривает, и ей утешить непременно эту женщину хочется. Обнять и поддержать — просто по-человечески, потому что жаль становится.       Они взглядами обмениваются.       Мимолетно — незначительно.       «Будет уроком, что спешить не нужно, — думает Дженни, мимо ушей комментарии Марата и Артема пропуская. — Ну ибо нечего».       На языке вкус досады и понимание, что она бы могла, если бы не решения, слишком резко принятые, вертится — раскатывается — все кругом отравляя. Нервно почти. За тем, как проходит испытание Анжела, Дженнифер наблюдает, в своих мыслях утопая безбожно.       Их было слишком много, и все такие пестрые, яркие, что аж тошно.       Мысли и реальность переплетаются, сомневаться в адекватности собственной заставляя, не понимает уже, что она видеть хочет, а что правдой перед лицом ее предстает.       Но когда голосом Марата было озвучено имя заветное, она взгляд к фигуре Вариной приковывает, не стесняясь даже. И фигура эта в пространстве — тяжёлом и удушающем почти — плывет, проскальзывает к стеллажам, растворяется почти, как Дженнифер распадается.       Варя со своим духом — имя которого Бьянки забыть уже тысячу раз успела — общается. Шепчет что-то, и в этом Дженнифер привлекательное находит. Такое, от чего начинают дрожать руки, в которые нож ее — очевидно, не помощник сегодня — вложен был.       Дженнифер смотрит, как Варя общается с ним, видит все эмоции, сомнения и что-то красивое в том, что сейчас происходит. А Петрович тянется к полке той, с книгой на которой Дженнифер проебалась. Варя про словарь ударений говорит, и Бьянки отчетливо эту книжку в голове своей представить может.       Выдыхает тихо — почти сдавленно.       Казалось, что ее сейчас от напряжения — внутри током электрическим бегающего — разорвет совсем. Оно растет, когда Варя словарь ударений с полки достает резво, выбор свой на нем остановив. Дженнифер в книжку эту блеклую всматривается, — на деле же на руки аккуратные смотрит, — видит, как листает и…       Деньги в словаре этом блядском находит.       Реальность сдвиг допускает — Дженнифер теряется, губу кусает, сжимает нож острый. А внутри от обиды её распирает — разбивает стену сознания — знала ведь, что там!       И напряжение образом странным к черте, пересекать которую не следовало бы даже ей самой, подходит — подползает даже, медленно потому что.       Пока Башаров представление устраивает, Бьянки сглатывает ком в горле давящий, голову наклоняет, сжимая нож в руке крепче прежнего. Но хлопает со всеми.       Она за Варю рада была искренне — на себя злилась.       — Дженнифер, вы были близки.       И черта пересекается молниеносно.       Она вдох глубокий делает.       — Ну не будем забывать, что я ткнула именно в эту книжку, — на ее лице эмоции не меняются — тихое разочарование от того, что сегодня интуиция подвела предстальски. — После того, как почувствовала, что, возможно, Шекспир, но как обычно: мой ум — мой враг, — кивает, сама свои аргументы принимая. — Я почувствовала эту книгу, почувствовала именно ее, — пытается доказать, прежде всего самой себе, что она права оказалась. Просто получилось вот так.       Никто с этим и не спорит.       Она была близка — на этом все, пожалуй. В этот раз готический зал Дженнифер в чувствах расстроенных покидает, груз на душе дополнительный вынося. Ей казалось отчего-то, будто она теперь недостойна. Неважно чего причем — просто недостойна.       Проебалась.       Причём это поражение принимать она отказывалась.       А на улице хорошо: дождь моросящий — холодный и отрезвляющий — как раз кстати под настроение. В руках дрожь от злости на себя выплясывает, покалывая, в голове — мысли и сомнения в том, а тем ли она занимается вообще. Слишком расстроена — слишком устала.       Прохлада ночная оживляет, заставляет себя собой чувствовать и дышать — глубоко и грудью полной непременно. Хорошо.       Дженнифер до машины доходит, пару раз из-за того, что под ноги смотреть ей чем-то ненужным кажется, споткнувшись, садится медленно, будто постоять хочется ещё, лицо прикрывает руками и вздыхает тяжело, привести себя в порядок пытается, но не выходит. Она глаза закрывает.       Включает музыку.       Просто отвлечься чтобы.       Не думать.       Но не думать она не может: даже если не слова, то образы перед ней материализуются. Сейчас в сознании — будто тьма эта беспросветная и неудач череда затягивающая добить решила окончательно — Варя появляется нарочно.       И Дженнифер прикоснуться к ней хочется.       Образ девушки в голове ее другой. С реальностью он почти связей никаких не имеет, кроме оболочки внешней: волосы такие же, улыбочка хитренькая, но что-то с этой Варей не так. Она в голове молчаливая, замедленная будто, немного забавная даже.       — Да господи, боже мой, — она уже вслух произносит, от мыслей навязчивых отвязаться пытаясь. Но это бесполезно почти всегда. — Дженнифер, возьми себя в руки, — она хмурится и на дорогу вкрадчиво смотрит.       Нет, так продолжаться не может.       Ей либо сделать что-то нужно — причем как можно скорее — либо к чертям прям тут взорваться. И третьего не дано сейчас.       «Надо прокатиться, — мысль вполне себе здравая в голову приходит. — На Воробьевы горы съездить что ли… Давно не была, — она улыбается и этой, позднее пришедшей.»       За рулем Дженнифер себя более, чем расслабленно, чувствовала, может, спокойно даже. Музыка негромкая сил даже на банальное существование придавала, как и на то, чтобы хотя бы день один с ума не сойти окончательно. Подпевая словам незамысловатым, Бьянки проигрыш постепенно отпускает — себя она отпускает тоже. Постепенно.       Будучи перфекционистом, — а она считала себя им искренне — Дженнифер должна была делать все идеально: без провалов, без ошибок и без колебаний долгих. Либо так, либо она за дела в принципе не бралась. И когда что-то не выходило, ни на кого, кроме себя, вину она, разумеется, свесить не могла: знает ведь, что отмазки, знает и то, что такая вся из себя правильная и на чувства людские и приземленные не падкая, она влюбилась.       Осознание пришло вот только что.       Она перелистывает песню обратно.       «Арбенина? — усмехается она, кивая. — Ну конечно, вот оно что».       С тем, чтобы себя понять, у Дженнифер проблем не было никогда — вообще никогда. Проблема лишь в том была, чтобы принять реальность эту несправедливую, странную и смысла в большинстве своем — как и логики — не имеющую. Она не стала отрицать. Не стала больше думать об этом — логичным посчитала и приняла смиренно.       На улице прохладно все еще. А главное — тихо.       Тишину Дженнифер любила.       Особенно, когда она в контраст с оживленной толпой людей идет, и такая смена обстановки — не впервые. Она часто убегала: от людей, от веселья общего, от суеты. В этом вечном «побеге» она и от себя стала подальше рваться, в иных случаях — душа в клочья, а сердце — пусть еще горячее и любви жаждущее — на части.       Она курит.       Из двери открытой все еще музыка доносится.       Песня на повтор минут пять назад поставлена была.       На Москву смотрит красивую, и сравнение само случайно рождается и реальность режет подобно гильотине заостренной: резко, неожиданно и точно поразительно. Москва, как Варя, красивая. Или Варя, как Москва — с этим Бьянки не определилась точно.       Да и разница-то какая?              — Впрочем, хуй с ним, — может, оно и так, только вот в воображении опять силуэт мелькает. Живой такой, но все еще немой и молчаливый. — Как случилось-то это вообще? — задает себе вопрос резонный.       Ответа не находит.       Она выдыхает дым, за ним же наблюдает: как он медленно слишком рассеивается, как исчезает — и ей самой хочется до жути исчезнуть. Вот прям до реальной жути.       Потому что не может — не знает, что люди в таких ситуациях делают, что предпринимают. Как начать — как закончить? Как такое в жизнь свою — уже и так не безгрешную — не допустить. Размышления эти сложные не нравятся Дженнифер, думать заставляют потому что, а она привыкла миру напоказ чувства выставлять все — и зачем перед тем, как делать, думать?       — Правило трех встреч?       Реальность схлопнулась, кажется.       Дженнифер вздрагивает — пугается всем существом своим, разворачивается резко, обороняться готовая. Она хмурится, перед собой видя… Варю спокойную абсолютно.       От удивления молчит — разговаривать словно физически не умеет. Руки своей касается — на всякий случай, вдруг проснется сейчас, и Варя испарится. Как всегда делала.       — Ты… — она как-то странно смотрит — не верит, на то, что это фантазия ее больная разыгралась уповая. — Ты чего тут так поздно? — Бьянки тушит сигарету, за спину Петрович заглядывает неловко. — Одна?       Та улыбается.       Так же, как и в воображении.       И Дженнифер начинает трясти откровенно от эмоций, в этот момент ее переполняющих.       Переполнивших.       — Одна, — Варя кивает и вдаль куда-то смотрит, будто что-то высматривая, и на вопросы остальные, в воздухе повисшие разряженном, отвечать не торопится.       Дженнифер переспрашивать не стала. Зачем?       Она на машину свою облокачивается, вторую за последние десять доставая. А Варя смотрит завороженно уже на нее и хмыкает, когда дым и ее касается. Шаг чуть ближе делает словно случайность этакая. В самом деле ее что-то сделать это заставляет.       И Кехно, прежде что-то донельзя невнятное бубнящий, замолкает.       Варя головой мотает.       — Я за тобой не слежу, кстати, — бросает она так, будто слова эти для нее ничего не значат. А вот для Дженнифер очень даже. — А может и слежу, кто знает? — сомнений и так в голову, сомневающуюся во всем — абсолютно во всем! — добавляя.       Бьянки затягивается.       — Думаю, что ты и знаешь.       Отвечает, и ответ этот частью неотъемлемой связи их непонятной становится — фиксацией своеобразной. Если Варьке верить с ее тремя встречами. Дженнифер в этом уже даже не сомневается — она ни в чем не сомневается сейчас, все за монету чистую непременно принимает, и сама понимает: конец пришел.       — Честно? — усмехается Петрович, а затем губы поджимает, выражение лица такое делая, какое Бьянки ранее не видела.       И ежится от холода, по спине пробежавшегося под взглядом ответным.       — Нихуя я не знаю, — на губах ее улыбка вырисовывается полупрозрачная, стереть которую труда не составит. Слова хватит, чтобы испарилась. Варя моргает пару раз, мнется, сомневается. Сомневается, потому что под грузом правды — которую Варя игнорировала упорно в дни последние — посыпалась мгновенно. — Знаю только, что нравишься.       Дженнифер молчит.       Это её привычное — отойти и в моменты ответственные чересчур просто не отсвечивать. От реальности не убегает — с ней просто не встречаться старается. Но чем дальше она игнорирует, тем сильнее удар со спины приходится.       — Да? — недоверчиво. Пауза затягивается. И Варя пальцами двумя переносицу трет, верят ей или нет, не понимая. — Мне просто интересно, как ты пришла к этому? — Дженнифер продолжает.       А Варя понимает: не верит точно.       Сомневается.       Дженнифер дышит учащенно от незаконченности и недосказанности откровенной, а внутри война полномасштабная разворачивается. Кровопролитная, страшная — горло сушит, нос пощипывать в районе глаз начинает, руки дрожат, — она почти сигарету роняет — а сердце, удары чужие принимая — отбивать бесполезно — биться быстрее начинает от слов чужих, брошенных будто ненароком.       Губы кусает.       Волнуется от в лоб признаний.       Чувствует, что что-то не так все равно.       — Путем размышлений долгих? — сама себе вопрос задает. — Как еще люди к таким выводам приходят конченным?       Дженнифер не знает, как, блядь, люди, приходят к выводам вообще.       — Не задавай такие сложные вопросы, — просит тихо. — Я думать даже над тем не хочу, все ли у тебя с головой в порядке, — она руку в волосы запускает. Для язвительности пущей ей только пальцем у виска покрутить не хватало, но от жеста такого сдерживается. — Или у меня, — добавляет тише.       Они молча стоят.       Варя всерьез задумывается, а правда ли у нее в порядке все — или это так, кажется?       Дженнифер молчит просто.       Тишину и интимность момента этого словами рушить не хотелось совсем. Разве есть что-то более сокровенное, что-то, непременно, такое же, души скрепляющее, как просто в тишине стоять — каждый в своих мыслях сложных, друг на друга накладывающихся?       Тишина — это действительно пространство, в которое Дженнифер Варю впустила благополучно, поделилась частью себя, ценность безмолвия показала.       — Можно я поближе подойду? — шепотом спрашивает, того боясь, что тишина разобьется или трещину некрасивую даст.       — Можно, — кивает.              — А обнять тебя можно?       «Да чтоб тебя, Варя… — про себя ругается, не отвечая, а щеки ее румянцем розовеют непривычно, взгляд смягчается, когда Петрович шаг ближе делает аккуратно.»       На вопрос она не отвечать предпочла: посмотреть хочет, что Варя сделает. Решится ли. Ей ведь страшно тоже: она знает, что нравится, мысль допускает, что получится, но не решается, потому что со стороны казалось порой, что Бьянки ни в чем и не заинтересована вовсе. Отстраненная, холодная, и выбор между тем, быть или не быть все-таки не делает — просто исчезает.       Варя касается осторожно.       Не спрашивает — чувствует, что и Дженнифер это нужно.       Голову на плечо ее кладет, в шею утыкается. И руки Дженнифер сами к спине Варькиной тянутся, к себе прижимают, отпускать не торопятся — она и сама понимает, что отстраняться не хочет сейчас.       — И все же? — голову наклоняет, смотрит в глаза чистые, настоящие. В них ни лукавства, ни хитрости не находит, руки прячет в волосах.       — Что?       Дженнифер мнется. Ей даже кажется, что со стороны она школьницей глупой выглядит — такой же жизнью ненаученной, наивной. Школьницей, которая, к тому же, с влюбленностью первой не в силах справиться самостоятельно. Впрочем, так оно и было. Но рациональнее действовала, что объяснимо было вполне.       Изъясняться Дженнифер не нравилось.       Но с полуслова Варя не понимает.       Либо вид делает умело.       — Следишь?       Варя взглядом по лицу, словно фарфоровому бегает, руки на теле Дженнифер сжимаются сильнее. А она смотрит внимательно, взгляд не отводит даже, гипнотизирует, на вопрос ответить заставляя.       Но Варя медлит.       Объяснений разумных более менее у нее просто нет.       Вроде и не следит, а со стороны кажется, будто так и есть. И она сама готова уже во все обвинения уверовать, потому что помешалась. И если Дженнифер сомневалась долго, то Варя страдала конкретно. Так, как не происходит, если связь нарушена.       Дженнифер языком по губе проводит, потому что сухо — потому что кислорода в легких мало, потому что скручивает ее всю от неопределенности и из-за мыслей различных ломает ужасно. Варя мысли читать не умеет, но ощущает, как пространство вокруг них сужается, и напряжение не копится — обеих питает, с головы светлой в ее собственную перетекая.       — Тянет, — сдается, не ищет объяснений на то, чего нет. — И тянет сильно, — она насмешку улавливает, отблеск чего-то ее напоминающего в глазах. — Меня к тебе в смысле.       Дженнифер наклоняется слегка.       Просто чтобы понять отчетливее.       — Я понимаю, что тебя ко мне, — передразнивает. — Но чтобы настолько?       В ее голосе сомнение услышать можно — этого не скрывает никак, потому что не верит, что такие совпадения бывают. Теория трех встреч для нее как для атеиста Бог — несуществующим чем-то кажется.       Но и атеисты о реальности утверждений задумываются.       — А это значение имеет? — спрашивает неожиданно. — Разве не прекрасно то, что мы тут вдвоем стоим, обнима-аемся, — тянет специально, а Дженнифер глаза закатывает, заправляя волосы непослушные за ухо. — И все такое, — хмыкает Варя, улыбку смущенную не в силах сдержать.       — С одной стороны, мне это нравится, — кивает, соглашаясь. — Но с другой: это уже… Шпионаж какой-то, сталкерство… — Варя на это хмыкает лишь, головой мотая отрицательно.       Руки дергаются непривычно.       — А может нет? — сомневаться опять заставляет. Судя по всему, не только в факте таком незамысловатом, а в способности думать собственной в том числе. — Ты же не можешь знать наверняка, а я ответ дать логичный не могу тоже.       Взгляд её меняется.       — Боже ты мой, Варька, — Дженнифер казаться начинает, что с ума она не сошла — она сходит прямо сейчас, — процесс распада связей нейронных отчетливо чувствуя. — Я поражаюсь искренне с твоей актерской игры, — но Варя не совсем претензию понимает. — Ты знаешь все.       Варя приподнимается, Дженнифер к машине ее собственной прижимая. Музыка все еще их обволакивает, а глаза чужие смотрят будто сквозь, а не на. Вид задумчивый Дженнифер с толку сбивает: не понимает, чего Петрович хочется — не понимает, чего желает сама.       Варя щурится.       — Ну вот а если нет? — в очередной раз переспрашивает, и Дженнифер не выдерживает: в руках своих ее сжимает, заставляя от резкой смены настроения вздрогнуть. Но тут Варя солгать не может — нравится, когда контроль у нее забирают. — Что тогда? — дразнит, играет с терпением чужим. За ниточки тянет правильные.       — Тогда я проиграла, — сдаётся окончательно, поражение принимая и в чувствах, и в логике. — Но вопросов море у меня, и я уверена, что ты на них ответить можешь.       Варя, казалось, возмутиться хотела. Только вот Дженнифер мысли эти прервать успевает: касается щеки, к уху ведет движением одним, фантомным почти, неощутимо-прекрасным. Варя стоит, дыхание затаив, а колени от того, насколько близко они, дрожать предательски начинают       Ветер волосами играет, забавно их в стороны раскидывая. Пробирается под одежду, мурашками тело покрыться заставляет, моменту отдаться — тоже. В голове Бьянки паззлы складываются один за другим, в Варькиной голове, кажется, обезьянка в тарелки бьет. Нихуя она не понимала.       Ни того, как здесь оказалась. Ни того, что дальше делать.       — Не сейчас, — тихо отвечает, с ветром сливаясь. — Разговоры утомительные, — улыбается, игру прежнюю поддерживая.       Дженнифер смекает быстро.       Шанса не упускает.       — А чувства? — она движение вперед делает быстро, голову наклоняет в сторону, и картинка плывет неосторожно. — Не утомительные?       Варя руки на плечи Бьянки перемещает.       Сжимает.       К себе наклониться заставляет.       — Эти — нет, — Варя взгляд на губы Дженни переводит, про себя думает, как все в ней аккуратно, красиво и нечеловечно будто бы: считает искренне, что люди не могут быть такими. — У тебя глаза красивые очень, — не думая.       — Ты на мои губы смотришь, — щурит глаза, порыв в себе знакомый чувствуя.       Варя выдыхает возмущенно.       — Факта же не отменяет, — она касается рукой волос Дженнифер, ладонью на глаза скатывается, закрыть их заставляя и руки не убирая впоследствии.       Приближается.       Зависает от губ желанных в миллиметрах считанных.       Почти касается.       — Не слежу, — утвердительно и точно. — Но люблю пиздец — до дрожи!       Обезьянка в голове, тарелки не жалея, друг о друга с силой ударяет.       Варя сомневается.       Но целует.       Дженнифер вздрагивает, хотя и ожидала прикосновения этого.       Не ожидала нежности такой. Со стороны Варя импульсивной казалась, напористой.       Но сейчас она понимает, что то, как со стороны — это одно.       А губы сладкие, мягкие — и поцелуй тягучий, невесомый почти, аккуратный — это другое. Казалось, будто Варя боится что-то не так сделать, медлит — плывет в течении этом волнительном.       — Тебе холодно? — шёпотом прямо в губы. Руку не убирает. — Тебя трясет.       Дженнифер не отвечает: рукой затылка Вариного касается, прижимает и целует напористо — так, как Петрович никогда бы не посмела. Но ей нравится до чертиков. Нравится, потому что Дженнифер. Потому что обе ебанутые.       И тянет обеих одинаково.       — От чувств, — не отстраняясь. — Потому что ты, Варя, с ума меня сводишь беспощадно.       Варя не отвечает — она убирает ладонь, перемещает руки на талию, всем телом прижимается, по спине ведет, выдыхает сдавленно.       Дженнифер дрожь в пальцах бьющую чувствует.       Обнимает.       Успокоиться пытается.       — За собой веду, — она не отстраняется: так же близко, так же ебануто хорошо. — Потому что сама давно помешалась.       В глаза заглядывает глубокие, но сейчас чувства показывающие все. И любовь, и страх — мешается, смешивается. Сомнений в том, что чувствует, не остается. По полочкам раскидать останется, чтобы красиво — как Варя, как Москва.       — И к чему мы пришли в таком случае? — еще тише интересуется, взгляда не отводит.       Варя плечами жмет.       — К четвёртой встрече.