В хрониках не названы

Ни книги по истории, ни хроники Ноттов не расскажут вам историю трёх братьев, что встретили Смерть. История не запомнит и лиц Основателей, магов куда более известных, чем братья Певерелл. Хроники Ноттов, берущие своё начало в далёкой Византии, мало озабочены местечковой легендой, которую рассказывают на ночь матери своим детям в Годриковой лощине. Многие волшебники и вовсе здраво сомневаются в реальности встречи братьев Певерелл и Смерти, встречи, обращённой в легенды и негромкий шёпот на улицах Годриковой лощины. Однако она была. Игнотус Певерелл, самый младший из братьев, к моменту событий легенды ещё не успел обзавестись бородой, но уже заимел от Аделаиды Йовильской, ведьмы-травницы родом из соседнего города, сына (1236). Мальчика назвали в честь короля Ричарда, чья жизнь оборвалась на исходе прошлого века и историями о котором Игнотус зачитывался в раннем детстве. Никто не мог отрицать, что у тихого домоседа было весьма романтичное сердце, которое только лишь поддерживалось его красавицей женой. В глубинах архивов Поттеров сохранились сочинённые ими совместно стихи и музыка, посвящённые как историческим фигурам, так и собственной семье. О встрече со Смертью же Игнотус написал следующее: «В ней нет злобы. Откуда ей взяться в ком-то, к кому мы все придём на закате времён? Но она словно ребёнок, не знает, что люди хрупки и слабы в тех же местах, где сильны и крепки. Она обижается словно ребёнок, подшучивает словно ребёнок и как ребёнок жестока. Я не знаю, есть ли в мире хоть кто-то, кто поможет ей вырасти. Разве что само Время. Самое лучшее, на что мы можем надеяться, так это на безразличие. Но мне хотелось бы надеяться на её доброту. Мои дети вырастут добрыми.» Легенда быстро разошлась в обществе юркими змейками шёпота и громкими вызовами на дуэль. Старший брат Игнотуса, Антиох ни в коем разе не гнушался дуэлей, которые до некоторого момента не проигрывал вовсе. Кадмус, быстро угасавший на попечении своих детей, передал им камень на смертном одре. Это создало опасный прецедент для остальных предметов, прозванных в народе «Дарами Смерти». Собственных детей у Антиоха всё ещё не было, а все дети Кадмуса были младше Ричарда Певерелла и по всем правилам палочка должна была перейти ему от дяди вместе с мантией отца. Ровно в тот год у Игнотуса родилась внучка. Иоланта родилась от союза Ричарда с Маргарет Уэльской, и родилась слабой телом, но очень уж сильной магически. В день её рождения вопреки всем правилам природы вокруг дома Певереллов расцвели во всей пурпурной красе безвременники, в честь которых Иоланту и назвали. Кроме этого чуда у Иоланты не было ничего фиолетового: ни глаз, ни герба. Черноволосая и зеленоглазая, она обещала вырасти в настоящую красавицу, пусть и не похожую ни на отца, ни на мать. Иоланта Певерелл делила большую часть своих черт с именитым дедом. Иоланта недолго провела со своим отцом и матерью. Едва ей исполнилось три, умер её двоюродный дедушка Антиох, проигравший в дуэли молодому магу, имя которого хроники предпочли забыть. Палочка из бузины, которую ни Ричард, ни его дочь в глаза не видели, пропала из рук победителя как дым. Разумеется, по всем правилам наследования Певереллов палочка оказалась бы в руках у Игнотуса. Однако младшего, самого скрытного из братьев, слухи уже давно нарекли мёртвым, хотя он таким и не был. Ричард Певерелл погиб от рук одного из охотников за Дарами Смерти тёплой осенью 1257 года. Певереллы подняли защиту в фамильном замке и на долгие лета пропали для всего мира. К двадцати годам Иоланта превратилась из милого ребёнка в менее миловидную, но ужасающе прекрасную девушку. Детские черты быстро уступили острым и жёстким линиям, платья в цветах — сложным рабочим костюмам. Она училась у дедушки создавать артефакты. Иоланта, как и многие из её семьи до неё, была некромантом. Но Иоланта не совершала ритуалы и не говорила заклинания, записанные в семейных кодексах. Сила шла к ней с той же лёгкостью, что и дыхание. Древняя сила текла под её кожей, в её крови, но Иоланта не чувствовала даже капли тяжести, которую в своё время почувствовал при встрече со Смертью её отец. Иногда леди Маргарет писала в своих дневниках о том, что видела высокую полупрозрачную фигурку рядом с дочерью. Иногда слышала, как звенит золото и тикают чамы. Иоланта не страдала от одиночества, хотя не знала ни имени, ни голоса своих компаньонов. От одиночества не страдал и Хардвин Поттер, хоть и по совсем другой причине. Никто доподлинно не знает глубину корней, которыми могут похвастаться Поттеры. Известно, что фамилия появилась лишь в двенадцатом веке в Стинчкомбе, но если вести счёт от фамилии, то большая часть чистокровных семей на Британских островах внезапно осознает себя с полдюжины веков моложе. Линфред Стинчкомбский появился в истории Англии точно так же, как в важные для истории моменты будут появляться остальные Поттеры: как гром среди ясного неба. Откуда совсем ещё молодой эксцентричный волшебник с семьёй приехал хроники сомневаются до сих пор, известно лишь, что фамилия у них тогда была иная. При рождении, абсолютно очевидно, Линфреда и звали иначе. Черноволосый и темноглазый, он носил отметки богов из дальних стран, как и мать его с отцом, кожа у него была куда смуглее всех тонов туманного Альбиона. Такому мальчику больше подошло бы имя из тех мест, что сейчас зовутся Индией или Турцией. Многие хроники имеют смелость предполагать, что мать его происходила из древнего рода Прасад, поскольку именно с этим индийским кланом Поттеры будут крепко связаны в будущем и именно из этого клана будет жена одного из детей Линфреда, Хайри. Кланы из стран столь традиционных редко отдают невест за моря, но для Поттеров исключения из правил с самого начала были будто бы нормой. Почему Линфред не взял имя клана матери или отца, ежели тот вдруг был ещё древнее материнского, остаётся загадкой. Кто-то говорит, что родители Линфреда в Англии уже успели нажить себе врагов, поклявшихся истребить весь их род. Кто-то считает, что виной всему старый добрый английский национализм (и этого кого-то даже не смущает, что Англия в 10-11х веках место отнюдь не единое) и откровенно индийская внешность «Поттеров». (За нежеланием тратить бумагу и нервы автора, здесь и далее даже те, кто Поттерами в чистом виде не являлся, будут ими называться) Но самым чётким объяснением остаются хроники самих Поттеров. «Пока не забудутся деяния моего братца-идиота,» — доносят хроники Поттеров слова матери Линфреда. — «Безопаснее нам побыть безродными в другой части страны.» Ни имя брата, ни то, что он совершил, хроники Поттеров не уточняют, зато говорят очень чётко о том, что проклятие сестры заставило брата стареть в год за три. Но какой бы репутацией не обладала семья Поттеров в те годы, невесту Линфреду они нашли. Семья Багаут была на островах тоже относительно недавно, но несколько дольше Поттеров, а потому уже успела несколько ассимилироваться. По крайней мере, невеста была куда больше жениха похожа на англичанку, хоть и оставалась черноволосой и черноглазой, с заметными арабскими корнями. Невесту свою, Зубейду Багаут, Линфред любил больше жизни. Знали они друг друга долго, уважали и ценили как коллег: руки у Зубейды были, что называется, зелёные, в её саду росло всё, что душе угодно, а Линфред уже с раннего детства навострился варить зелья и настойки. У Поттеров в принципе характерны ранние свадьбы, но детей они обычно заводят не сразу. Жить для себя, что удивительно для выходцев из Индии, Поттеры умеют и любят. Так и Линфред с Зубейдой прожили в браке почти пятьдесят пять лет (брак состоялся в 1210 году, когда обоим брачующимся было тридцать семь), прежде чем на свет появился Хардвин (1265) — Поттеры решили, что им стоит подумать и о продолжении семьи. После Хардвина Поттеры решили, что один ребёнок это как-то несерьёзно, и за четыре года утроили наследников дома Поттер. Теперь кроме Хардвина у Поттеров была Камилля и Хайри, названные в честь родственников матери. Малышка Камилля (да, именно так, хотя в хрониках других семей её то и дело называли Камиллой), всего на год младше брата, к сожалению умерла в раннем детстве. Поттеры скорбели три зимы, пока наконец не зацвели камелии в их саду — Поттеры сочли это знаком доброго посмертия дочери и отпустили её. Идрис и Марьям, близнецы до того одинаковые, что их путали даже родители, были названы в честь фигур из Корана. Зубейха хоть и следовала той религии, которая в её время главенствовала на берегах Турции, и была православной, никогда не забывала корни своей семьи. Назвать следующего сына Хакией, а последнюю сильно младшую дочь Халидой ей религия также не помешала. Поттеры в целом люди очень прагматичные, пусть и чтут предков и религии. Скончался Линфред не дожив до своего двухсотлетия всего восемь лет (1376), застав всех внуков до единого, пусть самую младшую внучку Магрету и совсем недолго, и даже многих правнуков. Зубейда ушла вместе с мужем, благо, на той стороне их встречали с распростёртыми объятиями старшая родня, некоторые дети и Певереллы. Но не будем забегать вперёд. Последней, через целую дюжину лет после брата, как уже было сказано, родилась младшая дочь Поттеров Халида (1289). Самому старшему её брату, Хардвину, было в тот год двадцать четыре и количество детей начало напрягать его ещё с близнецов, особенно если учесть то, что кроме них Поттеры всегда привечали и чужих детей. Нет, первые Поттеры были, согласно всем доступным источникам, отличными родителями, и не обделяли никого из детей вниманием, но быть старшим братом для пятерых (да хранит Смерть на той стороне душу малышки Камилли) утомительно. Ничего удивительного в том, что иногда Хардвин сбегал от них в ближайший тёмный лес. Требуется упомянуть, что Поттеры этого поколения в Хогвартсе не учились, причину чего отказываются объяснять даже самые древние хроники. Так что сбегал от младших Хардвин довольно часто. Фамильный замок Певереллов располагался где-то между Годриковой лощиной и Стинчкомбом, за такой стеной заклинаний, что чужак не то что войти, увидеть замок не мог. Но это не означало, что обитатели замка не выходили и не взаимодействовали с внешним миром. И это не означало, что Иоланта не видела молодого волшебника, раздражённо пинающего коряги, прямо из своего окна. Иоланта уже давно взяла все заботы о доме и стремительно стареющем отце на себя. Бабушка её Аделаида умерла уже давно, поскольку сильной волшебницей не была никогда, да так и не стала. Игнотус же хоть и был силён, встречу со Смертью всегда вспоминал как что-то, отнявшее у него половину жизни и магии, а потому под конец жизни (а на дворе был 1290 год) совсем занемог. О Линфреде Поттере Иоланта, разумеется, знала. Маг-зельевар, помогавший и соседям магглам, и высокородным, укутанным в плащи и секреты, несомненно, вызывал у Иоланты, воспитанной на идее бытия доброй, уважение. Однако до его жизни и снадобий до недавнего времени дела ей не было. Иоланта справлялась и сама, у неё было множество талантов, среди которых зельеварение было. Но дедушка (иногда она оговаривалась и звала его отцом) угасал так быстро, что Иоланте пришлось признать — ещё чуть-чуть и ей придётся встретиться со Смертью самой и сразиться за чужую жизнь. Встретились лицом к лицу Иоланта и Хардвин в доме его отца. Иоланта описывала симптомы, Линфред хмурился. Он отправил Хардвина с Иолантой собирать расцветавшие в саду живые бессмертники, а сам собрал походную сумку. Зельеварня у Певереллов точно была. Но лишь увидев Игнотуса Певерелла, оба Поттера прекрасно поняли, что никакие бессмертники не помогут. «Ваша душа стара,» — нисколько не смущаясь сказал Игнотусу Линфред. — «Стара, словно видела саму Смерть. Боюсь, что даже моё самое сокровенное искусство не сможет вам помочь.» Что сказал Хардвин, когда догнал выбежавшую из дома в ярости и скорби Иоланту, знают только он сам и последняя из Певереллов. Но слова его сделали то, что не смогло дедушкино воспитание. Смерть пришла к дедушке, и Иоланта отпустила, хотя ей хотелось кричать и плакать. Она кричала и плакала, грозилась разнести весь Стинчкомб по камешку, но отпустила. Иоланта и Хардвин танцевали друг с другом на всех праздниках, не отводили взгляды, но ещё двадцать лет даже не заикались о помолвке, хотя всем всё было понятно с самого первого их танца. Именно двадцать лет потребовалось Иоланте, чтобы возвести над ушедшим под землю замком Певереллов маленький, весьма уютный домик из белого камня, который, вопреки всем правилам, стоял не на землях Годриковой Лощины. Иоланта и Хардвин были обвенчаны в церкви Годриковой Лощины через почти что тридцать лет, после длительной помолвки (1310). Они поклялись, что даже Смерть не разлучит их и стали жить как чета Поттеров. Следующую свадьбу этой православной церкви придётся ждать до самого двадцать первого века. «Ты змея,» — известила Иоланта мужа после свадьбы. — «Но я и наши дети змеями быть не сможем, слишком уж долго прожили в львиной долине. Знамя наше требуется поменять.» Поттеры сошлись на хамелеоне. Серебристая мантия, лежавшая в приданном Иоланты, делала по сути то же, что и кожа магического хамелеона, а название ящерки с греческого переводилось как «земной лев». Хардвин же добавил в честь своей матушки на герб яркие, вышитые золотом ноготки-календулы, хотя своими цветами Иоланта и Хардвин неизменно считали безвременник и бессмертник.