Трещины на ферзе

Геометрия стояла в расписании на четверг, и Антон ждал её с тем странным, тревожным нетерпением, которое совершенно не умел объяснить. Всю среду он ловил себя на том, что думает об Арсении — и каждый раз одёргивал себя, мысленно называя идиотом. Это было глупо. Это было неправильно. Это было... ну правда, что он себе напридумывал? Человек просто вёл урок, просто строго посмотрел, просто существует в этом мире — а Антон уже напридумывал себе какую-то нелепую значимость этого взгляда. И всё же, проснувшись в четверг утром, он впервые за долгое время не захотел провалиться обратно в сон. Была причина встать. Была причина дойти до класса и сесть за последнюю парту. В этот раз Антон готовился тщательнее. Он даже нашёл в сумке более-менее чистую рубашку вместо вечной толстовки с вытянутыми рукавами, пригладил волосы мокрой рукой — кудри, впрочем, всё равно тут же встали торчком, — и теперь сидел за партой, чувствуя себя непривычно собранным. Сергей, заметивший эту перемену, поднял бровь, но ничего не сказал. Только многозначительно хмыкнул и обменялся с Димой одним из тех взглядов, которые означали: «Мы потом это обсудим». Арсений вошёл ровно со звонком. Сегодня он был в тёмно-синем костюме, чуть более светлом, чем предыдущий, но таком же безупречно сидящем. Белая рубашка, серебристый галстук с едва заметной текстурой. Антон поймал себя на том, что разглядывает его с какой-то жадностью, поглощая детали: как он ставит портфель на стол, как поправляет запонки — серебристые, с тёмным камнем, — как раскрывает журнал и проводит пальцем по списку. Длинные пальцы с аккуратными ногтями. Антон вдруг подумал, что у него никогда раньше не было фетиша на руки, а теперь он, кажется, начинает понимать тех, у кого он есть. — Сегодня разбираем параллелепипеды и их сечения, — Арсений повернулся к доске, взял мел и начал чертить. Линии выходили ровными, чёткими, словно по линейке, хотя он чертил от руки. — Записывайте определение. Антон открыл тетрадь и начал писать. Он старался вести конспект аккуратно, чего с ним не случалось уже много месяцев. Буквы всё равно плясали, строчки съезжали, но он упрямо выводил каждое слово, боясь пропустить что-то важное. Не формулы — формулы как раз были ему всё так же безразличны. А голос. Интонации. То, как Арсений делал паузу перед сложным словом, как слегка растягивал гласные, когда задумывался. Когда он задумывался — о, вот оно. Антон уже ждал этого момента. На двенадцатой минуте урока, столкнувшись с чьим-то неверным ответом, Арсений остановился, нахмурился, глядя на чертёж, и машинально потянулся к ручке в нагрудном кармане. Щёлкнул колпачок. Ручка скользнула в рот. Зубы сжали пластик. Антон смотрел, как двигаются его губы, как чуть прищуриваются льдистые глаза, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Это было не просто любопытство. Это было какое-то почти физическое притяжение — как будто в груди натянулась невидимая струна, соединившая его с этим человеком, и теперь она мелко вибрировала от каждого его движения. — Шастун. Антон дёрнулся, как от удара током. Арсений снова смотрел на него. — Да, — сказал он слишком громко и тут же закашлялся, чувствуя, как загораются уши. — Вы записали определение? — Арсений чуть склонил голову набок, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на лёгкую насмешку. — Или опять отвлеклись? — Записал, — Антон опустил взгляд в тетрадь, хотя понятия не имел, дописал ли он последнее предложение. Строчки расплывались перед глазами. — Зачитайте, пожалуйста. Антон поднялся. Стул предательски скрипнул. Он взял тетрадь, прокашлялся и начал читать. Голос звучал хрипло и неровно, но слова были правильными — он действительно успел записать, машинально, пока его сознание было занято совсем другим. — Хорошо, садитесь, — Арсений кивнул и отвернулся к доске. «Хорошо». Одно короткое слово, а у Антона внутри всё взорвалось фейерверком. Он сел, чувствуя, как колотится сердце, и спрятал улыбку, опустив голову. Он похвалил его. Ну, почти похвалил. По крайней мере, не отчитал. Антон готов был поставить себе мысленную галочку в графе «маленькие победы». Урок тянулся и одновременно летел слишком быстро. Антон ловил себя на том, что запоминает каждую мелочь. Как Арсений, поворачиваясь к доске, на секунду кладёт ладонь на поясницу — наверное, устаёт стоять. Как он поправляет пиджак, одёргивая его за лацканы. Как, заканчивая урок, он смотрит на часы — не на наручные, а на большие круглые часы над дверью, — и у него на лбу появляется едва заметная морщинка. Когда прозвенел звонок, класс загудел и начал собираться. Антон замешкался, делая вид, что переписывает с доски последний чертёж. На самом деле чертёж ему был не нужен — он просто хотел задержаться. Может быть, Арсений что-то скажет. Может быть, спросит, как дела. Может быть... — Шастун, вы что-то хотели? — Арсений уже сидел за столом, раскрыв тетради для проверки. Ручка снова была в зубах. Он смотрел на Антона поверх тетради, и взгляд его был нейтральным, без какого-либо особого интереса. Антон открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл. «Скажи что-нибудь. Что угодно. Спроси про домашку. Про параллелепипед. Про что угодно, только не молчи как рыба». Но язык словно прилип к нёбу, а ноги приросли к полу. — Нет. Ничего. Извините, — выпалил он, схватил рюкзак и почти выбежал из класса. В коридоре он прижался спиной к стене и выдохнул. Сердце колотилось так, будто он пробежал стометровку. Идиот. Полный, абсолютный идиот. «Вы что-то хотели?» — «Нет, ничего». Блестящий диалог, Антошенька, просто верх остроумия. Что ты ему скажешь? «Здравствуйте, я не знаю, что со мной происходит, но когда я на вас смотрю, у меня внутри всё переворачивается, и я забываю, как дышать, и, кажется, я схожу с ума»? Прекрасная идея. Просто великолепная. Он поплёлся в столовую, чувствуя себя глупо и гадко. В очереди на раздаче он машинально взял поднос, машинально получил тарелку с макаронами и рыбной котлетой, машинально сел за стол, где уже сидели Сергей и Дима. Есть не хотелось вообще. Антон поковырял макароны вилкой, сделал глоток компота и отодвинул тарелку. — Опять? — Сергей нахмурился, глядя на его нетронутую порцию. — Шастун, ты вообще живой? Ты скоро на просвет виден будешь. — Не хочу, — буркнул Антон. — Да ты никогда не хочешь. Еда — это не про «хочу» или «не хочу», это про «надо». Ты как дитё малое, честное слово. Антон ничего не ответил, уставившись в стол. Сергей хотел добавить что-то ещё, но Дима тихо тронул его за локоть и покачал головой. Не сейчас. Вечером, когда уроки закончились и они вернулись в спальню, Антон сразу завалился на кровать и уткнулся в телефон. Он листал ленту без интереса, просто чтобы занять глаза и не смотреть на соседей. Сергей и Дима о чём-то тихо переговаривались у окна. Потом Сергей вдруг подошёл и сел на край его кровати. — Слышь, Антох. — Чего? — Антон не поднял головы. — Слышь, я серьёзно говорю. Положи телефон на минуту. Антон нехотя отложил телефон и сел. Сергей смотрел на него — без обычной своей ухмылки, без дурацких подколов. Просто смотрел, и в карих глазах было что-то, от чего Антону стало неуютно. — У тебя уже рёбра через футболку видны, — сказал Сергей тихо, без наезда. — Это не круто. Совсем не круто. Антон замер. Потом машинально натянул одеяло до подбородка, закрываясь. Жест получился детским, беззащитным, и он сам это понял через секунду, но было поздно. — Я в порядке, — сказал он, отворачиваясь к стене. — Да ни черта ты не в порядке, — Сергей вздохнул, но не повысил голоса. — Я не знаю, что с тобой случилось до интерната. И не буду лезть, пока сам не захочешь рассказать. Но я же вижу, Антох. Ты почти не ешь, ты ночью не спишь, ты днём как зомби. А на Попова смотришь так, будто он единственный источник света во всей Вселенной, и это, если честно, тоже пугает, но сейчас не об этом. Я просто... — он замолчал, подбирая слова. — Мы просто волнуемся, ладно? Антон молчал. В горле стоял комок, и он боялся, что если сейчас откроет рот, то издаст какой-нибудь позорный, жалкий звук. «Мы волнуемся». Кто — «мы»? Он и Дима? Почему? Почему они вообще о нём думают? Он же им никто. Просто сосед по комнате, который занял свободную кровать и не отсвечивает. С какой стати им волноваться? Дима, сидевший на своей кровати с книжкой, отложил её и подошёл. Встал рядом с Сергеем — невысоким, но сейчас каким-то очень взрослым и серьёзным. — Если не хочешь говорить — не говори, — сказал Дима спокойно. — Но если захочешь — мы тут. Без вопросов. Без нотаций. Просто посидим, если надо. Антон смотрел на них из своего кокона из одеяла и чувствовал, как в груди что-то трещит. Та самая ледяная корка, которой он оброс за последние недели, дала микроскопическую трещину. Оттуда, изнутри, хлынуло что-то горячее и болезненное — благодарность пополам со стыдом. Он хотел сказать им. Хотел рассказать про аварию, про похороны, про то, как он винит себя в случившемся, хотя формально его вины не было. Про шрамы на руках, которые он прячет под длинными рукавами. Про то, что иногда ему кажется, что он исчезает — медленно, по кусочкам, — и никто этого не замечает. Но слова застряли где-то на полпути от сердца к горлу, и он просто молча кивнул. Один раз. Скупо. — Ладно, — Сергей хлопнул себя по колену и поднялся. — Лекцию на сегодня заканчиваю. Завтра суббота, уроков нет, так что высыпайся. И, Антох... — он задержался на полпути к своей кровати. — Я серьёзно. Если тебе станет совсем хреново — разбуди меня. Хоть в три ночи. Я, может, и мелю чепуху полжизни, но слушать умею. — И я, — добавил Дима просто и выключил свет. В темноте Антон лежал с открытыми глазами и слушал, как Сергей ворочается на скрипучей сетке, как Дима тихо вздыхает, устраиваясь поудобнее. В комнате пахло яблочным шампунем и старой бумагой. За окном шуршал дождь. Он ещё не был готов говорить. Ни о еде, ни о том, что с ним происходит, ни тем более об Арсении. Но впервые за много дней — а может, и недель — он не чувствовал себя совсем пустым. Где-то там, внутри, в самой глубине, теплился крошечный огонёк. Потому что два человека, которых он знал всего ничего, сидели с ним рядом и говорили, что волнуются. И это было почти невыносимо — позволить себе поверить, что ты кому-то небезразличен, — но и отвернуться от этого он уже не мог. Он закрыл глаза и почему-то снова увидел Арсения. Как тот сидит за столом после урока, склонившись над тетрадями, и грызёт свою дурацкую ручку. Интересно, он всегда так делает, когда задумывается? Интересно, он вообще замечает, что у него есть эта привычка? Интересно, а если бы Антон всё-таки задержался и сказал что-то осмысленное — что бы Арсений ответил? Он уснул с этой мыслью — впервые за долгое время не проваливаясь в чёрную яму, а медленно соскальзывая в сон, как в тёплую воду. И снов в эту ночь не было.