Шут — Нулевой Король. (Сборник Арквейл)

Жизнь, которая когда то казалась сломанной и застывшей, постепенно начала наполняться светом - тихим, осторожным, будто боялась снова разрушиться от одного неверного движения. Начинать всё с нуля было непросто. Серафима и маленький Исаак жили на грани, выживая благодаря тому, что им ежемесячно приходили деньги из императорской казны - награда за службу и верность Ашера, погибшего во имя короля. Эти средства не делали их жизнь лёгкой, но не позволяли оказаться на улице и умереть от голода. Если бы не это, они бы не выжили. Соседка Мария, та самая, что когда-то стала для них опорой в самые тяжёлые времена, чувствовала себя обязанной Серафиме и помогала, чем могла. Еда, детская одежда, мелкие вещи и всё это она приносила без лишних слов, просто потому что иначе не могла. И всё же самым живым в этом доме оставался Исаак. Он рос очень непоседливым ребёнком, в котором будто не умещалась вся та энергия, что в нём была. Радость, любопытство, бесконечное стремление всё увидеть и потрогать - всё это делало его живым, но одновременно и слишком неосторожным. Он часто попадал в опасные ситуации, не осознавая их серьёзности, и Серафима каждый раз винила себя, считая, что недостаточно за ним следит. Но выбора у неё было мало. Из-за нехватки денег она бралась за любую работу, которая могла хоть как-то поддержать их жизнь. Когда Исааку исполнилось четыре года и он уже мог спокойно ходить сам, Серафима устроилась горничной в один богатый особняк. Работа была тяжёлой, но стабильной, и это давало хоть какую-то уверенность в завтрашнем дне. У хозяев была дочь ровесница Исаака. И пока Серафима работала, она часто брала мальчика с собой, и дети проводили время вместе, играя в саду и исследуя каждый уголок большого дома. Но однажды всё изменилось. Дочь хозяев внезапно заболела. С каждым днём её состояние ухудшалось, и, несмотря на всех приглашённых лекарей, никто не мог ей помочь. Родители девочки были в отчаянии, а в доме поселился страх, который становился всё тяжелее с каждым днём. Серафима видела это. И понимала, что может помочь. Но не решалась. Она слишком хорошо знала, чем может обернуться правда. Однажды ночью маленький Исаак тихо подошёл к ней и спросил, прижимаясь к её руке: — Мам… а если Вивьен исчезнет, как папа?.. Я не хочу этого. Эти слова прозвучали просто, почти по-детски, но в них было что-то такое, что заставило Серафиму замереть. Она не ожидала услышать этого от своего ребёнка. И в ту ночь тревога внутри неё стала сильнее страха. Не раздумывая больше, она взяла Исаака и отправилась в поместье. Хозяева были удивлены её появлению, особенно в столь поздний час. Мужчина был раздражён и устал: — Сейчас не время. Ребёнку плохо. Приходите утром. Он хотел закрыть дверь, словно отсекая ещё одну бесполезную надежду. Но его жена остановила его. Несмотря на боль и страх за дочь, в ней ещё оставалась та хрупкая готовность верить во что угодно, что могло спасти её ребёнка. — Скажите, чем вы можете помочь? — тихо спросила она. И тогда Серафима впервые за долгое время произнесла это вслух: — Я могу спасти её. В комнате повисло молчание. Ей не поверили. Служанка. Женщина без титула. Без права голоса. Как она могла сделать то, чего не смогли лучшие лекари империи? Но Исаак вдруг шагнул вперёд и, глядя прямо на взрослых, сказал: — Моя мама никогда не врёт. Она правда может помочь. И тогда что-то изменилось.Женщина хозяйка посмотрела на него, потом на Серафиму и кивнула. У них не осталось выбора. Они позволили ей попробовать. Серафима стоит у двери в комнату Вивьен. Внутри неё тишина. Не та спокойная, которая бывает перед решительным шагом, а та, что возникает, когда человек уже всё решил и просто боится пошевелиться. Исаак сжимает её руку. — Мам, тебе страшно? Она не отвечает. Потому что в голове не Вивьен. В голове тот вечер, когда она пошла в сарай. И Ашер, который успел. И пустота внутри, которая осталась после того, как она узнала, что ребёнка больше нет. «Это плата», сказала она тогда Ашеру. Он не поверил. Или не хотел верить. Но она знала. Она чувствовала, что дар взял своё за Марию и Мерлина. А теперь снова. Та же сила. Те же руки. Другая девочка. Она не знает, что заберёт мир на этот раз. Может, ничего. Может, всё. Может, Исаака. От этой мысли хочется выть, но она стоит тихо. — Жди здесь, - говорит она сыну. И заходит. Вивьен почти не дышит. Бледная, мокрая, горячая. Серафима садится на край кровати, берёт её за руку. И думает: «Я не хочу. Я не должна. Я обещала себе». Но ведь девочка умирает. И тогда Серафима делает то, что умеет. Дар приходит не сразу, он заржавел за эти годы, забыл, как слушаться. Но она помнит. Тепло, привычное, почти родное, разливается по пальцам. Она забирает жар, выравнивает дыхание, зашивает слабые лёгкие. Всё как тогда, с Марией. Всё как тогда, с Ашером. Проходит час. И Вивьен спокойно дышит. Серафима выходит в коридор. — Она будет жить, - голос её ровный. Хозяева плачут. Благодарят. Она кивает и берёт Исаака за руку. Они выходят на улицу. Ночь. Прохладно. Серафима смотрит на сына - живого, тёплого, улыбающегося. И внутри неё, где-то глубоко, поселяется холод. Не потому, что дар действительно сразу заберёт плату. А потому что она будет ждать. День, неделю, месяц. Каждый раз, она будет бояться за Исаака, и если тот не вернётся домой вовремя, она подумает: «Это оно». Каждый раз, когда он чихнёт или упадёт, она подумает: «Началось». Серафима оставалась рядом ещё несколько дней, пока не убедилась, что болезнь действительно отступила и ребёнок вне опасности. И только тогда позволила себе выдохнуть. Родители Вивьен были безмерно благодарны.Они выплатили Серафиме крупную сумму денег, настолько большую, что впервые за долгое время она почувствовала, что может не бояться завтрашнего дня. Исаак же смотрел на всё это с детским восхищением, будто его мать была не человеком, а чем-то гораздо большим. Для него она была феей. И это слово заставляло Серафиму каждый раз мягко улыбаться - особенно потому, что другие когда-то называли её ведьмой. По просьбе хозяев всё осталось в тайне. Но тайны в богатых домах не живут дольше недели. Через пару дней после выздоровления Вивьен. Исаак играл в саду с ней. Няня приставленная к Вивьен спросила, почему его маму так любят хозяева. — А она спасла Вивьен, - просто ответил Исаак. — Мама умеет. Она фея. Серафима так и не узнала об этом. Исаак не предал её. Он просто не знал, что правда может быть опасной.

***

Не прошло и месяца, как Серафима начала всё чаще ловить себя на мысли, что ей стоит покинуть эту работу. Сначала это было лишь смутное ощущение тревоги, почти незаметное, как тень, которая появляется на краю сознания. Но с каждым днём оно становилось всё сильнее. В особняке начали ходить слухи. Никто не говорил прямо, но взгляды менялись. Шёпот становился громче, паузы длиннее, а улыбки натянутыми. Особое отношение хозяев к Серафиме и Исааку только подливало масла в огонь, вызывая вопросы, на которые люди сами придумывали ответы. Она чувствовала это. И понимала, к чему всё идёт. Последней каплей стала повариха Нэнси. Однажды, когда Серафима закончила свою работу и собиралась уйти, та подошла к ней, заметно нервничая. — Послушай…- начала она, понизив голос. — До меня дошли слухи… говорят, ты… целительница. Серафима сразу напряглась. — Простите, я не понимаю, о чём вы, - спокойно ответила она, стараясь, чтобы голос не выдал её. Но Нэнси не отступила. — Прошу тебя… помоги мне. Мой муж болен. У меня нет возможности возить его по лекарям, это слишком дорого… - - её голос дрогнул. — Я заплачу. Немного, но… я буду обязана тебе жизнью. Серафима покачала головой. — Дело не в деньгах. Прошу, не беспокойте меня. В этих словах было больше страха, чем холодности. Нэнси тяжело вздохнула, в её взгляде мелькнуло разочарование, и, не сказав больше ни слова, она развернулась к двери. Серафима невольно перевела взгляд на камин. Пламя тихо трепетало, отбрасывая тёплый свет на стены, и вместе с этим светом в памяти всплыло другое воспоминание. Исаак. Он сидел тут на полу перед очагом, поджав ноги, и смотрел на огонь не с детским любопытством, а с каким-то тихим, серьёзным узнаванием. Словно видел в пламени старого знакомого. А потом встал и шагнул прямо к решётке. Серафима тогда мыла посуду и заметила не сразу. А когда заметила замерла. Языки пламени лизали поленья, и тянулись к его руке, и он тянулся в ответ - медленно, доверчиво, будто собирался погладить кошку. Она не успела крикнуть. Не успела сделать и шага. Чьи-то руки схватили Исаака за плечи за секунду до того, как его пальцы коснулись раскалённой решётки. Нэнси. Она появилась из ниоткуда - грузная, всегда ворчливая, но в тот миг быстрее ветра. Оттащила, прижала к себе, задышала тяжело и часто. — Ты что, бешеный?! - голос у неё сорвался на визг, но руки дрожали, когда она ощупывала его ладошки. — Живой? Цел? Исаак не плакал. Даже не испугался. Он просто моргнул, перевёл взгляд с огня на Нэнси и сказал совершенно спокойно, будто объяснял что-то очевидное: — Я просто поздороваться. Нэнси тогда ничего не ответила. Только посмотрела на Серафиму и в этом взгляде было всё: и ужас, и непонимание, и что-то ещё, отчего Серафиме стало холодно, несмотря на горящий очаг. Она тогда подхватила Исаака на руки, прижала к себе так сильно, что он пискнул, и долго не отпускала. — Нельзя здороваться с огнём, - сказала она потом, заглядывая ему в глаза. — Он же не живой. — Живой, - уверенно ответил Исаак. И улыбнулся. Серафима до сих пор не знала, было ли это детским упрямством или чем-то другим. Но с того дня она стала бояться не только за его жизнь, но и за то, как он видит этот мир. А Нэнси… Нэнси ни разу не спросила, почему её ребёнок хотел поздороваться с огнём. Не перешёптывалась за спиной. Не смотрела косо. Просто спасла и забыла. Именно поэтому сейчас, когда та же Нэнси стояла перед ней с мольбой в глазах, Серафима не смогла отказать. Потому что некоторые долги не отдают деньгами. — Подождите. Голос Серафимы прозвучал неожиданно даже для неё самой. Нэнси остановилась у двери и обернулась. Серафима сделала шаг вперёд, будто переступая через что-то внутри себя. — Хорошо, - тихо сказала она. — Но только один раз. Как и всегда, она сделала всё быстро и точно. Без лишних слов. Без лишних движений. Нэнси сдержала обещание - заплатила небольшую сумму, поблагодарила так, будто не находила слов, и уже перед уходом, помедлив, добавила: — Это одна из горничных… она всем рассказывает, что ты, возможно, целительница. Говорит, что Вивьен выздоровела после того, как проводила с тобой время… да и хозяева… слишком хорошо к тебе относятся. Она пожала плечами. — Конечно, никто особо не верит. Слишком уж это похоже на сказку. Такие «сказки» рано или поздно становятся обвинениями. И на этот раз у неё не было иллюзий. Теперь это было лишь вопросом времени. В тот же вечер она окончательно решила покинуть особняк. Пока ещё можно было уйти живой.

***

Годы шли, и жизнь постепенно превращалась в череду однообразных дней, где одна работа сменялась другой, а усталость становилась привычным состоянием. К девяти годам Исаак уже заметно напоминал отца — светлые волосы, почти золотые на солнце, и яркие зелёные глаза, унаследованные от Серафимы. В его внешности было что то тёплое и живое, что невольно притягивало людей, даже если они сами этого не осознавали. Но сильнее всего в нём проявлялся характер. Он был озорным, непоседливым, постоянно попадал в неприятности и при этом никогда не грустил. Будто в нём не было места для тяжести, которая так долго жила рядом с Серафимой. И даже будучи ещё ребёнком, он каким-то образом умел не позволять грустить ей. В этом он действительно был похож на Ашера. Серафима часто смотрела на него и думала, что её сын слишком добрый, слишком светлый… и слишком наивный для этого мира. Большую часть времени Исаак проводил у Марии и Якуба. Там же он подружился с их сыном, Мерлином. Они были неразлучны - всегда вместе, словно братья, хотя на самом деле были совершенно разными. Мерлин был старше Исаака на три года и, казалось, с самого начала взял на себя роль старшего. Он пытался контролировать друга, удерживать его от глупостей и вытаскивать из ситуаций, в которые тот неизбежно попадал. Исаак же жил так, будто опасности не существовало вовсе. Уличные задиры часто издевались над ним, называя его «шутом». Они смеялись, толкали его, проверяли границы, но Исаак никогда не воспринимал это всерьёз. Он искренне верил, что в этом нет ничего плохого. Мерлин же каждый раз вступался за него, раздражаясь всё сильнее. В свободное время Мерлин учился. Ему нравилось узнавать новое, разбираться в вещах, искать ответы, хотя интерес его часто угасал так же быстро, как и появлялся. Это было, пожалуй, единственное, что роднило его с Исааком. В тот день Серафима, как обычно, работала в столичном магазине обуви. К вечеру, уставшая, она зашла к Марии, чтобы забрать сына. Но оказалось, что мальчики ушли. — Они сказали, что пошли к тебе, - спокойно объяснила Мария. И в этот момент что-то внутри Серафимы сжалось. Она поспешила домой. Но дома их не было. В голове крутилась лишь одна мысль: «Это оно?» Тревога вспыхнула мгновенно. Серафима, Мария и Якуб подняли на уши всю деревню. Время уже было позднее, а дети исчезли, словно растворились в темноте. Соседи переговаривались между собой, и среди шёпота всё чаще звучало одно и то же: — Шут опять что-то натворил… Мария, как всегда, встала на защиту Исаака, словно он был её собственным ребёнком, и несколько мужчин отправились искать мальчиков в окрестностях и ближайших лесах.

***

А в это время сами мальчики блуждали в лесу. Идея, конечно же, принадлежала Исааку. Точнее его любопытству. Кто-то из деревенских детей рассказал ему, что в глубине леса, у водопада, живут высокие эльфы с острыми ушами, которые знают ответы на все вопросы. Исаак поверил. И захотел увидеть их. Мерлин пытался его остановить, объяснить, что это глупость, сказка, но в итоге лишь вздохнул, невольно провёл пальцами по своему острому уху - и сказал: — Ладно. Я пойду с тобой. Иначе ты точно куда-нибудь вляпаешься. Он был уверен, что сможет запомнить дорогу обратно. Но всё пошло не по плану. Они не нашли ни эльфов, ни водопада. И вскоре поняли, что заблудились. Исаак, как ни странно, не испугался. — Мы найдём дорогу, - уверенно сказал он. — Мама читала мне сказку. Там говорилось, что звёзды всегда указывают путь. Нужно просто идти за ними. Мерлин фыркнул. — Бред. — Почему бред? - искренне удивился Исаак. — Потому что их миллионы. За какой ты пойдёшь? И это просто звезды. — Это не просто звёзды…- тихо ответил Исаак. — Не обижай их. — Как они могут обидеться? Они же не живые. — Живые. Вот увидишь, я докажу. Мерлин покачал головой. — Ты всё время что то хочешь доказать. Звёзды это просто горячие шары, как солнце. Только далеко. Солнце по твоему тоже живое? Исаак задумался на секунду. — Солнце тоже. — Я тебя не понимаю, - раздражённо сказал Мерлин. — То эльфы, то живое солнце… Исааку не нравилась его серьёзность. Все любили Мерлина, ставили его в пример - умного, рассудительного. А он… он был просто Шут. Заметив, что друг расстроился, Мерлин сменил тему: — Шут… а что ты хотел спросить у эльфов? — Секрет. — Ну скажи. Исаак и правда не умел хранить тайны. Он сразу улыбнулся: — Любит ли меня Вивьен. И рассмеялся. Мерлин закатил глаза. — Ты серьёзно? — Нет, - легко ответил Исаак. — Я и так знаю, что любит. Просто… я хочу узнать больше. Чтобы быть умнее тебя. — Например? Исаак на секунду задумался. — Что будет после смерти. Мерлин ответил сразу: — Ничего. Пустота. Мозг перестаёт работать и всё. — Не может быть, - тихо сказал Исаак. — Должно же быть что-то… ведь мой отец не просто пустота… В этот момент Исаак вдруг остановился. И рассмеялся. Мерлин посмотрел на него с привычным недоумением. — Ты чего? — Смотри! - Исаак указал вперёд. — Видишь? Дерево, похожее на собаку! Мерлин прищурился. Он не видел ничего похожего. Но Исаак уже уверенно сказал: — Мы рядом с деревней. Я знаю дорогу. И, как ни странно, оказался прав. Через некоторое время они действительно вышли к знакомым местам. Мерлин облегчённо выдохнул: — Я думал, мы там умрём. — Никогда, - спокойно ответил Исаак. Когда они вернулись в деревню, их уже ждали. Недовольные соседи. Заплаканные матери. Серафима бросилась к Исааку, но почти сразу вокруг посыпались обвинения в его сторону. — Опять он! — Этот мальчишка никогда не слушается! — Из-за него все проблемы! И тогда Мерлин шагнул вперёд. — Это я, - сказал он твёрдо. — Я повёл его в лес. Хотел показать одно необычное дерево. Мария тут же отчитала сына. Но Серафима понимала. Он лгал. Чтобы защитить Исаака. И именно это пугало её больше всего. Не лес. Не опасность. А то, как легко её сын становится чужим среди людей. Как когда-то она сама. И больше всего на свете Серафима боялась, что Исаак вырастет такой же «белой вороной» в мире, который не прощает отличий.