Скульптор без души

Утро в просторной, залитой холодным светом мастерской началось со скрежета металла и шороха угля по плотной бумаге. Сатору работал уже несколько часов подряд, забыв про завтрак и кофе. Раньше этот процесс был для него чем-то сродни решению математического уравнения: выверить оси, рассчитать массу, согнуть каркас строго по чертежу. Но сегодня всё было иначе. Он стоял перед мольбертом, покрытым десятками новых набросков. С листов на него смотрели не безликие анатомические пособия, а живые линии. Сатору чертыхался, стирал пальцами угольную пыль, размазывая её по щекам, и рисовал снова. Ему было физически тяжело. Каждое движение давалось с трудом. Ему невыносимо, до ломоты в суставах не хватало Сугуру рядом. Не хватало его спокойного, размеренного дыхания за спиной. Не хватало того обволакивающего запаха, который чудесным образом заглушал въедливую вонь гипса и растворителей. Без этого незримого присутствия, без тихого голоса, шепчущего "не дави, слушай форму", Сатору чувствовал себя слепым, впервые бредущим без поводыря. Но, несмотря на пустоту внутри, его руки, сохранившие фантомное тепло чужих пальцев, творили что-то невероятное. Каркас из толстой алюминиевой проволоки, возвышающийся в центре мастерской, больше не был мертвым скелетом. В его сплетениях уже угадывалась динамика. Тяжелая металлическая дверь скрипнула, впустив в мастерскую сквозняк. Сатору вздрогнул и обернулся. На пороге стоял куратор его дипломного проекта, высокий, грузный мужчина с вечно недовольным прищуром за стеклами темных очков. — Годжо, — коротко кивнул он, проходя внутрь. Звук его шагов гулким эхом разнесся по помещению. — Ты сегодня рано. Решил наконец взяться за ум или снова будешь доказывать мне, что циркуль важнее идеи? Сатору молча отступил в сторону, пропуская куратора к мольберту и рабочему столу. Внутри всё сжалось от привычного упрямства, но он заставил себя промолчать. Преподаватель остановился перед набросками. Долго, невыносимо долго разглядывал угольные линии, переходя от одного листа к другому. Затем его взгляд переместился на готовый металлический каркас. Куратор обошел его по кругу, внимательно изучая узлы и наклоны осей. — Надо же, — наконец нарушил молчание куратор. В его голосе не было привычного сарказма, только глубокое, профессиональное удивление. Он поправил очки на переносице. — В этом есть... вес. В этом есть дыхание, Годжо. Я вижу, что работа с искусствоведами, а точнее с Гето, дала свои плоды. Он умудрился пробить твою железобетонную броню из академизма. Услышав фамилию Сугуру, Сатору почувствовал, как внутри что-то предательски дрогнуло. Гордость смешалась с острым чувством вины за ту сцену перед друзьями на аллее. Он сжал кулаки, пряча перепачканные углем руки в карманы заляпанной толстовки. — Я сам всё это сделал, — буркнул Сатору, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Верю, — кивнул куратор, не отрывая взгляда от каркаса. — Вопрос в другом. Как будешь переводить в материал? Будешь делать черновую форму и отливать, или планируешь лепить сразу на чистовик? — Сразу на чистовик. Никаких слепков и отливок. Я хочу делать всё сам, от начала и до конца. Преподаватель скептически изогнул бровь. — Это адский труд, Сатору. Тебе придется аккуратно выравнивать каждый миллиметр, наносить слой за слоем, ждать, пока схватится. Это долго и изматывающе. Одно неверное движение — и нарушишь баланс. — Мне всё равно, — отрезал Сатору, и в его голубых глазах блеснула упрямая, почти лихорадочная решимость. Он вспомнил маленькие, грубые этюды Сугуру со следами пальцев. — Я уже выбрал материал. Это будет мраморная крошка и полиэфирная смола в качестве связующего. Куратор задумчиво потер подбородок. — Полиэфирка? Она токсична, быстро греется и застывает за сутки. У тебя почти не будет права на ошибку. — Зато она передаст всё, — с жаром ответил Сатору, шагнув ближе. — Смола с мраморной пылью после полировки даст эффект живого, светящегося изнутри камня. Как... — он запнулся, чуть не сказав "как кожа", — как у античных статуй. И она зафиксирует каждую мелкую деталь. Каждое касание. Я хочу, чтобы зритель видел, что это сделали человеческие руки, а не машина на заводе. Мужчина долго смотрел на своего лучшего и самого невыносимого студента. Впервые он видел в глазах Годжо не холодный расчет отличника, а голод настоящего творца. — Хорошо, — наконец сдался куратор, направляясь к выходу. — Утверждаю. Но если запорешь пропорции на этапе смолы — пеняй на себя. Жду промежуточный результат через неделю. Когда за ним закрылась дверь, Сатору шумно выдохнул, прислонившись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Он получил одобрение, которого так долго добивался, но радости не было. Было только жгучее желание поделиться этим... с ним. Сатору отлип от стены и решительно подошел к раковине. Он долго, ожесточенно тер руки жесткой щеткой с мылом, смывая въевшийся в поры уголь и техническую грязь. Вода ледяным потоком хлестала по пальцам. Переодевшись в чистую, хотя и помятую черную водолазку, он начал собирать сумку. Для работы со смолой и тонкой детализации ему катастрофически не хватало нескольких специфических инструментов — тонких петель, мягких силиконовых стеков для заглаживания и специальных мастихинов, которые он сдуру оставил на том самом столе с лампой. Сатору замер над полупустой сумкой. Чтобы начать работу, ему необходимо было пойти в соседний корпус. Спуститься в тот самый пропахший сандалом и пылью подвал. В ту самую мастерскую, где он лепил торс, закрыв глаза, и где чужие губы оставили на его плече обжигающий, невесомый след. В мастерскую, хозяина которой он так трусливо и жалко предал перед толпой идиотов всего пару дней назад. Сатору с силой зажмурился, чувствуя, как скручивается живот от смеси паники и предвкушения. Он закинул сумку на плечо, толкнул дверь своей мастерской и шагнул в холодный коридор. У него не было выбора. И, если быть до конца честным с самим собой, он искал любой предлог, чтобы снова увидеть эти темные, внимательные глаза. Выйдя из своего корпуса на главную аллею кампуса, Сатору зябко повел плечами. Он шел быстрым, размашистым шагом, почти бежал к корпусу искусствоведов. В голове крутились формулы полиэфирной смолы, пропорции мраморной крошки и... глаза Сугуру. Сатору отчаянно хотел увидеть его прямо сейчас. Рассказать, что куратор принял идею, что он наконец-то понял, о чем тот говорил. Но на полпути Сатору резко затормозил, едва не поскользнувшись на влажных после недавнего дождя листьях. Он увидел Сугуру. Тот стоял у старого кирпичного здания библиотеки, наполовину скрытый тенью раскидистого дуба. На нем было то самое идеальное черное пальто, волосы собраны в привычный пучок, но несколько прядей, как всегда, выбились на ветру. Только Сугуру был не один. Рядом с ним, непозволительно, возмутительно близко, стоял какой-то парень. Кажется, с факультета живописи — Сатору смутно помнил его смазливое лицо с вечной самодовольной ухмылкой и пестрый, небрежно намотанный шарф. Живописец активно жестикулировал, рассказывая что-то явно, по его мнению, уморительное, и при этом постоянно подавался вперед, вторгаясь в личное пространство Сугуру. Сатору отступил за ствол ближайшего дерева, чувствуя, как внутри стремительно поднимается что-то темное и тяжелое. Это было незнакомое, удушливое чувство. Липкое, обжигающее горло. Парень в шарфе засмеялся своей же шутке и, как бы невзначай, коснулся рукава пальто Сугуру, задерживая руку чуть дольше, чем позволяли рамки обычного студенческого трепа. Он смотрел на Гето снизу вверх, строя глазки так откровенно и приторно, что у Сатору свело челюсти до зубного скрежета. Как скульптор, Годжо всегда мыслил категориями форм и расстояний. И сейчас расстояние между этим выскочкой и Сугуру казалось ему катастрофически, критически неправильным. Он напряг зрение и слух. Сугуру, к счастью, не флиртовал в ответ. В его позе не было расслабленности или заинтересованности. Он чуть отстранился, сохраняя ту самую вежливую, непроницаемую полуулыбку, которую Сатору так ненавидел в их первые встречи. — О, это звучит действительно впечатляюще, — донесся до Сатору спокойный, ровный голос Сугуру. В нем не было ни капли того низкого, бархатного тепла, которым он окутывал Годжо в подвале. — Но, боюсь, в эти выходные я буду занят. Много работы с каталогами. Живописец не сдавался. Он сделал еще один шаг, почти прижимая Сугуру к стене, и что-то заворковал более тихим, интимным тоном, заглядывая ему в глаза. Пальцы Сатору сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Его первым, самым естественным порывом было подойти туда. Встать между ними, возвышаясь над этим придурком, грубо оттолкнуть его плечом и увести Сугуру за собой. Сказать: "Он будет занят. Со мной". Но он не сдвинулся с места. Ноги словно приросли к асфальту. Сатору вспомнил их последнюю встречу при друзьях. Вспомнил, как сам высмеивал Сугуру, как отталкивал его при всех, прячась за маской циничного гомофоба. Какое право он имел сейчас подходить и качать права? Никакого. Они даже не друзья в понимании окружающих. Для всего кампуса Годжо Сатору — заносчивый гений, которому плевать на всех, а Сугуру Гето — просто зануда с кафедры истории искусств. Желудок скрутило от смеси жгучей ревности и едкой ненависти к самому себе. Тяжело, со свистом выдохнув сквозь стиснутые зубы, Сатору резко развернулся. Он опустил голову, надвинул капюшон на глаза и, стараясь держаться в тени деревьев, быстро прошел мимо, направляясь к черному ходу, ведущему в подвальные мастерские. Спуск по крутой бетонной лестнице показался ему бесконечным. Когда он наконец толкнул тяжелую дверь мастерской Сугуру, его встретила гулкая тишина. Внутри было пусто. На столе все так же стояли те самые маленькие, чувственные глиняные этюды. Рядом лежали забытые инструменты Сатору. Взгляд упал на то место, где вчера стоял его незаконченный торс. Сатору машинально коснулся своего плеча — прямо там, под тканью водолазки, кожа, казалось, все еще хранила фантомный ожог от невесомого, почти случайного поцелуя Сугуру. И тут же в памяти вспыхнула картинка с улицы: чужая рука на черном рукаве пальто. Стиснув зубы так, что заныли виски, Сатору принялся сметать свои инструменты в сумку. Он действовал резко, зло. Тонкие металлические петли, деревянные стеки, силиконовые кисти — всё то, что было необходимо для ювелирной работы со смолой, летело на дно рюкзака. Он злился на того парня, злился на вежливость Сугуру, но больше всего — на собственную трусость. Схватив сумку, Сатору вылетел из мастерской, словно за ним кто-то гнался. Ему нужно было срочно вернуться к своему каркасу, загрузить руки работой, чтобы не думать, не представлять, как кто-то другой сейчас смеет смотреть в эти темные глаза. Он выскочил обратно на аллею, почти бегом направляясь в сторону своего корпуса. Металлические инструменты в сумке звонко лязгали в такт его тяжелым шагам. В этот момент Сугуру, наконец отделавшись от назойливого собеседника, перевел дух и повернул голову. Среди снующих студентов он мгновенно выцепил взглядом знакомую высокую фигуру. Сатору шел прочь, сгорбившись, напряженно вбивая каблуки в асфальт, а на его плече висела сумка, из которой торчали ручки знакомых стеков. Сугуру замер. Он посмотрел на удаляющуюся спину Годжо, потом перевел взгляд на подвальные окна своей мастерской. Понимание того, что Сатору только что был там, забирал свои вещи и, очевидно, видел всю эту нелепую сцену на улице, читалось ясно, как текст в открытой книге. Сугуру не окликнул его. Он лишь проводил напряженную фигуру долгим, задумчивым взглядом. На его губах больше не было той вежливой, дежурной улыбки. В глазах мелькнула тихая грусть, смешанная с глубоким, щемящим пониманием того, какая буря сейчас бушует внутри этого упрямого, запутавшегося в себе скульптора. Вернувшись в свою мастерскую и с грохотом захлопнув за собой тяжелую металлическую дверь, Сатору привалился к ней спиной и шумно выдохнул. Тишина помещения, нарушаемая лишь гудением старых люминесцентных ламп под потолком, обрушилась на него, но не принесла ожидаемого спокойствия. Внутри все кипело. Образ того парня с факультета живописи — его дурацкий пестрый шарф, его самодовольная ухмылка и, самое главное, его рука, по-хозяйски лежащая на черном пальто Сугуру, Сатору просто не мог не прокручивать этот момент снова и снова. Сатору ревновал. Это было абсолютно новое, чужеродное, ядовитое чувство, которое разъедало его изнутри, словно кислота. Он никогда никого не ревновал. Он привык быть тем, вокруг кого вращается мир, тем, чьего внимания ищут. А сейчас он чувствовал себя брошенным, хотя объективно Сугуру не сделал ничего плохого. Он просто стоял и разговаривал. Просто был вежливым. Но именно эта вежливость, доступная кому-то еще, кроме него самого, сводила Сатору с ума. Сбросив куртку на старый продавленный диван в углу, Годжо натянул рабочий фартук. Ему нужно было чем-то занять руки. Срочно. Иначе эта темная энергия, пульсирующая в венах, найдет выход в чем-то разрушительном — например, он просто снесет свой идеальный каркас к чертовой матери. Он подошел к рабочему столу, заваленному банками, пакетами с порошками и инструментами. Полиэфирная смола. Это был безжалостный материал. В отличие от податливой, прощающей ошибки глины, смола требовала идеального расчета, скорости и абсолютной концентрации. Стоило добавить чуть больше и смесь закипит прямо в ведре. Чуть меньше — она останется липкой, навсегда испортив работу. Сатору надел плотные резиновые перчатки и респиратор. Едкий, химический запах полиэфирки ударил в нос даже сквозь фильтры, но сейчас эта резкая вонь казалась ему отрезвляющей. Она вытеснила из памяти тонкий, ускользающий запах Сугуру. Он отмерил нужный объем тягучей, прозрачной жидкости, добавил отвердитель и начал засыпать белоснежную мраморную крошку. Масса под шпателем становилась густой, тяжелой, похожей на строительный раствор. У него было от силы полчаса, максимум минут сорок, прежде чем эта податливая масса превратится в камень. Подойдя к возвышающемуся в центре мастерской металлическому каркасу, Сатору зачерпнул первую порцию. Нанесение первого слоя было самым критичным этапом. Смола должна была идеально лечь на проволочную основу, сцепиться с ней, создать тот самый фундамент, на котором будет держаться весь объем скульптуры. Сатору начал наносить первый слой, вмазывая густую массу в сплетения каркаса. Его движения были резкими, почти агрессивными, но в то же время выверенными до миллиметра. Злость, все еще клокотала в груди, трансформировалась в физическую силу. Он с силой вдавливал состав, а затем сразу же тщательно выравнивал его, следя за тем, чтобы внутри не осталось ни единого пузырька воздуха. Пузырьки — это пустоты. Пустоты — это хрупкость. Он выглаживал поверхность с маниакальным упорством, не оставляя пустых мест. Каждый мазок был как удар. Взмах. Парень в шарфе улыбается. Взмах. Сугуру вежливо кивает. Взмах. Чужие пальцы на черном пальто. Сатору дышал тяжело, сквозь зубы, пот катился по вискам, щипал глаза, но он не мог остановиться ни на секунду. Спустя минут двадцать напряженной работы лязг замка и тяжелый скрип открывающейся двери заставили его вздрогнуть. Сквозняк мазнул по вспотевшей шее. Сатору не обернулся. Он и так знал, кто это. Кожей чувствовал. В мастерскую тихо зашел Сугуру. Он закрыл за собой дверь почти бесшумно, стараясь не нарушать ту тяжелую атмосферу, которой было пропитано помещение. Гето не стал подходить ближе. Он остался стоять в тени у входа, прислонившись плечом к стене, и просто наблюдал за тем, как идет работа. Сугуру прекрасно знал специфику работы со сложными полимерами. Он знал, что первый час работы со смолой — это время наивысшего напряжения, время, когда закладывается база. Он понимал, что сейчас Сатору нельзя отвлекать, что ему нужна полная, абсолютная концентрация. Одно неверное движение, одна заминка — и слой ляжет криво, испортив геометрию всей будущей фигуры. Поэтому Сугуру молчал. Он просто присутствовал, окутывая Сатору своим тяжелым, внимательным взглядом. И Сатору этот взгляд чувствовал. От него горела спина. Каждое движение Годжо под этим безмолвным наблюдением становилось чуть более резким, чуть более показательным. Мышцы спины и плеч свело от напряжения. Ему хотелось повернуться, накричать на него, выгнать вон или... или сделать что-то совершенно иное, от чего перехватывало дыхание. Спустя некоторое время Сатору, не выдержав этого молчаливого давления, все же подал голос. — Если пришел, можешь сидеть, но только не мешай, — бросил Сатору хриплым от химических паров и долгого молчания голосом. Он даже не повернул головы, лишь сильнее сжал инструмент. Сугуру ничего не ответил. Он лишь молча прошел к старому креслу, стоявшему поодаль, снял свое идеальное черное пальто, аккуратно перекинул его через спинку и сел, скрестив руки на груди. Его глаза безотрывно следили за широкой спиной Сатору, за тем, как перекатываются мышцы под тонкой тканью его футболки, за тем, как агрессия и обида выливаются в филигранную, идеальную работу. Прошло еще около сорока минут. Смесь в ведре начала неотвратимо густеть, превращаясь в камень. Сатору нанес последние штрихи, закрывая оставшиеся пустоты на уровне бедер каркаса, и отбросил измазанный инструмент в металлический лоток с растворителем. Инструмент звякнул, нарушив тишину мастерской. Работа была окончена. Первый, черновой слой был нанесен безупречно. Сатору стянул респиратор, бросив его на стол, и стащил липкие резиновые перчатки. Его руки дрожали от перенапряжения. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязный след. После окончания процесса выравнивания, он сильнее ощутил, что был в мастерской не один всё это время. Тишина больше не была рабочей, она стала давящей, электрической. Воздух между ними искрил. По крайней мере для Сатору. Сатору медленно повернулся к Сугуру. Тот сидел в кресле, расслабленный, спокойный, в своей темной водолазке, и смотрел на него снизу вверх. Этот контраст между бурей внутри Сатору и абсолютным штилем Сугуру бесил невероятно. Сатору сглотнул вязкую слюну. Он хотел промолчать, хотел выгнать его, но слова сорвались с губ быстрее, чем он успел их осмыслить. — Ты всегда такой... милый со всеми? — нервно спросил Сатору. Его голос дрогнул, выдавая ту уязвимость, которую он так отчаянно пытался скрыть за агрессией и равнодушием. Сугуру чуть склонил голову набок. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но в темных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Почему тебя это вообще волнует, Сатору? — спокойно, почти ласково спросил Сугуру. В его тоне не было издевки, лишь искреннее желание докопаться до сути. — Что именно произошло не так? — Что не так?! — Сатору всплеснул руками, отходя от скульптуры и начиная мерить шагами свободное пространство мастерской. Взрыв был неизбежен. — Тот парень на аллее. С факультета живописи, или откуда он там. Он же буквально висел на тебе! Лез в твое личное пространство, трогал тебя, пялился так, будто ты... — Сатору осекся, не в силах произнести это вслух. — А ты просто стоял и улыбался! Раздавал свои вежливые кивочки. Ты всегда так делаешь. Со всеми. Сугуру тихо вздохнул, поднимаясь с кресла. Он сделал несколько шагов навстречу мечущемуся по мастерской Годжо. Его движения были плавными, успокаивающими. — Сатору, успокойся, — мягко произнес Сугуру, пытаясь снизить градус напряжения. — Это просто студент. Он задавал вопросы по истории искусств, я отвечал. Вот и все. Но Сатору было уже не остановить. — Ты позволил ему трогать себя! Сугуру остановился в метре от него. На его губах внезапно появилась легкая, дразнящая полуулыбка, которая всегда так выводила Сатору из равновесия. — Знаешь, Сатору, я вообще-то популярен, — сказал Сугуру, немного дразня его. — И у парней, и у девушек. С этим ничего не сделаешь. Люди тянутся ко мне, это нормально. Я не могу запретить им симпатизировать мне. Эти слова подействовали на Сатору как красная тряпка на быка. Его глаза потемнели, челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Он разозлился. Злость затопила его с головой, выжигая остатки рационального мышления. Ему казалось, что над ним издеваются, что его чувства, такие новые и пугающие, для Сугуру — просто повод для очередной шутки. — Ах, ну конечно! — процедил Сатору сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Звезда кампуса! Неприступный заучка Сугуру, который так великодушно позволяет всем вокруг пускать на себя слюни! Сугуру перестал улыбаться. Он понял, что перегнул палку. То, что для него было легкой иронией, для Сатору оказалось ударом по еще не сформировавшейся, болезненной привязанности. Сугуру сделал еще один шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Годжо, заставляя того запрокинуть голову, чтобы смотреть в глаза. — Послушай меня, — голос Сугуру стал ниже, серьезнее. Вся ирония испарилась. — Если тебе так неприятно видеть меня с кем-то другим... Если ты хочешь, чтобы мое время принадлежало только тебе, нужно просто сказать об этом прямо. Мы можем пойти куда-нибудь вместе. На современную выставку, например, или в музей, если ты хочешь. Сатору замер. Весь его гнев разбился вдребезги о спокойный, открытый взгляд глаз напротив. Выставка? Музей? Вдвоем? Вне стен университета, вне этих пыльных мастерских и подвалов? — Мы можем даже назвать это свиданием, — добавил Сугуру, и его голос прозвучал почти бархатно, окутывая Сатору теплом. — Если тебя это устроит. Слово "свидание" повисло в воздухе. Оно разрушало все рамки, уничтожило все оправдания, которые Сатору строил для самого себя. Это больше не была "помощь с дипломом". Это больше не было "поиском вдохновения". Это было бы обоюдным признанием. Сатору почувствовал, как к щекам приливает кровь. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он испугался. Испугался той стремительности, с которой рушился его привычный мир, испугался собственных желаний, которые сейчас, казалось, были выставлены напоказ. Ему нужно было время. Ему нужно было отступить на шаг, чтобы не сгореть прямо сейчас. — Я подумаю, — хрипло, с трудом выдавил из себя Сатору, отводя взгляд. Это прозвучало жалко, совсем не в стиле самоуверенного Годжо Сатору, но это было все, на что он сейчас был способен. Он резко развернулся, как от удара, и направился к дальнему столу, где лежал его рюкзак. Руки все еще немного дрожали. Он открыл молнию, судорожно перебирая вещи внутри. Скетчбук, карандаши, какие-то смятые чеки... Наконец, его пальцы наткнулись на плотный картон обложки и шуршащий крафтовый пакет. Это был порыв, глупое желание сделать приятное человеку, который перевернул его понимание искусства и... не только искусства. Но после сцены на аллее он решил, что выбросит все это в помойку. И все же, сейчас, стоя перед Сугуру, он не мог не отдать это. Он вернулся к Сугуру, который все так же неподвижно стоял посреди мастерской. Сатору неловко, молча протянул ему книгу и пакет с зерновым кофе, запах которого мгновенно смешался с химическом запахом смолы. Сугуру опустил взгляд на подарки. Тень удивления, смешанного с невероятной, щемящей нежностью, скользнула по его лицу. Он медленно протянул руки, принимая книгу и кофе. — Ты все таки добился своего, да? И в этот самый момент Сугуру мягко коснулся своими пальцами пальцев Сатору. Это не было случайностью. Это было намеренное, осознанное прикосновение. И это прикосновение, такое легкое и невесомое, вернуло все те чувства, которые он отчаянно пытался скрыть за слоями цинизма и ревности. Сатору посмотрел на лицо Сугуру, на его полуприкрытые глаза, на эти губы, которые только что произнесли слово "свидание". Мозг отключился полностью. Остались только инстинкты, жажда и невыносимое притяжение. Сатору подался вперед. Он действовал так быстро, что Сугуру даже не успел отреагировать. Годжо схватил его свободной рукой за плечо, притягивая к себе, и быстро, почти отчаянно поцеловал Сугуру в губы. Это не был долгий, кинематографический поцелуй. Он был резким, неумелым, полным паники и сдерживаемой страсти. Губы Сатору жестко столкнулись с губами Сугуру. Он почувствовал их мягкость, почувствовал вкус чего-то неуловимо-сладкого. Сугуру тихо, удивленно выдохнул прямо ему в рот, и его пальцы дрогнули, едва не выронив книгу. Поцелуй длился всего секунду. Долю секунды. Осознание того, что он только что сделал, обрушилось на Сатору ледяным водопадом. Страх быть отвергнутым, паника от того, что он полностью потерял контроль над ситуацией — все это смешалось в один ком в горле. Он резко отскочил от Сугуру. Глаза Сатору были расширены, грудь тяжело вздымалась. Он не мог смотреть на лицо Гето, не мог видеть его реакцию. Он боялся до ужаса. — Мне... — Сатору попятился к двери, спотыкаясь о собственные ноги. — Мне надо идти. Он развернулся и бросился к выходу, на ходу срывая с крючка свою куртку. Он убегал, как напуганный подросток. Уже у самой двери, распахнув ее настежь, он через плечо бросил сбивчивое оправдание: — Надо прийти завтра рано утром, чтобы народу не было. Слой... слой нужно шкурить, поэтому я могу только утром. Сугуру остался стоять посреди мастерской, сжимая в одной руке книгу, а в другой — пакет с кофе. Он медленно поднял свободную руку и коснулся кончиками пальцев своих губ. Они все еще горели от этого резкого, отчаянного прикосновения. На его лице медленно расцвела улыбка. Сугуру улыбался. Это была не та вежливая улыбка, которую он дарил окружающим. Это была улыбка человека, который только что выиграл самую сложную партию в своей жизни, человека, который наконец-то дождался весны после долгой, холодной зимы. Сатору сдался. Этот упрямый, колючий, гениальный мальчишка наконец-то позволил своим чувствам прорваться. Положив подарки на чистый край стола, Сугуру повернулся к каркасу, над которым так остервенело трудился Годжо. Первый слой полиэфирной смолы с мраморной крошкой уже начал застывать, теряя свой влажный блеск и приобретая матовую, шероховатую текстуру камня. Смесь легла идеально. Ни единого пузырька, ни одной впадины. Сатору проделал титаническую работу, создав прочнейшую основу. Но Сугуру, как истинный искусствовед, смотрел не на техническое исполнение. Он смотрел на форму. Сатору говорил куратору, что будет лепить сразу на чистовик, формируя анатомию слой за слоем. И даже в этом, самом первом, грубом, базовом слое, в том, как были заложены объемы грудной клетки, как намечалась линия плеч и наклон шеи, читалась невероятная, пронзительная точность. Сугуру подошел ближе, скользя взглядом по серой, застывающей массе. И вдруг он замер, чувствуя, как сжимается сердце. Он видел в первом слое скульптуры знакомые черты. Это был не абстрактный античный герой. Это был не безликий анатомический идеал, который Сатору рисовал неделями раньше. Ширина плеч, специфический разворот грудной клетки, даже едва намеченная осанка — все это кричало о конкретном человеке. Сатору, сам того не осознавая, переносил в смолу и мрамор то, что чувствовал кончиками пальцев в тот вечер в подвале. Он создавал не просто дипломную работу. Он создавал памятник своей собственной, набирающей силу зависимости. Сугуру тихо рассмеялся, качая головой. Утро началось с катастрофы. Точнее, с осознания катастрофы, которая произошла вчера в мастерской. Сатору проснулся задолго до будильника, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом, уставившись в серый потолок своей комнаты. Он сделал это. Он действительно поцеловал Сугуру Гето, а потом сбежал, как последний трус. И самое страшное заключалось в том, что Сугуру назвал их сегодняшнюю встречу "свиданием". Сатору откинул одеяло, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Ему нужно было собраться. Он подошел к своему шкафу, который представлял собой хаотичное нагромождение дорогих, но небрежно брошенных вещей. Выбор одежды сегодня казался задачей монументальной важности. Ему хотелось спрятаться, создать между собой и окружающим миром, а главное — между собой и Сугуру, какую-то физическую преграду. После долгих минут сомнений Сатору наконец определился с выбором: утром он надел простую рубашку, а поверх нее натянул большой, объемный свитер. Этот свитер был тяжелым, теплым и скрывал линии его тела, даря иллюзорное чувство безопасности и уюта, в которых он сейчас так отчаянно нуждался. На улице было прохладно. Весенний воздух кусал за щеки, пока Сатору шагал по направлению к центру города, где располагался главный музей искусств. До встречи оставалось еще около сорока минут, и эта временная фора давала ему возможность немного успокоить сбившееся дыхание. Завернув за угол, Сатору увидел небольшую уютную кофейню, окна которой выходили прямо на величественный фасад музея. Звон колокольчика над дверью возвестил о его приходе. Внутри пахло свежей выпечкой, корицей и крепким эспрессо. Сатору подошел к кассе. — Два рафа, пожалуйста, — попросил он баристу, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Пока кофемашина гудела, взбивая сливки, продавец за кассой приветливо улыбнулся: — Может быть, выберете что-то из десертов? У нас сегодня чудесное обновление витрины, — предложил он, указывая рукой на стеклянный стенд. Сатору скользнул равнодушным взглядом по эклерам и макаронам, как вдруг его внимание зацепилось за нечто необычное. В самом центре витрины на изящной подложке лежал десерт, выполненный в виде идеального, глянцевого инжира. Его темно-лиловая глазурь ловила свет ламп, а форма была настолько реалистичной, что казалась настоящим плодом. В голове Сатору мгновенно вспыхнула картинка из недавнего прошлого. Они гуляли по кампусу, и Сугуру с невероятным вдохновением рассказывал о своих путешествиях. Он вспоминал Италию, Германию, а потом его голос стал тише, наполнившись какой-то тягучей тоской, когда он заговорил о Греции. Он описывал солнце, белые камни руин и терпкий запах фиговых деревьев. Взгляд Сатору упал на десерт в виде инжира, и он вспомнил про слова Сугуру о Греции. Это был шанс. Шанс показать, что он слушает. Что он запоминает. — Пожалуйста, упакуйте его с собой, — быстро сказал Сатору, указывая на десерт. Ему вручили красивую картонную коробочку и два горячих стакана с рафом. Выйдя из кофейни, Сатору направился к массивным ступеням музея. Когда он подошел к музею, Сугуру уже находился там. Сатору замер на полушаге, не в силах отвести взгляд. Сугуру выглядел совершенно иначе, не так, как в университетских коридорах. Сегодня у него были распущенные волосы, темным шелком струящиеся по плечам и спине. На лице красовались большие стильные очки, которые придавали ему вид утонченного интеллектуала. Но главным акцентом его образа был огромный пиджак сложного кроя, лацкан которого украшала красивая, явно винтажная брошь. Он стоял там, величественный, спокойный, абсолютно недосягаемый в своей красоте, и смотрел прямо на подходящего Сатору. Сглотнув подступивший к горлу ком, Сатору преодолел оставшиеся метры. Он молча, стараясь не выдать дрожи в пальцах, протянул стаканчик с кофе Сугуру. Гето мягко улыбнулся, принимая горячий напиток. Его пальцы на секунду скользнули по картону, едва не коснувшись кожи Сатору. — Знаешь, — произнес Сугуру своим бархатным, чуть насмешливым тоном, — это не очень красиво, конечно, идти в музей с кофе. Смотрители нас точно не одобрят. Но, — он сделал аккуратный глоток, и его глаза удовлетворенно прикрылись, — зато это очень полезно для того, чтобы проснуться. Спасибо, Сатору. Сатору лишь кивнул, пряча пылающие щеки за высоким воротом своего свитера. Они вошли внутрь. Музей встретил их тишиной, запахом мастики, старой бумаги и вечности. Они сдали куртки, Сугуру, к сожалению Сатору, оставил свой потрясающий пиджак на себе, прошли контроль и оказались в анфиладе залов с классическим искусством. Они шли рядом, плечо к плечу, но не касаясь друг друга. Шаги эхом отражались от мраморного пола. Сугуру останавливался у полотен, иногда тихо комментировал технику мазка или исторический контекст, а Сатору... Сатору больше смотрел на профиль Сугуру, на то, как свет из высоких окон играет в его темных волосах, чем на сами картины. Пройдя несколько эпох, они затем попадают в зал, где выставлены три картины про Ахиллеса и Патрокла. Зал был затемнен, свет сфокусирован исключительно на массивных рамах. Полотна дышали трагедией. Сугуру замер перед ними, его лицо стало серьезным, почти скорбным. — Посмотри на напряжение его мышц, на искаженное болью лицо, — тихо говорил Сугуру, стоя совсем близко к Сатору. — Это не просто гнев воина. Это ярость человека, у которого вырвали сердце. Он готов был сжечь Трою дотла не ради славы, а потому что мир без Патрокла больше не имел для него смысла. Он начал говорить, и его голос заполнял пространство зала. Сугуру рассказывал не просто сухие факты из "Илиады". Он говорил о глубокой, разрушительной привязанности, о связи, которая превосходила смерть. Он указывал на детали композиции, обращая внимание Сатору на то, как Ахиллес прогневался на весь мир из-за смерти Патрокла. Сатору слушал, и эти слова резонировали где-то глубоко в его грудной клетке. Эта разрушительная, эгоистичная, всепоглощающая эмоция была ему пугающе понятна. Именно это он лепил в своей мастерской, когда рвал глину в клочья и когда до посинения втирал смолу в металлический каркас. Почувствовав, что атмосфера стала слишком тяжелой, Сатору решил, что сейчас самый подходящий момент. Он опустил руку в карман своего широкого свитера и достал аккуратную коробочку. — Вот, — Сатору неловко протягивает Сугуру инжирный десерт. — Я увидел его в кафе. Подумал... ну, ты говорил про Грецию и все такое. Сугуру удивленно моргнул. Он бережно взял коробочку, открыл ее, и его глаза расширились от неподдельного восторга. — Сатору... это невероятно, — выдохнул он. Они нашли небольшую скамейку в углу зала. Сугуру пробует десерт, аккуратно отломив кусочек специальной маленькой ложечкой, и приходит в абсолютный восторг от вкуса. Нежный мусс, сладковато-кислая начинка — все это было идеально. — Это божественно, — улыбнулся Сугуру, слизывая каплю глазури с губы. Сатору судорожно сглотнул, отведя взгляд. — Знаешь, инжир в античности был священным плодом. Люди приписывают ему множество скрытых смыслов, какой хотел передать ты? — Сугуру пристально посмотрел на Сатору, улыбаясь. — Не переживай, я понимаю, что ты не успел даже подумать об этом. Сугуру доел десерт, аккуратно сложил коробочку и тихо, с легкой грустью добавил, что жалеет, что его не поесть зимой или весной в его настоящем, свежем виде. — Настоящий инжир пахнет солнцем, Сатору. То, что мы едим в десертах или выращенных непонятно где плодов зимой — лишь бледная тень того великолепия. Сатору, почувствовав себя немного увереннее из-за удачного подарка, решил разрядить эту философскую меланхолию. — Забавно получается, — Сатору шутит, криво усмехаясь. — Твой любимый Сугуру Аполлон убил Ахиллеса. Направил стрелу прямо в него. Какая ирония, да? Величайший герой погиб от рук бога-покровителя искусств, которым ты так восхищаешься. Он ожидал легкой словесной перепалки, улыбки. Но лицо Сугуру внезапно изменилось. Черты заострились, взгляд стал холодным и пронзительным. — Ахиллес осквернил храм Аполлона. Он пролил кровь в священном месте, Сатору. Боги не прощают неуважение к тому, что является для них священным. Искусство, вера, чужие границы — все это требует трепета, не разрушения. Сатору нахмурился, не понимая, почему Сугуру реагирует так остро. Но следующие слова ударили еще больнее. Сугуру не отрывал от него своего тяжелого взгляда. — Ты делаешь это постоянно, Сатору. В своей работе, в своем отношении к людям. Ты боишься прикоснуться к чему-то по-настоящему глубокому, поэтому предпочитаешь разрушить это грубостью или насмешкой, прежде чем оно затронет тебя самого. Ты оскверняешь собственные чувства, потому что тебе страшно признать их силу. Воздух в легких Сатору закончился. Эти слова были безжалостными в своей правоте. Сугуру видел его насквозь. Видел его трусость, его неспособность просто любить, не пытаясь при этом защищаться шипами. Сатору замолкает, его челюсти сжимаются до боли. Ему нечего было ответить. Каждое слово было правдой. Жгучее чувство стыда волной поднялось от шеи к лицу, окрашивая щеки в пунцовый цвет. Не в силах больше выносить этот взгляд, он отворачивается со стыдом, глядя куда-то в пол, на стык мраморных плит. Он ждал, что Сугуру встанет и уйдет. Что это конец их глупого, неправильного "свидания". Но Сугуру остался сидеть рядом. Прошло несколько долгих, мучительных секунд тишины, нарушаемой лишь отдаленными шагами других посетителей. Затем Сугуру чуть наклонился к нему, его голос потерял свою строгость, снова став мягким, обволакивающим. — Я не хотел быть таким категоричным. Сатору судорожно вздохнул, все еще не поднимая глаз. Сугуру молча достал из кармана своего огромного пиджака телефон и пару проводных наушников. — Прости, я немного старомоден, но в проводных звук гораздо лучше. Он протянул Сатору один наушник. Годжо, все еще немного ошарашенный сменой настроения, взял прохладный пластик и вставил в правое ухо. Сугуру надел второй и нажал на воспроизведение на экране телефона. Слова о первом прикосновении, о страхе и страсти идеально накладывались на то, что происходило между ними сейчас. Сугуру медленно, словно давая Сатору время отстраниться, протянул руку. Его пальцы нашли лежащую на бедре ладонь Сатору. Он касается руки Сатору, и это прикосновение обжигает обоих. Он пододвигает свою ладонь дальше, аккуратно сцепляя их пальцы в замок. Сатору думает о том, насколько их руки идеально подошли друг другу, как две половины той самой скульптуры Сугуру. Это было слишком интимно. Слишком открыто. Здесь, в публичном месте, в самом центре города. Он осматривается на людей вокруг, ожидая увидеть осуждающие взгляды, ожидая, что кто-то укажет на них пальцем или начнет шептаться. Но его страх оказался совсем беспочвенным. Людей было мало, и те немногие, кто присутствовал, были полностью поглощены искусством. Студенты делали пометки в блокнотах, пожилая пара обсуждала освещение на картине. Никому нет дела до них. Никто не смотрел. В этом огромном музее, полном свидетельств человеческих страстей и трагедий, два парня, держащиеся за руки под музыку, были лишь еще одним крошечным фрагментом мироздания. Сатору сглотнул, чувствуя, как напряжение медленно покидает его тело. Он опустил взгляд на их сцепленные руки. Кожа Сугуру контрастировала с его собственной, чуть более бледной кожей. Это выглядело так правильно, что Сатору наконец позволил себе расслабиться. Он чуть крепче сжал пальцы Сугуру, давая безмолвный ответ. Гето, почувствовав это движение, едва заметно улыбнулся и большим пальцем погладил костяшки Сатору. Они поднялись со скамейки, не разнимая рук. Музыка продолжала играть в их наушниках, создавая вокруг них непроницаемый купол, их собственный, интимный мир. Они переходили из зала в зал, от эпохи к эпохе. Они смотрели на античный мрамор, на ренессансную бронзу, на импрессионистские пейзажи, но все это было лишь фоном. Главным событием для Сатору было тепло чужой руки в собственной. Время в музее пролетело незаметно. Они остановились у подножия широкой мраморной лестницы. Сатору вытащил наушник и вернул его Сугуру. Он засунул руки глубоко в карманы куртки, уставился на носки своих кроссовок и, переминаясь с ноги на ногу, тихо пробормотал. — Мне понравилось. Сугуру стоял напротив. В свете солнца его волосы отливали медью, а глаза казались невероятно теплыми. Он смотрел на Сатору с такой нежностью, от которой у Годжо подкашивались колени. Сугуру улыбается, широко и открыто, без своей привычной светской маски, и говорит: — Это было лучшее свидание в моей жизни. Мозг Сатору окончательно капитулировал. Услышать такое от Сугуру Гето, человека, который видел полмира, который разбирался в искусстве и красоте лучше кого бы то ни было — это было слишком. Он не мог найти слов, не мог выдавить из себя ни звука. Бросив на Сугуру последний, полный паники и восторга взгляд, Сатору смущенно ушел. Точнее, почти что сбежал, быстро шагая по улице прочь от музея, не оглядываясь, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. А Сугуру остался стоять на ступенях. Он проводил взглядом высокую, нескладную фигуру в слишком уж большом свитере. На губах была счастливая улыбка. Свидание вправду было идеальным. Каркас был построен. Теперь оставалось лишь ждать, пока эта форма обретет свою окончательную, прекрасную, а Сугуру был в этом точно уверен, суть.