Скульптор без души

Малая мастерская в подвале искусствоведческого корпуса разительно отличалась от тех просторных, холодных ангаров, к которым привык Сатору. Здесь было тесно, пахло пылью, старым деревом и почему-то сухими травами. Свет от единственной лампы падал теплым желтым пятном прямо на небольшой деревянный стол в центре комнаты. Сугуру подошел к стеллажу, достал бесформенный, обернутый влажной тряпкой кусок глины и с глухим стуком бросил его на стол перед Сатору. — Лепи, — коротко скомандовал он. Годжо скептически выгнул бровь, глядя на серую массу. — Что именно? Череп? Кисть? Торс? Дай мне референс или скажи пропорции. — Никаких пропорций, — Сугуру обошел стол и прислонился к нему бедром, скрестив руки на груди. — Слепи мне эмоцию. Любую, которую сейчас чувствуешь. Не думай об анатомии. Думай о том, что у тебя внутри. Сатору раздраженно выдохнул. Это звучало слишком абстрактно. Он привык работать с линейкой и циркулем в голове, выстраивая идеальные оси симметрии. Эмоции? Он чувствовал только усталость и глухое раздражение от того, что его заставляют заниматься ерундой. Он грубо вцепился пальцами в холодную глину. Масса была жестковатой, неподатливой. Сатору начал агрессивно разминать её, отрывая куски и с силой впечатывая их обратно. Он пытался вылепить что-то резкое, шипастое, отражающее его злость, но выходил лишь уродливый, бесформенный ком. Движения Годжо становились всё более дергаными. Он злился на глину, на себя, на этого невозмутимого теоретика, который стоял рядом и наблюдал за его позором. Внезапно Сугуру отлип от стола. Сатору даже не успел понять, как тот оказался прямо за его спиной. Тепло чужого тела ощущалось даже сквозь плотную ткань толстовки. Сугуру стоял так близко, что Сатору уловил запах сандала и чего-то еще — неуловимо чистого. А в следующую секунду Сугуру поднял руки и положил свои ладони поверх напряженных, перепачканных глиной рук Сатору. Годжо перестал дышать. Каждая мышца в его теле натянулась. — Ты воюешь с ней, Сатору, — голос Сугуру прозвучал низко, прямо над его ухом. От этой вибрации по позвоночнику Годжо пробежала дрожь. — Ты пытаешься её сломать. А нужно слушать. Пальцы Сугуру мягко, но настойчиво скользнули по тыльной стороне ладоней Сатору, расслабляя его судорожную хватку. Кожа Гето была поразительной. Несмотря на прохладу в подвале, его руки были горячими. Эта теплота передавалась Сатору, согревая его собственные озябшие пальцы, проникая в самую суть неподатливого материала. Сугуру начал направлять его движения. Медленно. Плавно. Большие пальцы Сугуру гладили костяшки Сатору, заставляя его не впиваться в глину ногтями, а мягко выглаживать форму подушечками. Сатору смотрел на их переплетенные руки и ловил себя на сумасшедшей мысли: кожа Сугуру, теплая и гладкая, казалась ему такой же осязаемой и живой, как идеальная глина, которую хотелось трогать снова и снова. В этом прикосновении не было угрозы или насмешки. Впервые, он ощущал поддержку и понимание. Глина под их совместными усилиями начала сдаваться, становясь податливой и теплой. Когда Сугуру наконец убрал руки и отступил на шаг, Сатору почувствовал внезапный, почти болезненный холод. Он посмотрел на стол — ком глины приобрел странную, изогнутую, напряженную форму, в которой не было ни капли академизма. Они долго стояли молча, смотря на то, что получилось. Глина быстро подсыхала, покрываясь тоненькой корочкой. Сугуру подошел к раковине и начал смывать грязь с рук. Сатору стоял, прислонившись к стене, чувствуя, как внутри него отзывалось тепло чужого прикосновения. — Скажи, Гето, — начал он, глядя, как Сугуру вытирает руки бумажным полотенцем. — Зачем тебе все это? Ты ведь искусствовед. Твоя работа — писать скучные тексты, возможно, вести экскурсии для туристов, которым чаще всего даже нет дела до того, что они фотографируют для своих страничек в сетях. Зачем ты возишься с грязью в этом подвале? Сугуру усмехнулся, бросая полотенце в урну. У него была самая удивительная улыбка, такая спокойная и совершенно обезоруживающая. — Искусствоведение — это не только атрибуция и экскурсии, Сатору. Это попытка понять душу художника, в первую очередь. Но как я могу понять, что чувствовал Роден, если сам никогда не пробовал подчинить форму? — Он подошел ближе, и его глаза удивительно блестели в полумраке мастерской. — Меня интересует искусство. Не конкретные фрагменты, а вся его суть. Всё, что существует. Сугуру провел рукой по полке, покрытой пылью. — Если бы это было возможно, Сатору, я бы хотел заниматься всем. Стать одновременно археологом, чтобы находить сокрытое. Реставратором, чтобы возвращать жизнь. Скульптором, чтобы создавать. Художником, чтобы была возможность запечатлеть саму жизнь. Я хочу пропустить через себя всю историю человеческого творения, не просто описывать жизнь, а дать жизнь, смотреть за процессом и умерщвлением. И скульптура, на мой взгляд… она самая честная. Она дает тебе почувствовать вес твоего замысла. Сатору смотрел на него, и в голове не укладывалось, как этот парень с такими мягкими руками и спокойным взглядом, может носить в себе столько амбиций и энергию самой жизни. Это было пугающе и красиво одновременно. Сатору, который привык мерить успех оценками и одобрением родителей, вдруг ощутил себя бесконечно мелким рядом с этой поглощающей жаждой всего. — Идем, — Сугуру кивнул в сторону лестницы. — Здесь мы только портим зрение и легкие. Да и на улице уже стемнело. Они вышли из корпуса. Ветер был колючим, но после душного подвала казался очень освежающим. — Нужно согреться, — сказал Сугуру. — Здесь недалеко есть уютное местечко. Ты же не откажешь мне в компании? Сатору, который обычно старался избегать совместных посиделок с малознакомыми людьми, вдруг поймал себя на мысли, что ему совершенно не хочется уходить. — Идем, — буркнул он, пряча руки в карманы толстовки. Кафе было типичным студенческим местом: тесным, шумным, с запахом кофе и слишком уж приторной дешевой выпечки. Они легко нашли свободный столик у окна. Сугуру подошел к стойке и оглянулся на Сатору. — Я плачу. Что будешь? Сатору, привыкший к тому, что в его семье за все платит отец, а он сам — за всех остальных в компании друзей, почувствовал мимолетное смущение. У него были деньги, много денег, но предложение Сугуру ощущалось как-то… по-другому. Не покровительством, которое он привык чувствовать от отца, а заботой. — Э-э… матча? На миндальном молоке, — выдавил он, стараясь звучать непринужденно. Сугуру вдруг рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Сатору вспыхнул. — Что смешного? Это вкусно! — Извини, — Сугуру вытер слезу с уголка глаза. — Просто… кажется, мы не так сильно отличаемся, Сатору. Я тоже не большой фанат обыденности, ну, знаешь, иногда хочется отвлечься от реальности. И все же… — Он повернулся к баристе. — Мне, пожалуйста, обычный раф. Сиропов не надо. Остаток времени в кафе прошел за легкой беседой. Сугуру расспрашивал Сатору про его родителей (о которых Сатору ответил максимально лаконично и холодно), про выбор профессии (Сатору соврал, что всегда мечтал, хотя на самом деле это было самое "мужественное" из искусств, что он мог выбрать, чтобы угодить отцу). Сатору слушал Сугуру, отмечая, как тот держит чашку, как его пальцы легко касаются поверхности стола, и внутри него, в его собственной стеклянной клетке, что-то начало таять. Какое-то время они сидели молча, глядя в окно на прохожих. Внезапно Сатору потянулся к сахарнице, стоявшей в центре стола. И Сугуру сделал то же самое. Их пальцы столкнулись. Это было мимолетное касание, но Сатору словно током прошибло. Тепло, исходящее от Сугуру в мастерской, внезапно вернулось, концентрируясь на кончиках его пальцев. Краска мгновенно прилила к щекам. Он резко отдернул руку, с трудом подавляя панику. — Эй, полегче! — отшутился он, стараясь придать голосу привычную наглую интонацию, но без обычной злости. — Ты что к мужчинам лезешь? Я, конечно, красивый, но я по девочкам, так что руки на стол. Шутка вышла жалкой, но она помогла скрыть настоящий внутренний ужас. Сугуру не дрогнул. Он спокойно взял пакетик сахара, надорвав его и высыпал в свой кофе. — Не льсти себе, Сатору, — ответил он с легкой, почти незаметной улыбкой. — Мне гораздо больше интересен сахар в роли партнера, чем ты. На следующий день они встретились в библиотеке. Сатору принес большую папку. Он без лишних слов вывалил на стол перед Сугуру десятки фотографий своих скульптур и множество карандашных набросков. Сугуру отложил ноутбук и принялся методично разбирать каждую работу. Он не критиковал так, как это делал бы преподаватель. Гето говорил о свете, о тени, о том, как глаз зрителя скользит по поверхности, что в первую очередь бросается в глаза. — Смотри, здесь напряжение мышц не соответствует повороту шеи. А здесь ткань падает так, будто она из железа, а не из шелка, — тихо объяснял Сугуру, водя тонким пальцем по фотографиям. Сатору слушал, подперев щеку рукой, и впервые в жизни не хотел спорить. Среди скетчей, выполненных в той самой академический манере, был один, который безусловно выделялся. Это был портрет Сугуру. Сатору и сам не помнил, как набросал его вчера вечером, пока Сугуру отлучался из мастерской. Набросок был сделан в той самой манере "мертвой точности", которой Годжо так гордился, но Сугуру отметил нечто другое. — Ого, — Сугуру чуть наклонил голову, разглядывая рисунок. — Неплохо. Сатору вспыхнул. — А, это… — Сатору отвел взгляд. — Я не помню, как рисовал это. Наверное, просто скетч, чтобы не забыть черты. Чтобы, ну, знаешь, анатомия не страдала. — Вышло очень хорошо, — тихо произнес Сугуру, не сводя глаз с рисунка. — У тебя есть внимание к деталям, Сатору. Жаль, что ты используешь его только для точности, а не для передачи настроения. — Раз уж мы здесь, — Сугуру достал свой скетчбук и карандаш. — давай попробуем что-то новое. Давай порисуем друг друга. Сатору пришлось подчиниться. Сев в нужную позу, он замер, чувствуя себя невероятно глупо. Сугуру начал рисовать. Его движения были быстрыми, уверенными. Сатору смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что это первый раз, когда он так пристально мог разглядеть Сугуру. Он никогда не вдумывался в его черты. А они были красивыми. Даже слишком. Длинные, темные волосы, собранные по обыкновению в пучок, открывали вид на тонкую шею. Высокие скулы, прямой нос, мягкая линия губ. И глаза. Узкие, темные, в которых никогда не было даже капли раздражения, а только спокойное, глубокое внимание. От этого взгляда Сатору бросило в жар. Внутри что-то забилось быстрее. — Готово, — Сугуру отложил карандаш и повернул скетчбук к Сатору. На рисунке был Сатору. У него были слишком острые скулы, слишком растрепанные волосы, но в то же время… это было чертовски точно. — Это… необычно. — Теперь твоя очередь, — Сугуру передал ему карандаш и скетчбук. Сатору сел и замер. Он смотрел на Сугуру и понимал, что не может провести ни одной линии. Каждая попытка запечатлеть эти черты казалась ему кощунством. Он боялся испортить эту красоту. Его пальцы, которые обычно так легко подчинялись, сейчас были деревянными. Он нарисовал одну линию, затем вторую и… внезапно карандаш сам собой начал выводить мягкие, плавные образы. Он не думал об анатомии, он думал о том, что чувствует. Он вкладывал в этот рисунок всю ту невыраженную нежность, о которой говорил Гето. Когда Сатору отложил карандаш, он увидел перед собой Сугуру. Но это не был не тот Сугуру, которым Годжо привык его видеть. Это был Сугуру, чьи глаза излучали тепло, чьи губы вот-вот были готовы улыбнуться, чья душа была видна сквозь карандашные штрихи. Рисунок был грубым, небрежным, но в нем было столько жизни, что Сатору немного передернуло. После библиотеки они вышли прогуляться по кампусу. День выдался прохладным, с серым небом, нетипичным для поздней весны. Ветер гнал по асфальтовым дорожкам пыль и скошенную траву. Обычно Сатору не переносил такие бесцельные прогулки, предпочитая шум мастерских или громкую музыку в наушниках, но сейчас поймал себя на мысли, что ему удивительно комфортно просто идти рядом с Сугуру. Гето рассказывал об искусстве так, словно говорил о живых людях, с их слабостями и одновременно с невероятным величием. Слова текли плавно, создавая вокруг них свой мир, наполненный теплом, отдельный от холодного кампуса. — В Германии, — с легкой улыбкой вспоминал Сугуру, глубже пряча руки в карманы своего пальто, которое по замечанию Сатору, сидело на нем отлично, — я как-то стоял перед Кельнским собором. Я тогда был совсем юн и даже не знал, что это за здание на самом деле. Я просто задрал голову и смотрел, казалось, бесконечно на это мраморное каменное кружево. Это было жутко и величественно одновременно. Здесь такого не удивишь даже при большом желании. Форма, доведенная до пугающего абсолюта. Рядом с ней ты физически ощущаешь себя всего лишь песчинкой на ветру. Он сделал короткую паузу, плавно перешагивая через неглубокую лужу, в которой отражались зеленые ветви деревьев с розово-белыми цветками. — А Италия… Италия была совсем другой. Она дышала и была живой. В Риме, в Галерее Боргезе, я часами мог бы стоять перед "Аполлоном и Дафной" Бернини. Я смотрел, как холодный мрамор превращен в мягкую и податливую плоть, как ветви, с множеством листьев, прорастают сквозь девичьи пальцы. У меня тогда буквально перехватило дыхание от того, насколько это было живо. Насколько осязаемо. Сатору остановился. Он посмотрел куда-то вдаль, поверх острых крыш университетских корпусов, словно видел там не серые тучи, а тот самый собор, о котором пару минут назад говорил Сугуру. Резкий порыв ветра растрепал волосы Сугуру, выбив несколько темных прядей из идеально собранного пучка на лицо, но он даже не пытался убрать их. — Но если честно… больше всего я мечтаю о Греции, — его голос стал тише. — Если бы я мог выбирать, я бы хотел там жить. Просыпаться каждый день и сидеть слепящее, белое солнце на античных руинах. Я по уши влюблен в их древнюю историю, в этот миф. Мне хочется прикоснуться к этим нагретым за тысячелетия камням, которые помнят тепло тысячи рук. Знаешь… меня всегда завораживал Аполлон. Идеальный баланс пронзительного света, покровитель искусств. Красота, которая абсолютна и непостижима и именно поэтому так притягательна. Сатору остановился рядом. Он молча смотрел на профиль Сугуру. На тонкую линию прямого носа, на расслабленные плечи, на эти выбившиеся пряди, которые трогал холодный ветер. Слушая его низкий голос, Сатору почему-то вспомнил книгу, которую когда-то пролистал в одном независимом книжном на краю города. В то время он собирал по всему городу остатки альбомов с репродукциями картин, и легче всего было найти такого рода сокровища именно там. Из всего сюжета в памяти осталась не трагедия Троянской войны, а само настроение книги: густой золотой свет, пыль оливковых рощ, запах нагретого песка и инжира. И двое юношей, спрятавшихся от всего мира в тени деревьев, понимающих друг друга без слов, связанных чем-то гораздо более глубоким нежели просто дружба или долг. Глядя на Сугуру сейчас, на фоне уныния реальности, Сатору вдруг живо представил его там. В этом золотом воспоминании того, что никак не могло им быть. Ему показалось, что Сугуру с его грацией, с его долгими взглядами и тонкими пальцами невероятно органично смотрелся бы под палящим солнцем, опираясь спиной на горячую мраморную колонну. В груди Сатору разливалось странное для него щемящее тепло. Это было не внезапным озарением или чем-то вроде того. Просто в эту самую секунду, стоя на продуваемой ветром алее, он поймал себя на очень простой и, в то же время, эгоистичной мысли: если Сугуру когда-нибудь поедет смотреть на свои античные развалины, Сатору чертовски хотел бы оказаться там вместе с ним. Не ради Аполлона или архитектуры. А просто чтобы сидеть рядом на каком-нибудь древнем камне в тени оливкового дерева, пить холодную воду с лимоном и смотреть, как это парень щурится от яркого света, слушать, как он рассказывает свои истории. Тем же вечером Сатору задержался у Сугуру в мастерской до глубокой ночи. Годжо вел себя тише обычного, всё еще находясь под впечатлением от разговора. После их прогулки и разговоров о Греции он чувствовал будто с его глаз сняли повязку, и мир вокруг стал непривычно ярким и многослойным. Сугуру возился с какими-то каталогами у своего стола, а Сатору сидел на краю высокого табурета, бесцельно вертя в руках стек. Ему совсем не хотелось уходить. В этом подвале, рядом с Гето, он чувствовал себя более настоящим чем когда-либо. — Раз уж мы сегодня так много говорили о великом, — вдруг произнес Сугуру, откладывая бумаги и выдвигая нижний ящик своего стола, — покажу тебе кое-что. Только обещай, что не расскажешь никому, особенно ребятам с моего курса. Теоретики считают, что мы должны только препарировать чужое, а не создавать свое. Мне по большому счету нет дела до этого, но не хочется получать лишнее внимание. Он бережно выставил на стол несколько крошечных, буквально с ладонь, скульптурных этюдов из темной глины. Сатору подался вперед, спрыгивая с табурета. В желтом свете лампы фигурки отбрасывали длинные, дрожащие тени. Если раньше Годжо оценивал всё через призму анатомической точности и идеальных пропорций, то сейчас он замер, не зная, как на это реагировать. С точки зрения академический школы это был полный провал. Пропорции намерено были искажены, поверхности остались грубыми, кое-где виднелись отпечатки пальцев Сугуру, впечатанные в материал навсегда. Но работы не были "мертвы". Одна из работ представляла собой сплетенные кисти рук. Пальцы переплетались так тесно и отчаянно, что казалось будто они пытаются срастись, стать единым целым. Рядом стоял фрагмент шеи, склоненной в усталости. Еще один — изогнутая спина, в которой читалось хрупкое, почти интимное напряжение, что у Сатору перехватило дыхание. В небрежных кусочках глины было столько неприкрытых эмоций, звенящей нежности, что смотреть на них было немного неловко. Это было что-то приземленное. Это был Патрокл, склонившийся над раненым другом. Это была тишина в оливковой роще, когда слышно только дыхание двоих. Сатору медленно протянул руку, желая коснуться изгиба, но в последний момент отдернул пальцы, боясь разрушить это мимолетное впечатление. — Это… — Сатору замолчал, пытаясь подобрать слова. Его привычный сарказм куда-то испарился. — Они выглядят будто ты лепил их не глазами, а… чувствами. Он поднял взгляд на Сугуру. Тот стоял совсем рядом, прислонившись к краю стола, в его темных глазах отражалась настольная лампа. — У меня так не получается, — хрипло признался Сатору. Он чувствовал себя сейчас по-настоящему обнаженным, лишенным своей брони из богатства и идеальности. — Это невероятно чувственно. А смотря на свои работы я вижу только правильные чертежи. Я пустой. Я делаю копии того, что должно быть красивым, но не могу оценить это, не знаю каково это на ощупь. Сугуру посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты не пустой, Сатору, — тихо ответил он, и его голос в тишине подвала звучал как признание в чем-то совершенно сокровенном. — Ты слишком долго строишь вокруг себя стены из идеальных пропорций. Боишься показать, что ты человек, который может чувствовать, может ошибаться, тосковать. Может… прикоснуться. И в глине, и в жизни ты стараешься не оставлять своих отпечатков. А искусство — это и есть след. Твой запах, твое тепло, твои слабости и твои достижения. Сугуру осторожно пододвинул к нему одну из фигурок — сплетенные руки. — Попробуй не смотреть на них. Попробуй почувствовать, о чем они молчат. Сатору снова посмотрел на миниатюры. Ему стало тепло от мысли что можно быть несовершенным, но все еще живым. Что можно лепить не богов, а людей. И прямо сейчас, в душном подвале с Сугуру Гето, он — Сатору, впервые в жизни захотел оставить свой собственный след. Не идеальный, а настоящий. Как те отпечатки пальцев на глине, что оставил Сугуру. Прошло пару дней. Сатору стоял у входа на факультет в окружении своих приятелей — таких же громких и грубоватых парней как и он сам, одетых в перепачканные рабочие комбинезоны. Они смеялись над какой-то глупой шуткой, курили и обсуждали предстоящую защиту. Сатору смеялся вместе с ними, надев привычную маску "своего в доску". Краем глаза он заметил знакомую фигуру. Сугуру шел по аллее в их сторону, сжимая в руке книгу, его волосы были привычно собраны в пучок, а черное пальто сидело безупречно. — О, Годжо, это не тот заучка с теории искусств, к которому тебя направил кураток? — хмыкнул один из парней, тыкая в сторону Сугуру сигаретой. — Че он тут забыл? Небось боится грязь на свои прелестные ботиночки подцепить. Выглядит как девчонка. Резкий животный страх быть раскрытым, быть отвергнутым парализовал Сатору. Вместо того чтобы заткнуть приятеля, он выдавил из себя издевательский смешок, стараясь звучать как можно более равнодушно. — А, этот? Да, — Сатору закатил глаза, намеренно повышая голос так, чтобы Сугуру его услышал. — Это просто мой репетитор. Терплю его только ради того, чтобы сдать диплом. Вы же знаете моего куратора. Сугуру в этот момент как раз поравнялся с ними. Он не остановился. Даже не посмотрел на Сатору. Только уголки его губ чуть дрогнули в тихой, бесконечно грустной улыбке, полной понимания и разочарования. Смех друзей эхом отдавался в ушах Сатору, внутри все оборвалось. Он чувствовал себя самым жалким куском дерьма на свете. Он предал то настоящее, что зарождалось между ними, ради одобрения людей, на который ему, по сути, было совершенно плевать. Поздно ночью Сатору сидел один в своей мастерской. В руках у него были жесткие плоскогубцы и моток толстой алюминиевой проволоки. Он методично, с привычной холодной агрессией гнул каркас для новой работы. Металл сопротивлялся, впивался в ладони, сухо лязгал. Это было привычно. Он отложил инструмент, чтобы размять затекшие от напряжения кисти, и его пальцы случайно задели влажную тряпку, укрывающую подготовленный ком глины на соседнем столе. Сатору замер. Медленно, словно в трансе, он стянул ткань. Глина была влажной. Годжо опустил на нее ладони. Сначала просто коснулся поверхности, а затем неуверенно запустил пальцы глубже в вязкую, плотную массу. Сатору судорожно выдохнул и закрыл глаза. Реальность вокруг него дрогнула. Ему вдруг живо, до галлюцинаций показалось, что поверх его перепачканных рук снова легли те самые ладони. Он вспомнил это пугающе ясно: сухое, обжигающее тепло чужой кожи. То, как невероятно мягкие пальцы Сугуру скользили по его напряженным костяшкам, гладили их, успокаивая, заставляя расслабиться. Как эти руки направляли его — не приказывая, а бережно уговаривая самого Сатору сдаться. В груди Годжо разлилась тяжелая, тягучая тоска. Ему физически, до ломоты в суставах не хватало этого ощущения. Не хватало успокаивающей тяжести чужого тела за спиной, не хватало тихого бархатного голоса у самого уха и тонкого, чистого запаха сандала. Горло сдавило спазмом. Он осознал, что был бы готов разбить все свои идеальные, академически выверенные работы в пыль, только бы снова почувствовать, как эти руки держат его собственные. Сатору зарылся пальцами в глину, сжимая ее, отчаянно пытаясь удержать ускользающее воспоминание. В темноте перед внутренним взором вспыхнуло лицо Сугуру — такое, каким он рисовал его в библиотеке. Он вспомнил склоненную голову, тяжелую прядь темных волос, упавшую на бледную скулу. Вспомнил длинную, открытую линию шеи и то, как его собственный карандаш дрожал, выводя мягкий изгиб чужих губ. Вспомнил тот пронзительный взгляд темных глаз, который заставил его сердце пропустить удар. Ему вдруг стало невероятно тепло от этого образа. И тут же по телу прокатилась горячая, тяжелая волна. Дыхание Сатору сбилось, стало рваным и поверхностным. Внизу живота резко и сладко потяжелело от внезапного, непрошеного возбуждения. Кожа покрылась мурашками. Это было не просто физическое влечение — это была острая, почти болезненная жажда близости. До одури захотелось прикоснуться по-настоящему. Провести большими пальцами по этим высоким скулам, зарыться лицом в темные волосы, почувствовать пульс на той самой шее, которую он так старательно вырисовывал. Сатору шумно сглотнул, содрогнулся всем телом, и прижался горячим лбом к холодному краю станка. Он сидел в темноте, тяжело, загнанно дыша, до побеления костяшек сжимая в руках податливую, нагревшуюся от жара его собственных пальцев глину. И с пугающей ясностью понимал: он больше никогда не сможет лепить как прежде. На следующее утро Сатору не пошел на свои пары. Вместо этого он три часа просидел в цветочном магазине, выбирая... что? Цветы? Нет, Сугуру бы это не оценил. В итоге он купил самую дорогую пачку зернового кофе, которую смог найти, и тяжелую книгу по искусству этрусков, о которой Гето вскользь упоминал во время их прогулки. Он нашел Сугуру в той же библиотеке. Тот сидел на своем обычном месте, но вокруг него словно выросла невидимая стена льда. Он даже не поднял головы, когда Сатору с грохотом опустил книгу на стол. — Это тебе, — буркнул Сатору, отводя взгляд. — За вчерашнее. Ну... за то, что те придурки несли. Сугуру медленно перевел взгляд с экрана на книгу. Его лицо было абсолютно непроницаемым, как античная маска. — Придурки? — тихо переспросил он. — Ты был одним из них, Сатору. Ты не просто стоял рядом. Ты был их голосом. Сатору почувствовал, как внутри снова закипает защитная реакция. Хотелось сострить, сказать, что это была просто шутка, что Гето слишком чувствительный. Но он вспомнил вчерашний вечер в темной мастерской и заставил себя замолчать. — Я... — Сатору сглотнул. Слова давались с трудом, будто он пытался проглотить кусок сухой глины. — Я не хотел этого говорить. Просто... в той компании всё по-другому. Там нельзя быть... другим. Сугуру наконец полностью развернулся к нему. В его глазах промелькнула искра чего-то похожего на жалость. — "Другим", Сатору? — Сугуру чуть наклонил голову. — Ты так боишься, что кто-то увидит в тебе человека, а не статую, что готов превратить в грязь всё, что мы обсуждали? Искусство — это честность. Если ты врешь в жизни, ты никогда не создашь ничего живого в мастерской. Он не взял книгу. Просто сложил руки на груди. — Забирай это. И кофе тоже. Если хочешь продолжать занятия — приходи вечером в подвал. Но не потому, что мне нужны твои подарки. А потому, что ты должен закончить то, что начал. Либо научись чувствовать, либо забудь как меня зовут. Тем же вечером в малой мастерской было тише, чем обычно. Сугуру работал над каким-то мелким фрагментом реставрации, не обращая на Сатору внимания. Тот стоял у своего стола, чувствуя себя лишним. — С чего мне начать? — наконец спросил Сатору, смотря на бесформенный ком глины. — Сними толстовку, — не оборачиваясь, ответил Сугуру. — Что? — Сатору замер. Старые страхи тут же подняли голову. — Зачем это еще? — Тебе мешает ткань. Тебе мешает всё, что стоит между твоей кожей и воздухом, — Сугуру отложил инструменты и подошел к нему. — Ты должен чувствовать сопротивление материала всем телом, а не только кончиками пальцев. Сатору помедлил, но всё же стянул серую кофту, оставаясь в одной майке, которая была слишком свободной: широкая горловина съехала, обнажив ключицу и плечо. В подвале было прохладно, и по его коже мгновенно пробежали мурашки. — Теперь закрой глаза. — Гето, это уже похоже на что-то весьма странное... — Закрой. Глаза. Сатору. Годжо подчинился. Мир погрузился в темноту, и остальные чувства мгновенно обострились. Он слышал мерное дыхание Сугуру. — Не дави, — тихо, почти шепотом произнес Сугуру прямо над его ухом. — Просто коснись. Почувствуй, какая она холодная. А теперь согрей её. Представь, что это... чьи-то плечи. Чья-то спина. Человек, которого ты боишься потерять. Сугуру подошел сзади. На этот раз он не стал класть руки сверху. Он осторожно коснулся локтей Сатору, направляя его руки к глыбе глины. — Вот так... — бархатно выдохнул Сугуру, и его пальцы мягко скользнули по предплечьям Сатору, поощряя движение. — Слушай её. Ищи форму. Сатору погрузил пальцы глубже. Движения стали более уверенными, тягучими. Он выглаживал объем, и внезапно под его руками начал вырисовываться рельеф. Он лепил плечи. Широкую, красивую грудную клетку. Резкую линию ключиц и мягкий переход к животу. Сатору не видел, что делает, но его мышечная память и обостренные чувства работали в унисон. Он лепил того, кого чувствовал прямо сейчас за своей спиной. Того, чей скетч он рисовал в библиотеке, боясь испортить линию. Он лепил торс Сугуру. Сатору так увлекся процессом, так отчаянно вкладывал в глину свою запертую внутри нежность, что перестал замечать всё вокруг. Он вылепливал каждый изгиб чужого тела, чувствуя, как его собственное сердце бьется гулко и тяжело. Ему казалось, что он касается не глины, а самого Сугуру. Его плеч, его шеи. Сатору ощутил странный, пугающий прилив нежности, перемешанной с болью. Сугуру замер у него за спиной. Он наблюдал, как из серой массы рождается его собственное отражение — не идеальное, с грубыми мазками, но живое и чувственное. В этом глиняном торсе было столько скрытой тоски Сатору по прикосновениям, что это не могло не отозваться внутри. Сатору чуть наклонился вперед, выглаживая линию бедра, и широкая лямка его майки окончательно сползла вниз. И тут Сугуру сделал то, чего Сатору никак не ожидал. Гето склонился чуть ниже. Сатору почувствовал горячее дыхание на своей коже, а в следующую секунду — мимолетное, мягкое прикосновение чужих губ к своему обнаженному плечу, словно Сугуру просто выдохнул прямо в его кожу. Но для Сатору это было не просто прикосновение. Он резко распахнул глаза и шумно втянул воздух. Руки дрогнули и оторвались от глины. Перед ним на столе стоял торс. Грубый, не сглаженный, но это был Сугуру. И в каждой линии этого торса читалось желание автора прикоснуться к оригиналу. Сатору медленно обернулся. — Почему ты это делаешь? — хрипло спросил Сатору, глядя на свои перепачканные руки. Плечо, которого коснулись губы Сугуру, всё ещё горело. — Зачем возишься со мной после того, что я наговорил? Зачем... всё это? Сугуру усмехнулся, откинув голову и глядя в потолок. — Потому что я вижу, как ты мучаешься, Сатору. Ты как та глина — застыл в идеальной форме, но внутри у тебя всё ещё происходит что-то. Тебе ведь больно быть всегда таким "совершенным", да? Сатору промолчал, но его пальцы непроизвольно сжались. — Мои поездки в Италию, то, о чем мы говорили на аллее… — продолжал Сугуру, и его голос снова стал спокойным. — Я искал там не только красоту. Я искал свободу. Там, среди древних камней, никто не осудит тебя за то, что ты чувствуешь слишком много или слишком мало. А здесь… здесь мы все строим из себя тех, кем не являемся. — Я хотел бы поехать с тобой, — вдруг сказал Сатору. Это было не совсем обдуманное решение. — В Грецию. Хочу сидеть с тобой среди этих камней. Сугуру медленно повернулся к нему. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Сатору видел каждую ресничку, чувствовал тот самый запах. — Сначала сдай диплом, Годжо, — с легкой улыбкой ответил Сугуру.