Трещины на ферзе

Как-то незаметно для себя Антон начал ждать этих уроков. Не то чтобы он признавался себе в этом — нет, врать себе он пока не разучился. Он говорил себе: просто алгебра и геометрия — единственные предметы, где не орёт истеричка-русичка и не давит морально физрук. Говорил себе: просто интересно, как Арсений объясняет, у него реально талант, даже до Антона доходит. Говорил себе что угодно, лишь бы не думать о том, как замирает сердце каждый раз, когда открывается дверь класса и на пороге появляется высокая фигура в безупречном костюме. Но по утрам во вторник и четверг он просыпался быстрее. Умывался тщательнее. Перебирал свои немногочисленные вещи, выбирая футболку, которая хотя бы не висела мешком. Дима как-то заметил этот ритуал и ничего не сказал, только бровь чуть приподнял, поправляя очки. Дима вообще много чего замечал и молчал — у него это хорошо получалось. На уроках Антон садился всё так же на последнюю парту, но теперь не горбился, не прятал лицо, не рисовал бессмысленные узоры на полях. Он смотрел. Изучал. Коллекционировал детали, как другие коллекционируют марки или вкладыши от жвачек. У Арсения были красивые руки — он уже понял это раньше, но теперь разглядел подробнее. Длинные пальцы с чистыми, ровными ногтями, никаких колец. Только часы на левом запястье — серебристые, на тёмном ремешке, простые и дорогие одновременно. Когда он писал на доске, рукав пиджака немного задирался, и была видна полоска белой рубашки и край запонки. Запонки он носил разные: то серебристые с тёмно-синим камнем, то матовые чёрные, то совсем простые, стальные. Антон гадал: это подарки или он сам покупает? У него кто-то есть? Кто-то, кто выбирает ему запонки и встречает вечером дома? От этой мысли внутри всё сжималось, и он гнал её прочь. Ещё у Арсения была привычка поправлять галстук — не дёргать нервно, а так, чуть-чуть, двумя пальцами, будто проверяя, на месте ли узел. И ещё он иногда, когда никто не видел, опускал плечи и на секунду прикрывал глаза — не как учитель, а как обычный уставший человек, у которого был долгий день. В эти секунды Антону хотелось подойти и что-то сказать. Что угодно. «Вы устали?» «У вас всё нормально?» «Хотите чаю?» Но он, разумеется, молчал и только сжимал ручку до побелевших костяшек. Пару раз их взгляды пересекались. Арсений обводил класс глазами — льдистыми, внимательными, — и задерживался на Антоне чуть дольше, чем на других. Наверное, просто потому, что тот сидел с дурацким выражением лица и пялился. Но Антону хотелось думать иначе. Хотелось верить, что в этом взгляде есть что-то помимо учительского контроля. Какая-то зацепка. Какой-то интерес. Хотя бы крошечный, с рисовое зёрнышко. Он отводил глаза первым. Всегда. Сердце колотилось где-то в горле, ладони потели, и он ругал себя последними словами за трусость. Примерно в эти дни он впервые увидел Павла Волю. Директор интерната «Новая заря» оказался совсем не таким, каким Антон его представлял. Он ожидал увидеть кого-то старого, лысого и с брюшком — типичного директора из его предыдущей школы. А Воля был молодым, худым, с острым лисьим лицом и серо-голубыми глазами, которые, казалось, видели всё и сразу. Он носил джинсы и пиджаки — не костюмы, а именно пиджаки, свободные, часто с закатанными рукавами, — и двигался по коридорам быстро, бесшумно, как тень. Антон столкнулся с ним нос к носу на втором этаже, когда опаздывал на физику. Воля шёл с папкой в руках и на ходу что-то говорил завучу — невысокой женщине в очках. Увидев Антона, он на секунду задержался, скользнул по нему взглядом — и пошёл дальше. Антон выдохнул. Ему показалось, что этот взгляд прожёг его насквозь и считал все секреты разом. О том, что Воля и Арсений общаются, Антон узнал случайно. Он проходил мимо учительской — дверь была приоткрыта, — и услышал знакомый голос. Остановился. Прислушался. Сердце сразу забилось быстрее. — ...новенький на алгебре странный, — говорил Арсений. Антон замер, прижавшись к стене. — Молчит всё время и смотрит как испуганный олень. Честное слово, Воля, я иногда думаю: он меня вообще слушает или в астрале где-то летает? — Может, и в астрале, — ответил другой голос, с лёгкой хрипотцой. Воля. — А может, просто контуженный. Ты в курсе, почему он здесь? — В общих чертах. Родители погибли. Опека направила. — Именно. Пацан месяц назад похоронил семью, а ты хочешь, чтобы он сиял энтузиазмом и тянул руку к доске. Подожди, Арс. Такие, как он, либо сломаются, либо кого-нибудь сломают. Третьего не дано. — Думаешь? — Я знаю. Сам через такое проходил. Не конкретно это, но... ладно, не бери в голову. Ты его лучше не дави. Пусть привыкнет. — Я не давлю. Просто... странный он. Смотрит на меня и краснеет. Как девица. Воля хмыкнул — Антон услышал этот смешок, и у него запылали уши. — Ну, ты у нас мужчина видный, Арсений Сергеевич. Может, у парня просто вкус хороший. — Иди к чёрту, Воля. — Обязательно. Прямо сейчас. А ты иди на урок, у тебя через три минуты звонок. Антон отлепился от стены и на негнущихся ногах пошёл прочь. В голове звенело. «Испуганный олень». «Смотрит и краснеет, как девица». «Вкус хороший». Последнее, конечно, шутка, Воля просто дурачился. Но то, что Арсений его обсуждал... и то, что он заметил, что Антон краснеет... Боже. Боже, боже, боже. Он заперся в туалете на первом этаже и просидел там всю перемену, глядя на свои руки. Длинные пальцы, побелевшие костяшки. Под рукавами — шрамы. Если Арсений заметил, что он краснеет, что ещё он мог заметить? Что Антон не ест? Что он пялится на него как ненормальный? Что у него руки дрожат, когда он отвечает у доски? Ему хотелось провалиться сквозь землю. И одновременно — странное, глупое, невозможно тёплое чувство: Арсений о нём говорил. Думал о нём. Пусть как о странном ученике, пусть как о проблеме — но думал. Антон существовал в его голове хотя бы на пару минут. Это было жалкое утешение, но других у него не имелось. Вечером он сидел на кровати, обхватив колени руками, и молча смотрел в одну точку. Сергей с Димой играли в шахматы — точнее, Сергей пытался играть, а Дима его разгромно обыгрывал и с каменным лицом зачитывал отрывки из учебника по тактике. Сергей ругался шёпотом, чтобы не мешать Антону, но тот всё равно не обращал на них внимания. — Испуганный олень, — пробормотал он себе под нос. — Чего? — Сергей обернулся. — Ничего. Спите. — Сам спи. Завтра алгебра, между прочим. Будет твой ненаглядный. Антон запустил в него подушкой, но промазал. Сергей заржал, Дима улыбнулся уголком губ, и в комнате стало чуть теплее. Чуть менее одиноко. Ночью Антон лежал без сна и думал о том, что Воля сказал: «Такие, как он, либо сломаются, либо кого-нибудь сломают». Интересно, к какой категории он относится? Пока что всё шло к тому, что он сломается сам — медленно, тихо, без свидетелей. Но что-то в нём, какая-то крошечная, упрямая частица, шептала: «А может, нет? Может, ещё не всё?» Он заснул под утро, и ему приснился лес. Густой, тёмный, с влажным мхом под ногами. Где-то там, между деревьями, стоял олень с ветвистыми рогами и смотрел на него льдистыми голубыми глазами. Антон пошёл к нему, но олень отступил в тень и растворился. Проснувшись, он не помнил сна, только смутное ощущение потери и холода.