Там, где начинается лес

Утро. 29 октября.

Дорога из Бухареста до Сибиу заняла три дня. Три дня угольной копоти, въевшейся в одежду, в волосы и в легкие. Поезд оставил Кими Антонелли на перроне станции, хотя она едва заслуживала этого названия: старая, дряхлая деревянная платформа; табличка с полустертым названием города, которая, к тому же, висела набекрень. Парень смотрел, как состав, пыхтя и отплевываясь паром, уползал дальше в горы, оставляя его одного. Вокруг не было ни души, кроме старого станционного смотрителя — мужчины лет семидесяти. Казалось, ему эта работа не доставляла никакого удовольствия. Оно и понятно. Когда вокруг тебя никого нет, то очень трудно отвлечься от своей газеты на немецком и поднять глаза на единственного путника. Кими успел заметить крупный заголовок на первой полосе: что-то о строительстве новой железнодорожной ветки через Карпаты, которая должна была соединить венгерские земли с румынскими. Строительство, судя по тону статьи, застряло — не то из-за нехватки средств, не то из-за таинственных происшествий в предгорье. Прибытие молодого человека с кожаным саквояжем стало чем-то сродни необычному явлению. В вагоне четвертого класса всю прошедшую неделю было тесно. Внутри пахло дымом и дешевым табаком, который крестьяне курили, не открывая окон. Кто-то всю дорогу уминал свою еду — одну-единственную репу и корку черствого хлеба. В углу, у самой двери, дремала старуха, уронив голову на грудь. Ее сухие, как ветки, пальцы безостановочно перебирали бусины четок. Напротив нее сидела молодая мать, которая пыталась укачать грудного младенца. Ребенок то и дело принимался хныкать, и женщина бросала на соседей виноватые взгляды, словно прося прощения за то, что посмела произвести на свет живое существо. Остальные пассажиры — крестьяне, мелкие торговцы, пара солдат в мундирах — либо спали, либо смотрели в одну точку, думая о своем. Но было нечто, что объединяло всех пассажиров этого душного вагона: каждый из них то и дело поглядывал, с явным скепсисом, на молодого чужака, одетого в поношенный плащ из плотного сукна. Один из крестьян — мужчина с телосложением, присущим не иначе как кузнецу, настолько мускулистым он казался на первый взгляд — повернулся к молодому парню и хрипло спросил по-венгерски, куда такой разодетый молодой господин держит путь. Ведь, по словам мужчины, в подобные плащи кутаются только трансильванские вампиры да охотники за головами. Кими, чей венгерский был далек от идеала, — он ведь и английский выучил с горем пополам, — все же смог ответить, что направляется в румынскую деревушку Бьертан, расположенную у подножия южных Карпат. Мужик покачал головой и посмеялся над его словами. Он прикусил желтыми зубами свои обветренные губы и поведал, что в те края нынче мало кто едет, и перекрестившись, пожелал молодому господину удачи. Крестьянин повернулся к окну, давая понять, что разговаривать с приезжим он больше не намерен. Антонелли приблизился к смотрителю и негромко кашлянул. Старик нехотя оторвался от газеты, поля которой были густо усеяны жирными пятнами, и поднял на чужака полные равнодушия глаза. Парень спросил, далеко ли до Бьертана и не знает ли господин смотритель, где можно отыскать стоянку с лошадьми. Старик молча смотрел на него секунд пять, потом медленно, словно делая огромное одолжение, повернул голову налево, в сторону, откуда виднелась разбитая дорога. — Вон там, — буркнул он и снова уткнулся в газету. Кими поблагодарил, хотя благодарить было не за что, и спустился на землю. Его ноги в коричневых сапогах мягко ступили на разбитую дорогу, где его уже поджидала телега, высланная старостой из деревни. Кими забрался в повозку, устроил саквояж в ногах и приготовился к долгому, тряскому пути. Ямщик, угрюмый мужчина по фамилии Стелла, с руками, черными от въевшейся земли и копоти, не проронил за весь путь и пары десятков слов. Поначалу молодой господин пытался разговорить ямщика: спрашивал, далеко ли еще, много ли жителей в деревне, как зовут старосту. Стелла долго молчал, а потом бросил через плечо, что в деревне с каждым месяцем жителей все меньше и меньше. Нынче никто из них не застрахован от вампира, что обитает в окрестностях их деревни. — Но ты все равно поезжай. Может, хоть ты чего и сможешь. А нет — так туда тебе и дорога. И добавил, сплюнув в лужу, что охотников в их краях не видали давно. Мол, бесполезно это — а жители только зря медные монеты на них тратят. Больше он ничего пассажиру не сказал, лишь только иногда понукал лошадь — низкорослое, костистое животное под массивной сбруей, с печальными глазами и гривой, в которой застряли колючки репейника. Телега была жесткой — ненамного мягче, чем его полка в вагоне. Мимо проплывал монотонный пейзаж, состоящий из леса, высоких тополей и пихт, по листьям которых падали капли воды. По всей видимости, несколько часов назад прошел дождь. Кими было немногим больше девятнадцати — на вид он был еще мальчишкой, которого с трудом можно было бы назвать господином. Худощавый, с юношескими чертами лица, с мягкими щеками, с темными кудрявыми волосами, ниспадающими на лоб и подпрыгивающими при каждой кочке. За его плечами было несколько лет обучения в Гильдии охотников под названием «Серебряные стрелы». Это были годы, проведенные в тысяче километров от дома, в Будапеште, погруженные в старые бумаги и чтение трактатов, написанных выцветшими чернилами на языках, которые в обиходе уже никто не использовал. Гильдия существовала на деньги заказчиков — пятаки, серебро или просто гроши, которые собирали крестьянские общины, запуганные до смерти. Иногда, если везло, поступал заказ от какого-нибудь помещика, чьи угодья страдали от набегов тварей, или от рыбки крупнее — чиновника, желавшего замять слухи и «убить того, кого вы, дорогой охотник, посчитаете опасным». Но такие контракты были редкостью. Охота на вампиров была занятием распространенным. В каждом государстве Европы были гильдии, посвященные убийству упырей. Но Кими повезло попасть в самую крупную, действовавшую на территории всего Старого континента — от норвежских фьордов до островных россыпей. Жизнь охотника была коротка, и редко кому удавалось дожить до седины. Чаще всего их находили где-нибудь в канаве с перегрызенным горлом или, что было еще хуже, они просто исчезали без следа, чтобы через несколько лет объявиться уже по ту сторону. Каждый заказ оценивался по шкале риска и предполагаемой прибыли. Если деревня или заказчик не могли предложить ничего кроме монет, собранных по сусекам, то никто не брался за такое гиблое дело. Какой смысл рисковать собственной шкурой за человеческое «спасибо»? Лучше уж дождаться заказа от барона, который обеспокоен пропажей дочери и потому платит в два раза больше. Он отвалит золота, которого хватит на проживание в столице. А эти бедняки… будут молиться за твое здоровье, да и только… Даже запасов еды не дадут. Именно поэтому этот заказ достался Кими, мальчишке, не имевшему опыта прежде. Никто из матерых охотников не захотел тащиться в эту глушь, в эти Карпатские горы, ради сомнительной награды и еще более сомнительных перспектив. А Антонелли вызвался на это дело сам. Теорию убийства вампира охотник знал назубок. Практики же почти не имел — так, несколько мелких поручений да проверка слухов. Может, он хотел доказать Гильдии, что та не зря приняла его — беглеца из собственного дома. Что годы тренировок и зубрежки справочников от корки до корки не прошли даром. Или хотел доказать той, кого не было рядом, что за смерть полагается месть. Иногда он представлял, как серебро входит в плоть твари, как та корчится и рассыпается прахом. И в этих мыслях, стыдных и тайных, было что-то сладкое. Голод. Жажда мести. Ему выдали стандартный набор охотника: осиновые колья разной длины, пара пузырьков со святой водой, несколько головок чеснока в мешочке из льна. Этим оружием он и не планировал пользоваться, ведь у него есть семейная реликвия — серебряный кинжал с тусклым лезвием, который подарил ему отец.

***

Телега, громыхая по деревянному мосту через обмелевший ручей, внезапно выкатилась к деревне. Деревня лежала в низине, меж двух пологих холмов, у опушки темного леса. Антонелли заметил несколько десятков домов — покосившиеся, с просевшими соломенными крышами цвета охры, поросшие ядовитым мхом, — они жались друг к другу, словно животные во время грозы. В центре была небольшая площадь с колодцем и зданием, напоминающим что-то вроде трактира с выцветшей вывеской, которую Кими не смог разобрать издалека. Позади деревни, на небольшом холме, одиноко стоял серый и унылый дом, позади которого простирался лес. На другом холме темнел силуэт маленькой церквушки — скорее часовни, построенной из того же серого камня, что и скалы, которые он видел ранее. Крест над ее куполом покосился, словно устал стоять прямо, но все еще держался. А рядом с часовней располагалась житница. Над всей деревней висел густой, сизый дым из печных труб. Когда они выехали на единственную улицу, которая, по правде говоря, больше походила на широкую тропу между домами, Кими почувствовал, как на него с ямщиком устремилось множество взглядов. Жители выходили из домов, отрывались от быта, выглядывали из-за ставен. В их глазах читался страх, смешанный с робкой и отчаянной надеждой. Женщины в темных платках, прикрывающих линию роста волос, крестились и перешептывались между собой, прижимая своих детей ближе к подолам юбок. Дети же, напротив, не жмурились, а выглядывали из-за юбок с любопытством. На лицах их играли улыбки — они, казалось, вообще не боялись чужака в плаще. Мужчины хмурились, сжимая в руках орудия труда — вилы, которыми убирали сено для скота, или ножи для мяса. Женщина, развешивавшая белье на провисшей веревке из лиан, так и застыла с мокрой рубахой своего мужа в руках. Старик, чинивший упряжь у порога, отложил шило, долго смотрел на него из-под густых бровей. Движение в деревне замерло везде, кроме телеги, которая медленно приближалась. Стелла, тот самый угрюмый ямщик, что вез его все эти часы от станции до деревни, натянул вожжи, тихо пробормотал «Но-о-о», и тощая лошадка остановилась, опустив голову. Мужчина обернулся к Кими и впервые за всю эту дорогу заговорил с ним сам: — Приехали, domnule vânător. Дальше я не поеду. Мне еще до темноты в свою деревню вернуться надо, а ночью в лесу теперь… сами знаете. Парень отблагодарил мужчину, оставив тому чаевые в размере пары монет. Стелла тут же принялся благодарить господина, снимая со своей головы боливар. Антонелли спрыгнул с телеги, разминая затекшие ноги, и потянулся за саквояжем. Вокруг уже начал собираться народ — поодиночке, держась на расстоянии, боясь подойти слишком близко. Вперед выступил мужик с седыми волосами и неухоженной бородой. Он оценивающим взглядом осмотрел Кими с головы до пят. В его глазах читалось явное сомнение в пареньке. — Это кого ж нам прислали? — проговорил он достаточно громко, чтобы слышали все. Мужчина сплюнул себе под ноги, прежде чем засучить рукава и продолжить. — Мальчишку? У них там, в городе, что, взрослых мужиков не осталось? Женщина в красном платке, надвинутом до самых бровей, торопливо перекрестилась и зашептала, прижимая к груди свою дочь — маленькую девочку, которой не исполнилось и двух лет. На шее у нее, поверх темной кофты, висело монисто из старых серебряных монет — потемневших, с неразборчивыми профилями. При каждом движении они издавали тихий, жалобный звон, похожий на звон цепей: — …Господи, помилуй… Неужто и этот не поможет? Сколько ж можно-то? Кими выпрямился, поправил плащ и встретился взглядом с седым мужчиной. — Я тот, кого прислала Гильдия. Ежели у вас есть другие охотники на примете, можете обратиться к ним. Мужчина хмыкнул, но ничего не ответил. За него заговорила сухонькая старуха. Ее лицо, покрытое глубокими морщинами, напоминало печеное яблоко. — Силенок-то хватит? — промолвила она, и в голосе ее слышалась этакая насмешка. — А много ли твоих сил надо, чтобы упыря прикончить? Они, твари эти, не на силу смотрят. Они на кровь смотрят. А в тебе, милок, кровь молодая, горячая, с молоком поди. Самая для них сладкая. Она замолчала, переводя дыхание: — У нас тут уж один такой был. Тоже молодой, и такой же храбрый. Пастух наш, Маттиа. Старше тебя на лет этак двадцать. Он все говорил: «Не боюсь я этого вампира. Вот увидите — голову его принесу». Пошел. А через три дня нашли его мертвым, в овраге в том же лесу. Головушка его умная была отрезана. Так что ты, парень, не храбрись. Тут она тебе не поможет. По толпе снова пробежал шепоток. Парень не знал, что и сказать в такой ситуации. Слова его против беззащитных крестьян ничего не стоили. В этот момент толпа, окружившая его, расступилась, и вперед вышел человек, в котором Кими безошибочно угадал старосту. Как оказалось позже, его звали Кристиан. Это был высокий, но худой мужчина, чей возраст трудно было определить. В глазах, тускло-зеленых, как трава, усыпанная росой, мелькнуло разочарование: Гильдия прислала им слишком молодого охотника, слишком хрупкого. Но выбора у них не было. Они собрали на него последние гроши из сундуков и щелей меж половиц. — Староста Кристиан, — представился мужчина. — Это я писал в вашу Гильдию. Ты, стало быть, охотник. — Кими Антонелли, domnule староста, — ответил парень. — А ты хоть одного упыря своими глазами видел, парень? Или только на картинках в ваших книжках? — Видел. В своем собственном доме. Когда мне было меньше двенадцати. Старуха, услышав слова мальчика, перестала качать головой и уставилась на Кими. Даже седовласый бородач заинтересовался и поднял глаза на парня. — Ладно, — произнес наконец Кристиан и посторонился, пропуская Кими в дом. — Разговаривать на улице — гиблое дело. Того и гляди, стемнеет. А у нас после заката добрые люди по улицам не ходят. Он обернулся к толпе и повысил голос: — Расходитесь! Чего столпились? Будто охотника никогда не видели. Занимайтесь делами, пока солнце не село. А ты, — он ткнул пальцем в сторону мальчишки, что крутился у самой телеги и пытался погладить измученную лошадь, — беги к матери, скажи, чтобы похлебки на троих собрала. Да поживее. Толпа начала медленно, нехотя расходиться. Люди оглядывались, перешептывались, обсуждали. Кими взял саквояж и шагнул через порог калитки старосты. Внутри дома, в большой комнате, служившей одновременно кухней, гостиной и столовой, было душно от жара печи и густого запаха трав, которым, казалось, пропитались все углы, все щели. Пахло не только травами и едой, но и чем-то горьковатым — не то полынью, не то зверобоем, не то панацеей. У очага хлопотала женщина, и при появлении Кими она на мгновение замерла. Это была Сьюзи, жена Кристиана. Она была травницей — в деревне ее уважали и немного побаивались. Когда Кристиан, представляя гостя, упомянул о «ночных тварях», она вздрогнула, и ее губы сжались в тонкую, бледную линию. Женщина повернулась, и в ее глазах парень увидел лишь всепоглощающую ненависть. Она явно потеряла кого-то, и лишнее напоминание о вампирах лишь подпитывало ее ненависть к этой деревне. Сьюзи, не проронив ни слова, указала ему на узкую лестницу, ведущую на чердак. Когда Кими взялся за перила узкой лестницы, ведущей на чердак, она вдруг подала голос: — Смотри, парень, не принеси в этот дом беду. Он кивнул и поднялся, пригибая голову под низкой притолокой, — оказался в крошечной комнатушке под самой крышей. Здесь было холодно — тепло печи едва доходило досюда — но сухо и относительно чисто. В углу комнаты, в самой низкой части дома, стоял тюфяк, набитый соломой; грубо сколоченный табурет и стол, на котором одиноко, словно сирота, стояла потухшая свеча в глиняном подсвечнике. В противоположном углу чердака висел пучок каких-то трав — не то оберег, не то просто приправа. Кими поставил саквояж у кровати и присел на нее. Солома под ним зашелестела — это было намного мягче, чем мокрая доска телеги и, тем более, матрас в поезде. Он откинулся спиной к стене из бревен, закрыл глаза и представил, что вернулся домой. В свой итальянский городок, где он провел свое детство. Где пахло жасмином и белой лилией, а не сыростью и плесенью по углам… Где все было хорошо… Антонелли заставил себя подняться, плеснул в лицо ледяной водой из глиняного кувшина, стоявшего в углу, чувствуя, как прохлада помогает ему прийти в себя. Открыв багаж, он заметил, что на самом верху, среди чистых рубах и запасных носков, лежал конверт. Кими никогда не открыл ни его, ни другие письма — просто брал их так, словно боялся испачкаться, и убирал поглубже в багаж. Достав серебряный кинжал, он осмотрел лезвие на наличие сколов, привычным движением сунул его в карман плаща и спустился вниз. Пора приступать к делу. Солнце близилось к горизонту, окрашивая небо в пастельно-розовый цвет. Прежде он видел такое небо лишь единожды — и тот день не знаменовал ничего хорошего и был проклят самим Господом. Кими вышел на улицу и медленно побрел по единственной деревенской улице, вглядываясь в лица редких прохожих, в покосившиеся дома, в темные окна, завешенные тюлем. Нужно было собрать как можно больше сведений из рассказов тех, кто каждый вечер запирает двери на ночь и молится, чтобы дожить до рассвета.

***

Первым, к кому он обратился, оказался тот самый седой бородач, что встретил его у телеги ранее днем. Звали его Зак, и жил он на дальнем конце деревни, в низком, вросшем в землю жилище. Сейчас он уже не выглядел враждебным. Мужчина стоял, опершись на вилы, и мрачно смотрел на подходящего охотника. — Добрый вечер, domnule Зак, — произнес Кими, останавливаясь в двух шагах у забора. С такими людьми, как этот мужчина, лучше начинать с почтения. — Я хотел бы расспросить вас о том, что здесь случилось. Когда начались нападения? Кто пострадал первым? Мужчина долго молчал, глядя в сгущающиеся сумерки. Казалось, он раздумывал, стоит ли вообще отвечать этому мальчишке. — Началось-то? — проговорил он наконец глухо. — По весне и началось. Как снег сошел, как чабаны на дальние пастбища погнали свой скот. В ту сторону, из которой вы к нам приехали, domnule vânător. Сперва-то мы и не поняли ничего. Пропала пара овец у мужа Ханны — ну, думаем, волки. Зак замолчал, почесывая бороду. Он напоминал Кими кого-то, но охотник все не мог вспомнить — кого. — А потом дочка моя по грибы пошла и наткнулась на туши овец. Обескровленные, словно из них выпили все до последней капли. И на шее — две дырки. Тут уж и любой дурак понял бы: не волки это. А дальше — хуже. У Келли коза «Княжна» пропала. У вдовца Дэниэля — корова. Чуть ли не каждую ночь пропажа. Мы уж и чеснок вешали, и молитвы читали — ничего не помогало. Тварь эта, хитрая. — Говорят, — Зак оглянулся, — что в горах их целое логово. Не один, не два — десяток, а то и больше. И верховодит ими кто-то из старых. Таких, что еще турецкие набеги помнят. — Он сплюнул и перекрестился. — Врут, может. А может, и нет. — А пастух? — спросил Кими. — Тот, о котором мне уже рассказывали. Маттиа. Что с ним случилось? Лицо мужчины потемнело еще больше. Его массивные руки сильнее сжали черенок вил. — Маттиа… Хороший парень был. Молодой, работящий. Я его с детства знал. Он через лес отары водил, и у реки всегда пас. Зак замолчал. Его руки, сжимавшие вилы, дрогнули. Он опустил глаза и долго смотрел в землю. Потом втянул воздух сквозь зубы и продолжил, словно через силу: — И вот как-то раз не вернулся к вечеру. А там — сам слышал, что матушка моя рассказала тебе. С тех пор, господин охотник, у нас в деревне по ночам никто не спит. Запираем двери, шепчемся о… о них, — он осекся, не решаясь произнести слово, — но вслух не говорим. Боимся накликать. Кими долго молчал. Потом спросил: — Где нашли его? Вы сказали — у леса. Это далеко отсюда? — Фалчи полторы будет, может, две. — Зак указал на восток, за лес, поодаль своего дома. — Там тропа есть старая, отцы наши по ней ходили. За лесом этим находится красивое pășune — любимое место Маттиа для выпаса скота. Но ты, будь осторожен. Может, что и найдешь. Только место там… нехорошее. Кими поблагодарил Зака коротким кивком, пожелал доброй ночи и зашагал в указанном направлении. За спиной он еще некоторое время чувствовал провожающий взгляд мужчины. — А я даже и не знал, что этот puști к нам-то ехал. Если б я знал… Остановил бы… — пробормотал он напоследок, прежде чем продолжил вспахивать землю.

***

Овраг найти не составило труда — деревьев там было немного, да и находился он недалеко от тропы. Но место это было поросшее голым, колючим кустарником, с замшелыми, скользкими камнями на дне и тонкой струйкой ледяной воды, бегущей меж них. Антонелли осторожно спустился вниз, цепляясь за корни деревьев, выпирающие из осыпающейся земли, и остановился на самом дне оврага. Он огляделся, пытаясь представить, что здесь произошло. Вот здесь, наверное, у этих камней, нашли безголовое тело. А тут, возможно, лежала его голова. Кими опустился на корточки и внимательно осмотрел землю. Следы уже почти смыло осенними дождями. Осталась лишь примятая трава да небольшие углубления в грязи — следы. Следы были странные. Это не было похоже на волчьи лапы — на кустах в округе не было следов когтей, что уж говорить о клочьях шерсти или наличии засохшей крови. Да и волку, даже в самых страшных сказках, не под силу перерезать горло. Но и для вампира здесь было слишком много следов: они были хаотичны, словно кто-то намеренно топтался на одном месте, заметая настоящие или оставляя ложные. Из книжек Гильдии Кими помнил, что вампиры двигаются легко, не оставляя следов — их тела лишены человеческой тяжести. Оттого эти отродья и передвигаются быстрее человеческой скорости. Здесь все говорило о том, что кто-то или что-то сознательно запутывало охотника. Либо здесь орудовали несколько тварей, либо одна, умеющая заметать за собой следы. А может, и вовсе кто-то другой, кто хотел, чтобы все думали на вампира. Когда парень, цепляясь за толстый корень дерева, торчащий из стенки оврага, подтянулся, чтобы выбраться наверх, что-то коротко и сухо хрустнуло. Звук был едва слышен — словно треснула ветка под ногой, — и он не придал ему значения. Лишь оказавшись на твердой земле, отряхивая с плаща налипшую грязь и мокрые листья, он заметил пропажу. Там, где еще недавно крепко висела костяная пуговица — одна из тех, что он сам пришивал перед отъездом, криво и наспех, — теперь зияла пустота. Из ткани торчали лишь жалкие обрывки серой нитки. Сама пуговица осталась внизу — в холодной жиже, мшистого камня и слежавшейся листвы. На самом дне оврага, где еще недавно лежало безголовое тело пастуха. «Пустяк, — подумал он. — Пришью другую». Он еще раз взглянул вниз, в сгущающуюся тьму, где среди камней и корней, быть может, белела крошечная костяная точка, потом поплотнее запахнул плащ на груди и, не оглядываясь, зашагал прочь. Под ногами мягко пружинил ковер из листвы, заглушая шаги, и от этого Кими казалось, что он движется сквозь вязкую, болотистую местность. Что еще шаг — и он сам окажется погребенным заживо. Где-то в стороне, за стволами, мелькнула тень — должно быть, лисица или заяц — ведь она тут же исчезла, растворилась в наступающей темноте. Охотник шел быстро. Но чем дальше он шел по тропе, тем отчетливее становилось ощущение чужого, неотрывного взгляда. Что тень и не исчезла вовсе. Кими резко остановился и обернулся, но рядом с ним не было ни души. Лишь одна из теней, под старой пихтой, показалась ему странной — слишком темной. Но стоило Антонелли лишь моргнуть — тень тут же исчезла. Где-то далеко, в глубине леса, тревожно вскрикнула ворона и умолкла. И все же кто-то наблюдал за ним. Он, теперь уже быстрым шагом, направился обратно в деревню, решив, что завтра же, с первыми лучами солнца, вернется сюда. Домой Антонелли решил пойти другой дорогой — парень без труда запоминал местность и легко ориентировался по сторонам света. На полпути к деревне он увидел тот одинокий дом на отшибе, что стоял у самой кромки леса. Дом был окружен голыми, искривленными яблонями, чьи ветви, казалось, тянулись к небу в немой мольбе о спасении — как и все в этой деревне. В одном из маленьких окон горел тусклый, желтоватый свет — от свечи или масляной лампы. За мутным, запотевшим стеклом виднелась неподвижная фигура. Человек сидел у окна и, казалось, смотрел на уходящее солнце — или прямо на Кими. Парень поежился. Что-то в этом доме казалось ему неправильным, тревожным. Он постоял еще немного, вглядываясь в темноту, потом решительно развернулся и отправился к дому старосты. По дороге он заметил молодую женщину, что спешила к своему мужу с охапкой сухих веток. Она была укутана в тот самый красный платок и монисто, которое охотник уже видел ранее. Девушка шла медленно, сгорбившись, словно под тяжестью хвороста. — Простите, doamnă, — окликнул ее Кими, стараясь, чтобы голос звучал мягко и не нагонял на нее страха. — Я хотел спросить о том доме, у леса. Кто там живет? Но Антонелли все же сумел напугать девушку — она вздрогнула так сильно, что едва не выронила все ветки, что были в ее мозолистых руках. Женщина торопливо зашептала что-то неразборчивое. Возможно, она подумала, что пришло ее время для встречи с вампиром. Потом она подняла на Кими испуганные глаза и быстро, словно боясь, что ее услышат, проговорила: — Это мистер Расселл. Англичанин. Живет там один, ни с кем не знается. Не ходите туда, охотник. Не к добру это. Люди говорят… разное говорят. Боятся его все. И, не дожидаясь ответа, она ускорила шаг и бегом скрылась за своей калиткой, оставив Кими одного на пустынной улице.

***

Вернулся он в дом старосты как раз к ужину. Кристиан, сгорбившись над сколоченным столом, хлебал жидкую похлебку из глиняной миски. Сьюзи хлопотала у очага, помешивая что-то в котелке. В отличие от родителей, их сын, мальчишка лет девяти по имени Фрэнк, которого ранее днем глава семейства отправил к матери, смотрел на Кими совершенно иначе. В его глазах, блестящих и любопытных, не было ни страха, ни недоверия. Только щенячий восторг. Для него охотники были героями из легенд, сошедших со страниц старинных былин, которые, возможно, читала ему мать или старушки из округи. Едва взрослые отвернулись, как он спрыгнул с низкой скамейки у порога и, подобравшись ближе, показал парню свое «сокровище» — грубо вырезанный, но старательно заостренный деревянный кол из березы, который он все это время прятал за пазухой. — Я тоже стану охотником, — прошептал он. — Я буду убивать… их. Как вы! Кими промолчал и лишь погладил мальчика по макушке. Он прошел к столу и опустился на скрипучий табурет. Глядя в темный лес за окном, Антонелли спросил: — Я видел на отшибе дом. Там в окне горел свет. Кто там живет? Кристиан, не прерывая ужин, лишь неопределенно хмыкнул. Ложка продолжала стучать по глиняной посуде. Сьюзи, не оборачиваясь, замерла. Фрэнк, не в силах сдерживаться, выпалил: — Это мистер Расселл! Чудак. Приехал сюда два года назад, купил тот дом у старого Марко, который впоследствии помер. Говорит, мемуары пишет. Он странный, но не злой. Я его несколько раз видел. Он просто сидит и смотрит на лес. Или пишет что-то в книге. А еще… — Помолчи, fiul! — оборвал его отец, впервые за вечер подняв глаза от миски. — Нечего языком молоть о том, чего не понимаешь. Кристиан замер. Ложка застыла на полпути ко рту, и в наступившей тишине было слышно, как с шипением падают в очаг капли супа, стекающие с края миски. Он медленно опустил руку, так и не донеся ложку до губ, вытер их тыльной стороной ладони. — Расселл этот появился тут два года назад, осенью. Пришел пешком из города с одним маленьким чемоданчиком. Сказал, что ищет тихое место, чтобы писать книгу. Заплатил хорошие деньги за тот дом — Марко как раз собирался переехать к сыну в Плоешти. С тех пор и живет. В церковь не ходит, с мужиками не пьет, на праздники не является. Что он ест, чем дышит — один Бог ведает. Но налоги платит исправно. Сьюзи вдруг резко обернулась от очага. Она вытерла руки о передник и шагнула к столу. — Платит! — выплюнула она. Лицо ее, раскрасневшееся от жара печи, было искажено гримасой гнева. — А ты не думал, Кристиан, чем он платит? Откуда у чужака деньги, если он сидит в своей норе и не работает? А-ах, точно! Мемуары он пишет! — Она наигранно усмехнулась и перевела горящий взгляд на Кими. — Вы, vânător, ищете тварей, что пьют кровь. А вы не задумывались, что самая хитрая тварь прикидывается безобидным чудаком? — Хватит, Сьюзи. Не накликай беду на наши головы. Мы не знаем, кто он. Может, и впрямь просто сумасшедший, который сбежал от своего короля. У них, говорят, многие с причудами. — Кристиан тяжело вздохнул и стукнул ладонью по столу. — Не ходи к нему, парень. Мы его не трогаем, и он нас не трогает. За два года ни одна овца с его двора не пропала. Все живы и целехонькие. Живет себе, и пусть живет. А тебе, — мужчина также перевел свой взгляд на охотника, — я советую заниматься тем, за чем тебя прислали. — Господин охотник, а вы… вы пойдете туда? К мистеру Расселу? — В глазах Фрэнка блестело любопытство. — Он все время смотрит в лес, будто ждет кого-то. Или чего-то. Сьюзи резко развернулась к сыну и ударила его по темени — раздался тупой звук и мальчик тут же вжал голову в плечи. — А ну молчи! — крикнула она. — Не смей даже думать о том доме! Не смей подходить к нему! Ты слышишь меня? Не хватало еще, чтобы ты пропал, как тот пастух, и умер! Кими отвернулся, будто разглядывая содержимое миски. Он почти не слышал, что говорила женщина дальше. Что-то в ее голосе вдруг напомнило ему отца. Перед глазами на миг возникла его ладонь, тяжело опустившаяся на плечо в день прощания. — Хотя… — Мужчина замялся, покосившись на жену. — Был один случай зимой, когда снег еще не растаял и началась метель. Так она выла, что за шаг ничего не видать. Расселл, по словами соседа нашего, Даниила, тогда вышел из дома, ушел в лес и вернулся только к утру. А наутро корова у Зака пропала. Может, совпадение. Может, и нет. Только с тех пор я своим наказал: к нему — ни ногой. И тебе советую. Каждый из жителей по-своему боялся того, что происходит на их Родине. Кими коротко кивнул старосте, принимая его совет к сведению, но про себя решил иначе. Он обязательно наведается к этому мистеру Расселу.

***

За стеной, сложенной из потемневших бревен, выл ветер, и где-то далеко, в черной глубине леса, протяжно и тоскливо завыла одинокая, голодная волчица. Солома, которая днем казалась мягкой, к ночи засохла, стала жесткой и запахла пылью, от которой чесался нос. Антонелли ворочался с боку на бок, натягивая на себя колючее одеяло, но сон не шел. Стоило закрыть глаза, как перед ними появлялось лицо. Он помнил запах лекарственных трав в комнате, помнил холод рук, которые сжимал в своей ладони. Завтра он начнет охоту. Завтра он найдет тварь, что держит в страхе эту деревню. А пока — нужно хотя бы попытаться уснуть.