Спасение

Сеул в два часа ночи не спит — он затаился. Неоновые вывески мигали с усталой периодичностью, отражаясь в грязных лужах после вечернего дождя. Феликс стоял посреди их комнаты на крыше, и тишина здесь была такой густой, что её, казалось, можно было коснуться рукой. Он медленно обвёл взглядом помещение. Вот их старый складной стол, за которым они когда-то мечтали, поедая один рамён на двоих. Вот мольберт Хёнджина, затянутый старой простынёй, словно саваном. Хёнджин не подходил к нему уже...а сколько уже? Феликс и не вспомнит. И эта неподвижность пугала Феликса больше, чем любые возможные крики. Раньше здесь пахло сосновым скипидаром и свежестью, теперь же в воздухе застыл тяжёлый, металлический запах чужой жизни, в которую они будто вломились без приглашения. ​— Ликс, ты готов? — голос Хёнджина донёсся от дверного проёма. ​Феликс вздрогнул. Хёнджин стоял в тени, и в этом полумраке его фигура казалась чужой, почти пугающей. На нём была та самая кожаная куртка, купленная на "грязные" деньги, и чёрная кепка, глубоко надвинутая на глаза. Он больше не выглядел как тот юноша, который мог часами подбирать нужный оттенок заката на холсте. Теперь он выглядел как человек, привыкший прятаться. ​— Джинни, посмотри на меня, — тихо попросил Феликс. ​Хёнджин медленно поднял голову. В его глазах отражался тусклый свет уличного фонаря. Там не было злости, там была выжженная пустыня из усталости, и больше ничего. Так странно. Раньше, Феликс видел в этих глазах свой смысл жизни. Хёнджин подошёл к нему, и его движения были лишены прежней грации — теперь они были механическими, резкими. ​— Я знаю, о чём ты думаешь, — Хёнджин погладил лицо Феликса своими ладонями. Его кожа была ледяной, а подушечки пальцев, когда-то чувствительные к малейшему движению кисти, теперь казались грубыми. — Ты думаешь, что я сошёл с ума. Что я гублю нас. Но послушай... Я видел сегодня в банке уведомление. Нам осталось три дня до выселения. Три дня, Феликс. Куда мы пойдём? На вокзал? ​— Мы могли бы попросить у Чана... — начал было Феликс, но Хёнджин перебил его коротким, сухим хмыком. ​— Чан сам работает на износ в три смены, чтобы оплатить адвоката своему брату. У всех свои проблемы, Ликс. Никто не спасёт нас, кроме меня. Я обещал тебе, что ты будешь играть. Я обещал тебе достойную жизнь. И я выполню это обещание, даже если мне придётся сжечь этот город дотла. ​Он прижал Феликса к себе, и тот уткнулся носом в жёсткую кожу куртки, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Он любил этого человека больше жизни, и именно эта любовь теперь делала его таким слабым перед ним. ​— Пошли, — Хёнджин отстранился и взял Феликса за руку. — Чанбин уже ждёт внизу. Просто сиди в машине и слушай музыку в наушниках. Не смотри по сторонам. Десять минут — и мы вернёмся. ​Они спускались по лестнице, и каждый шаг Феликса отзывался гулким эхом в пустом переулке. Внизу, скрытый тенью старого склада, стоял чёрный седан. Мотор работал на низких оборотах, издавая утробное рычание. ​У капота, подсвеченный синим светом смартфона, стоял Чанбин. На нём была массивная куртка с высоким воротником, скрывающим половину лица. Он выглядел как человек, который давно перешёл черту и перестал оборачиваться назад. В его движениях сквозило опасное спокойствие, которое как обычно вызвало легкую дрожь в теле Феликса. ​— Опаздываете, — бросил Чанбин, убирая телефон. Его взгляд скользнул по Феликсу — мимолётно, с тенью затаённой вины, которую он тут же скрыл за маской безразличия. — Садитесь. Сынмин передал, что на шоссе Инчхон — Кёнгидо замечены патрули. Поедем через промзону. Феликс сел на заднее сиденье. В салоне пахло дорогим освежителем с запахом кожи и чем-то химическим. Хёнджин занял место рядом с водителем. Машина плавно тронулась, и вскоре огни жилых кварталов Мапхо сменились серыми бетонными стенами заводов и бесконечными рядами контейнеров. ​Сеул за окном начал меняться. Блеск Каннама остался далеко позади, здесь правила промышленная зона — край теней и ржавого железа. Феликс смотрел на затылок Хёнджина. Он видел, как тот нервно сжимает и разжимает пальцы на коленях, и у самого сердце чуть ли не выскакивало из груди. ​— Скоро будем на месте, — не оборачиваясь, сказал Чанбин. — Ликс, накинь капюшон. Если кто-то посмотрит в окно — ты просто спящий пассажир. Машина въехала на территорию порта. Огромные портовые краны возвышались над ними, словно скелеты доисторических чудовищ. Ветер с моря принёс запах соли и гниющих водорослей. Феликс прикрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти ту самую надоедливую мелодию из социальных сетей, но в голове набатом била только одна фраза: "Это последний раз". ​Они остановились у ангара. Чанбин заглушил мотор, и тишина, обрушившаяся на них, показалась оглушительной. ​— Сиди здесь, — Хёнджин обернулся к Феликсу. Его лицо в свете приборной панели казалось восковой маской. — Ни при каких обстоятельствах не выходи из машины. Понял меня? Феликс просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы, его драгоценные музыкальные пальцы, мелко дрожали, вцепившись в край сиденья. Он смотрел, как две тёмные фигуры — Хёнджин и Чанбин — растворяются в зёве открытого ангара. ​В этот момент где-то вдалеке, перекрывая шум прибоя, раздался пронзительный звук сирены. Это было начало конца. Медленный закат их жизни официально сменился кромешной тьмой. # Это был конец мая. Сеул окутала та короткая, драгоценная пора, когда воздух уже теплый, но еще не липкий от влажности. В тот день у Феликса был первый серьезный зачет в колледже, а Хёнджин умудрился продать свою небольшую зарисовку уличному туристу за целых пятьдесят тысяч вон — неслыханное богатство для них тогда. Они решили устроить "пир". Бан Чан притащил откуда-то старую портативную плитку, Чанбин раздобыл упаковку хорошего мяса (а не тех соевых суррогатов, к которым они привыкли), а Минхо принес три пакета мороженого, которое начало таять еще по дороге. Они сидели на их крыше, прямо на бетонном полу, подстелив старые газеты. ​— Эй, Ликс-а, не зевай, сгорит! — смеялся Бан Чан, переворачивая щипцами сочные кусочки свинины. Дым от плитки поднимался к небу, смешиваясь с розовыми закатными облаками. ​Хёнджин сидел рядом с Феликсом, касаясь его плечом. Он был в своей самой старой, растянутой белой футболке, на которой всё еще виднелись следы от желтой охры. Его волосы были собраны в небрежный пучок, а на губах играла та самая мягкая, ленивая улыбка, которую Феликс позже будет пытаться восстановить в памяти по миллиметрам. ​— Знаешь, — тихо шепнул Хёнджин, наклонившись к самому уху Феликса, пока остальные спорили, стоит ли добавлять в рамён еще и сыр. — Когда мы станем знаменитыми, я заставлю всех критиков мира признать, что твои веснушки — это созвездия, которые я просто еще не успел нарисовать. ​Феликс вспыхнул и толкнул его локтем в бок, но в груди разлилось такое тепло, что казалось, он сам сейчас начнет светиться. ​— Ребята, смотрите! — вдруг крикнул Чан, указывая на горизонт. Над Сеулом догорал невероятный закат. Небо окрасилось в безумный градиент от ярко-оранжевого до глубокого фиолетового. Весь город внизу — со всеми его долгами, шумом и жестокостью — на несколько минут утонул в золотом свете. В этот миг им казалось, что они стоят над миром, а не на задворках жизни. ​Хёнджин вдруг вскочил, схватил Феликса за руки и начал кружить его по тесной крыше. — Мы будем счастливы, слышишь? — кричал он, перекрывая смех друзей. — Обещаю! Мы будем самыми счастливыми в этом чертовом городе! Они смеялись до икоты, ели подтаявшее мороженое прямо из упаковок, а потом долго лежали на спине, глядя, как первые звезды прорезают сумерки. Хёнджин нашел руку Феликса и переплел их пальцы. Его ладонь была теплой, живой и пахла кедром. ​— Ликс, — позвал он шепотом. — М-м? — Если музыка когда-нибудь станет слишком громкой или слишком тихой... просто вспомни этот вечер. Ладно? Феликс тогда не понял, к чему это было сказано. Он просто крепче сжал его руку.