Спасение

​Сеул. Район Мапхо. Ночь. Феликс только закончил протирать витрины. В пекарне пахло остывающим маслом и сорым-ппан от которого кружилась голова, но Феликс привык игнорировать голод. В его голове звучала какая-то новая песня из социальных сетей, заевшая в голове словно надоедливая пластинка который день поряд, а пальцы невольно отстукивали ритм по деревянному прилавку.Он выложил дневную выручку на стол и начал считать. Сорок восемь тысяч вон - даже звучало жалко, учитывая цены в Сеуле и быстрый темп жизни здесь. Этого едва хватало на оплату счетов за электричество в скромной комнате на крыше и на предметы обихода, не говоря уже о затратах на еду, хотя бы парочку новых футболок в год, и немного на мечту в виде цифрого пианино. Феликс тяжело вздохнул, достал телефон и посмотрел на последнее сообщение от Хёнджина: "Еду". ​Дверь пекарни скрипнула. Вошел Минхо. На нем была рабочая куртка курьерской службы, лицо осунулось от постоянных смен. Он молча положил на прилавок пластиковый контейнер с кимбапом. ​— Ешь, — коротко бросил Минхо. Феликс посмотрел на контейнер. Рис в кимбапе уже наверняка заветрился, но для него это была самая роскошная трапеза за сутки. Он перевел взгляд на Минхо. Тот стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и методично разминал затекшую шею. В его позе и резком, колючем взгляде читалась усталость человека, который привык выживать, не прося пощады у города. Минхо всегда был таким: ершистым, острым на язык, скрывающим за слоем сарказма и грубоватых жестов ту редкую преданность, которую Феликс ценил больше всего. Если Минхо приносил еду, он никогда не спрашивал "голоден ли ты?", он просто заставлял есть. В мире, где у них не было лишних денег на сантименты, эта молчаливая забота была их общим языком крепкой дружбы. ​— Спасибо, хён. Ты сам-то обедал? — тихо спросил Феликс, открывая крышку контейнера. ​— На ходу. Работа курьера не предполагает дегустацию изысканных блюд, — Минхо прищурился, глядя на пачку купюр на прилавке. — Опять копейки. Ликс, долго ты собираешься гробить свою жизнь здесь за пару десятков тысяч вон? Феликс промолчал, отправляя в рот кусочек ролла. Минхо прав, но правда всегда горчила, потому что другого пути не было, не для Феликса. Спустя минуту у входа послышался шум мотора. К пекарне подъехал старый черный седан с тонированными стеклами. Из него вышел Чанбин. Если Минхо был похож на натянутую струну, то Чанбин напоминал сжатую пружину. Массивный, в широкой толстовке, скрывающей мощные плечи, он двигался тяжело и уверенно. В его глазах всегда горел огонек азарта, который Феликса пугал и вгонял в неконтролируемую дрожь — это был азарт человека, который поставил на карту слишком много и теперь не может выйти из игры. Чанбин не зашел внутрь, он лишь приоткрыл дверь, пуская в помещение запах бензина и сигаретного дыма, из-за чего Феликс поморщился хоть и привык. ​— Ликс, твой парень скоро будет, — голос Чанбина был низким и хриплым. — Мы закончили дела. Минхо, если хочешь заработать сверху за ночные вызовы — звони. Есть пара точек, куда обычные курьеры боятся соваться. Минхо лишь коротко кивнул, не сводя глаз с Чанбина. Между ними чувствовалось напряжение: Минхо презирал те методы, которыми Чанбин добывал деньги, но они оба были частью одной системы, где бедность диктовала свои правила. ​Чанбин исчез так же быстро, как и появился. А через пять минут на пороге возник Хёнджин. Он выглядел пугающе безупречно. На нем была новая кожаная куртка, которая пахла дорогим бутиком в Каннаме. Хёнджин всегда был красив той болезненной, тонкой красотой, которая привлекала внимание на улицах, но сегодня в его чертах появилось что-то новое, что-то незнакомое, скрывающее его истинное состояние глубоко внутри. Жесткость, непоколебимость, и неоправданная в их случае уверенность в завтрашнем дне. Углы челюсти казались острее, а взгляд — темнее. ​— Пошли домой, Ликс, — вместо приветствия сказал Хёнджин. ​Он подошел к прилавку и, не глядя на Минхо, положил на деревянную поверхность зажигалку — тяжелую, металлическую, с гравировкой в виде переплетенных змей. Феликс заметил, как Хёнджин нервно щелкнул крышкой, прежде чем убрать её в карман. ​— Ты купил куртку? — Феликс вышел из-за прилавка, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Джинни, мы договаривались откладывать на твое обучение. ​— Забудь, — Хёнджин схватил его за запястье. Хватка была крепкой, почти болезненной. — Скоро нам не придется откладывать. Я нашел способ закрыть все наши дыры одним махом. ​Минхо в углу издал короткий, сухой смешок полный недоверия. — Надеюсь, этот способ не включает в себя тюремную робу, Хёнджин. Чонин, кстати, спрашивал, почему ты перестал появляться в университете. Хёнджин обернулся к Минхо. На его лице промелькнула тень уязвимости и отчаянной ярости, но он быстро подавил её, превратив в холодную усмешку. — Чонин слишком много читает свои кодексы. В реальности они не работают. Пойдем, Феликс. Феликс замешкался, но быстро собрал вещи, выключил везде свет и закрыл маленькую пекарню на ключ попрощавшись с Минхо впопыхах. Когда они вышли на улицу, ночной воздух Мапхо показался Феликсу тяжелым, пропитанным запахом дешевого бензина и влажного асфальта. Хёнджин шел на полшага впереди, но его рука по-прежнему крепко сжимала ладонь Феликса. И только сейчас Феликс понял, что это не был захват показывающий власть — Хёнджин держался за него так, словно Феликс был единственным якорем, не дающим ему окончательно провалиться в ту бездну, куда он добровольно шёл ради лучшей жизни. ​— Джинни, подожди, — тихо позвал Феликс, когда они поравнялись с тусклым фонарем. ​Хёнджин остановился и обернулся. В желтом свете ламп его лицо казалось болезненно бледным. Больше не было того напускного высокомерия, он выглядел как человек, который не спал несколько суток, чья энергия держится только на чистом упрямстве и адреналине. Он потянулся к Феликсу, поправляя воротник его старой куртки, и в этом жесте было столько щемящей, отчаянной нежности, что у Феликса перехватило дыхание. ​— Прости, — выдохнул Хёнджин, прислоняясь своим лбом к его лбу. — Я просто... я так устал видеть, как ты считаешь эти воны, Ликс. Я видел сегодня, как ты смотрел на то объявление о гранте в консерваторию. Ты ведь даже не заикнулся о нем, потому что вступительный взнос равен твоей зарплате за полгода. ​— Мы бы справились, — прошептал Феликс, закрывая глаза и впитывая тепло, исходящее от Хёнджина. — Потихоньку, вместе... ​— Нет никакого "потихоньку", — голос Хёнджина надломился. — В этом городе "потихоньку" значит никогда. Я не хочу, чтобы ты состарился у этой печи, покрытой мучной пылью. Я хочу, чтобы ты сидел за лучшим роялем в Сеуле. И если для этого мне нужно несколько раз проехать через полгорода с грузом Чанбина — я сделаю это. Хёнджин отстранился и посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые когда-то рисовали акварелью нежные пейзажи, теперь были испачканы чем-то невидимым, но несмываемым. В его глазах отражалось не желание власти, а дикий, первобытный страх за их будущее. Он стал жестким не потому, что перестал любить, а потому, что его любовь и сама жизнь стали слишком тяжелой ношей. И Феликс видел это, понимал это, чувствовал сам. ​— Завтра, — Хёнджин заговорил тише, оглядываясь на пустую дорогу. — Чанбин сказал, что это будет самый крупный заказ. За него заплатят столько, что мы сможем съехать с этой крыши в тот же вечер. Но мне страшно ехать одному, Ликс. ​— Поедем со мной. Не как прикрытие... просто будь рядом. Когда ты рядом, я чувствую, что я всё еще человек. Что я всё еще тот парень, который рисовал твои портреты на задних страницах тетрадей. Мне нужно, чтобы ты был там, чтобы я не превратился в кого-то другого, пока всё это не закончится. ​Феликс смотрел в его глаза и видел в них того самого Хёнджина — напуганного, любящего, готового сжечь весь мир, чтобы согреть его одного. Это было почти открытой нараспашку безысходностью. Это было приглашением разделить общую судьбу, какой бы мрачной она ни оказалась. Над районом Мапхо медленно гасли последние огни. Они стояли в тени домов — два человека, которые так сильно хотели счастья, что перепутали его с ценой, которую за него нужно заплатить. Хёнджин притянул Феликса к себе в отчаянии, почти удушающем объятии. Он любил его до боли, до безумия, и именно эта любовь теперь вела их к обрыву, о существовании которого Феликс пока даже не догадывался, но ощущал на кончиках пальцев. ​Завтрашний день должен был стать их спасением. Но в тишине пустых переулков Сеула уже слышался гул приближающейся катастрофы, которую нельзя было откупить никакими деньгами мира. # Сеул того времени не казался монстром, пожирающим мечты. Он был просто декорацией — шумной, неоновой и бесконечной. Три года назад воздух в районе Мапхо был другим: он пах не гарью и тревогой, а дождем, дешевым уличным током и надеждой, которая еще не успела прокиснуть. ​Феликс помнил тот день до мельчайших деталей. Он только что приехал из провинции, и Сеул оглушил его. В тот июль небо над городом внезапно прорвалось тропическим ливнем — тяжелым, плотным, превращающим улицы в бушующие реки. Феликс стоял под узким козырьком круглосуточного магазина «GS25», прижимая к груди старую кожаную папку. В ней лежали единственные ценные вещи, которые он привез с собой: нотные тетради с его первыми неуверенными композициями. Его старые кеды насквозь промокли, а футболка прилипла к лопаткам, но он только сильнее сжимал папку, боясь, что вода уничтожит его единственный шанс на поступление в колледж. — Эй, — раздался рядом голос, почти потонувший в шуме воды. — Ты так её не спасешь. Картон размокнет через пять минут. Феликс обернулся. Рядом с ним, прислонившись спиной к стеклу витрины, стоял парень. Его внешность была странным сочетанием изящества и небрежности: длинные черные волосы, стянутые в хвост, из которого выбивались мокрые пряди, и старая безразмерная футболка, испачканная пятнами ярко-синей и угольной краски. В руках он держал зонт — огромный, черный, с парой сломанных спиц, которые делали его похожим на крыло раненой птицы. ​— Мне только до метро добежать, — тихо ответил Феликс, стараясь не смотреть незнакомцу в глаза. В Сеуле его учили не доверять случайным прохожим. ​— Вход в метро на этой улице затопило еще десять минут назад. Поезда проезжают мимо, — Хёнджин шагнул вперед, раскрывая свой дырявый зонт прямо над головой Феликса. — Пошли. Я живу в двух кварталах отсюда. Там есть старый фен и горячий чай. Феликс колебался лишь секунду. Что-то в спокойном, чуть усталом взгляде Хёнджина заставило его пойти следом. Они бежали через лужи, деля один зонт на двоих. Хёнджин специально наклонял его в сторону Феликса, подставляя свое собственное плечо под ледяные струи. ​Квартира Хёнджина оказалась — крошечной каморкой на крыше старого здания. Внутри пахло растворителем, льняным маслом и пылью. Всюду стояли холсты: законченные, брошенные, едва начатые. Это не был дом в привычном понимании — это была мастерская, где кровать занимала меньше места, чем мольберт. ​— Снимай мокрое, — бросил Хёнджин, кидая ему чистое полотенце и огромную футболку с логотипом какой-то рок-группы. — Я заварю рамён. Это единственное, что у меня есть из еды, не считая сухарей. ​Тем вечером они проговорили до рассвета. Феликс узнал, что Хёнджин приехал из другого конца страны с одной лишь сумкой красок, а Хёнджин узнал, что Феликс слышит музыку в шуме дождя и скрипе старых половиц. ​— Сыграй что-нибудь, — попросил Хёнджин, когда дождь за окном сменился тихим шелестом. ​У него не было пианино, но Феликс подошел к подоконнику и начал отстукивать ритм пальцами по дереву, тихо напевая мелодию. Хёнджин замер, не сводя с него глаз. В ту ночь он впервые сделал набросок Феликса на обратной стороне счета за воду. ​Их дружба крепла в тесных переулках. Они были неразлучны. Хёнджин помогал Феликсу учить корейский сленг, чтобы тот не выглядел глупо в колледже, а Феликс часами позировал Хёнджину, замирая в самых неудобных позах, лишь бы тот поймал нужный свет. ​Именно в тот период в их жизни появились остальные. Бан Чан — лидер их маленькой общины, который подрабатывал охранником в ночном клубе и всегда приносил им еду, которая оставалась после банкетов. Он смотрел на них как старший брат, с гордостью и тихой тревогой. Минхо, работавший тогда в танцевальной студии, часто заходил к ним на крышу, принося с собой пакеты с острыми крылышками и язвительные шутки, которые на самом деле были его способом проявлять заботу. Тогда, они были по-настоящему беззаботны, каждый из них. ​Переход к любви случился поздней осенью. В Сеуле дул резкий ветер, предвещавший скорые холода. Они сидели на краю крыши, свесив ноги вниз. Перед ними расстилался город — океан огней, в котором они были всего лишь двумя маленькими щепками. ​— Тебе не страшно? — спросил тогда Феликс, кутаясь в тонкую куртку Хёнджина. ​— Чего именно? — Хёнджин посмотрел на него. Его профиль в свете неоновых вывесок казался безупречным, почти нереальным. ​— Того, что мы потеряемся. Что Сеул нас пережует и выплюнет. Что мы так и останемся на этой крыше, считая копейки. Хёнджин долго молчал. Он взял ладонь Феликса — ту самую ладонь с тонкими, музыкальными пальцами — и поднес её к своим губам. Это не был поцелуй, это было обещание. ​— Пока мы вместе, мы не потеряемся, — его голос был твердым. — Я клянусь тебе, Ликс. Я добьюсь успеха. Я буду продавать свои картины за миллионы вон. И первое, что я сделаю — это вывезу тебя отсюда. У тебя будет лучший рояль. Ты будешь играть в залах, где люди будут замирать от одного твоего движения. Я не позволю этому городу сломать тебя. Феликс почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он посмотрел на Хёнджина — на его вечно испачканные краской руки, на его решительный взгляд, на его искреннюю, чистую любовь. В ту ночь, под холодными звездами Сеула, они впервые поцеловались. Это был поцелуй, полный надежды и отчаяния одновременно. Они верили в свои силы так сильно, что это пугало. ​Хёнджин тогда был готов горы свернуть. Он работал на трех подработках, рисовал до кровавых мозолей на пальцах и всегда улыбался Феликсу, когда тот возвращался из колледжа. Он был его защитником, его тихой гаванью. ​Тогда они еще не знали, что мир не прогибается под влюбленных. Они не знали, что скоро счета за аренду станут неподъемными, что Бан Чан не сможет вечно их прикрывать, а Чанбин предложит Хёнджину "простой способ" заработать, который разделит жизнь на "до" и "после". В ту золотую осень Феликс улыбался чаще, чем дышал. Его веснушки казались золотой пылью, а Хёнджин был его персональным солнцем. Это было время, когда они были свободны. Время до того, как Хёнджин решил, что ради счастья Феликса он должен пожертвовать своей душой, не спросив самого Феликса, готов ли тот принять такую цену.