Там, где начинается лес

День. 29 октября.

Джордж Расселл стоял у окна — единственного в доме, выходящего на восточную часть деревни, — и смотрел на то, как по деревенской улице, разбрызгивая сапогами жидкую октябрьскую грязь, шел молодой охотник. Плащ из плотного сукна, явно знававший старые добрые времена, топорщился на левом боку — там, под черной тканью, угадывались очертания кола. Саквояжа при нем уже не было — оставил у старосты, — и теперь он шел налегке. Мальчишка. Гильдия прислала мальчишку. За сотни лет, прошедших с той ночи, когда молодой английский аристократ перестал быть смертным и вошел в мир иной, он повидал достаточно охотников, чтобы научиться распознавать их с первого взгляда. Самыми безобидными были фанатики — люди с горящими глазами, для которых каждый вампир был личным оскорблением Господа Бога, а каждый убитый упырь — ступенью к райским вратам. Чуть страшнее были мстители, потерявшие семьи и готовые положить собственную жизнь за призрачный шанс отомстить, пусть даже ценой своей жизни. Но это им никогда не удавалось. Хладнокровные наемники, для которых кол и серебро были лишь инструментом заработка, не хуже рубанка или молота, а контракт — строкой в книге учета прибыли. И совсем редко встречались те, кто не верил слепо в сказания Гильдий о пользе чеснока и святой воды. Такие не недооценивали упырей: они изучали врагов, брались понять их природу, слабости, повадки. Учения Гильдий были поверхностными, выстроенными по методике европейских норм. Такие охотники были опаснее всего, потому что они могли быть готовы ко всему. Их знания, пусть даже неполные, делали их смертоносными. Этот же охотник был слишком молод. Джордж мысленно прикинул его возраст — едва за восемнадцать, может, чуть больше. В его годы Расселл сам еще писал скверные стихи о неразделенной любви и мечтал о карьере писателя, не подозревая, какую встречу и какое вечное скитание подготовит ему судьба. Охотник этот шел, высоко подняв голову, но вампир, глядя на него сверху вниз из-за мутноватого стекла, видел то, чего сам юнец, вероятно, не замечал в себе: дрожь пальцев, частое моргание, привычку закусывать губу. Он только недавно оторвался от материнской груди — в переносном, а может, и в прямом смысле — а уже пытается тягаться силами с древнейшими существами, что старше городов и помнят времена, когда на этих землях еще не ступала нога человека. Какая ирония. Впрочем, из такого материала иногда выходят лучшие ученики.

***

Джордж хорошо помнил день, когда сам впервые ступил в Бьертан. Два года назад, в такую же промозглую осень, только тогда дождь лил не переставая, превращая дороги в грязь. Он прибыл в деревню не на крестьянской телеге, а пешим ходом, с трудом одолевая последние мили по разбитому тракту. И уже тогда, на подходе к деревне, почувствовал на себе десятки взглядов — любопытных, настороженных, враждебных. Чужак. Иностранец. Господин в дорогом, хоть и потемневшем от грязи и дорожной пыли одеянии, с бледным лицом и странным, нездешним выражением глаз. Дом на отшибе он купил у местного жителя по фамилии Хельмут — угрюмого, вечно кашляющего мужчины лет этак восьмидесяти, который, по слухам, сначала жил здесь, затем переехал с семьей в Брашов, но спился и вернулся в родную деревню доживать век. Марко запросил за дом сумму, которая Джорджу, располагавшему сбережениями, накопленными за столетия, показалась смехотворной, но он, помня о человеческих нравах, поторговался и уступил ровно столько, сколько требовалось, чтобы не вызвать подозрений. Сделка была заключена при свидетелях — Кристиане и двух пожилых крестьянах, ставивших крестики вместо подписей, — и мужчина стал полноправным владельцем покосившегося, но добротного строения. В тот же день Марко отчалил из этой деревушки, а впоследствии помер. Его смерть лишь укрепила за домом репутацию «проклятого места», что Расселла, впрочем, вполне устраивало. Первые недели были полны неловкости. Джордж, привыкший за свою долгую жизнь вращаться в самых разных кругах — от центра Лондона до венских дворцов и люксембургских усадеб, — здесь, среди простых крестьян, чувствовал себя чужим. Он не понимал их языка, их обычаев, их суеверий, и каждое его действие, каждое слово вызывало либо подозрение, либо насмешку. Мужчина помнил, как в первую неделю попытался заговорить с одним из крестьян — здоровенным мужиком с лицом, укрытым шрамами от оспы, — на немецком, который здесь худо-бедно понимали. Мужик выслушал его, сплюнул в сторону и буркнул: — Nu te înțeleg și nici limba ta. Ești un străin pe aceste meleaguri. — И ушел, оставив его стоять посреди улицы с чувством беспомощности. Особенно тяжело пришлось с женщинами. Молодые девушки, завидев его, начинали хихикать и перешептываться, прикрывая рты ладошками, а когда он проходил мимо, замолкали и провожали его долгими взглядами, от которых ему становилось дурно, даже теперь, когда он давно перестал быть человеком. Однажды, у колодца, две из них — рыжеволосая, с веснушками, и смуглая, похожая на цыганку, — подошли к нему. Рыжая, набравшись смелости, спросила на ломаном английском: — Domnule, а правду говорят, что у вас, у англичан, кровь холодная? Оттого вы такие бледные? Джордж на мгновение растерялся: — Конечно, domnișoară… А еще сердце не бьется у нас, и не спим мы по ночам. Девушки захихикали, но в их глазах мелькнуло чувство, похожее на страх, и они, подхватив ведра, поспешили прочь. Расселл остался один, глядя им вслед и думая о том, что его попытка пошутить обернулась очередным подтверждением чуждости. С тех пор он старался избегать лишних разговоров. Но самым неприятным воспоминанием первых дней была старуха. Ее звали Мария-Тереза — старейшая жительница деревни, помнившая времена, когда в этих краях не было ни церкви, ни дорог, ни даже кладбища, а хоронили жителей прямо в лесу, под корнями старых тополей. Ей было, по слухам, далеко за девяносто, она почти ничего не видела, передвигалась с клюкой, но была в уме, а язык ее оставался ядовитым, как у змеи, даже в глубокой старости. В первый же день, когда Джордж вышел от Марко после сделки, старуха стояла у калитки, опершись на свою самодельную трость, и смотрела на него своими выцветшими глазами. Когда он поздоровался с ней, она выбросила вперед скрюченный палец и закричала так, что с соседних дворов начали выглядывать люди: — Simt miros de mormânt de la tine, dracului! Ieși de aici, blestemate, porți moartea după tine! Джордж замер. Он понимал далеко не все слова, но общий смысл уловил без труда, и по спине пробежал холодок — его раскусили на уровне чутья. Вокруг уже собирались люди — Кристиан, Дэниэл, несколько матерых мужиков с мрачными лицами. Они смотрели то на старуху, то на чужака, и в их глазах читалось смятение. Старуха, хоть и считалась рехнувшейся, иногда говорила вещи, которые потом сбывались, и за это к ее словам здесь прислушивались. Сьюзи тут же выбежала из своего дома на крики, взяла женщину под локоть и что-то зашептала ей. Потом обернулась к мужчине и сказала, глядя ему прямо в глаза: — Не обращайте внимания, domnule. Она старая, у нее в голове Господа лет двадцать не видали. Расселл видел, как ее пальцы, сжимавшие локоть старухи, побелели. Он кивнул, пробормотал что-то и поспешил уйти, чувствуя на себе десятки взглядов. С тех пор Мария-Тереза при каждой встрече либо плевала ему вслед, либо начинала бормотать проклятия, перемежая румынские слова с какими-то древними, никому уже не понятными заклинаниями. Вампир старался обходить ее жилище стороной, но полностью избежать встреч никак не мог — деревня была слишком мала. Местные жители давно составили о нем мнение и, как это свойственно крестьянам во все времена, держались этого мнения с упрямством. Они даже не хотели думать об иной точке зрения — и в этом вампир не мог их винить. «Мистер Расселл, англичанин, чудак», — говорили они за его спиной, а иногда и в лицо, не особенно заботясь о приличиях. Он не ел с ними за одним столом, что списывали на брезгливость богатого горожанина. Не ходил в церковь по воскресеньям, что объясняли его англиканской верой, чуждой православным румынам, для которых это было сердцем общины. Не участвовал в деревенских праздниках — не выходил ни на колядки, когда молодежь ходила по домам, распевая песни на румынском; ни на Пасху, когда вся деревня собиралась и разговлялась козунаками и дробом. Не пил сливовицу в трактире после изнурительной работы в поле, не плясал под флейту. Его бледность, которую он тщательно поддерживал, избегая даже того скудного осеннего солнца, что пробивалось сквозь тучи, приписывали «английской породе» — дескать, все образованные люди, а в особенности ученые люди, бледны, потому что чахнут над книгами. Странности его поведения — ночные прогулки, привычку говорить тихо — списывали на чудачество, простительное иностранцу.

***

День.

От размышлений о прошлом его отвлекло движение на улице. Охотник, за которым Джордж продолжал наблюдать краем глаза, остановился у дома, где жила Келли — молодая женщина, которую он знал как жену Даниила, крепкого молчаливого мужика, державшего дальний мякинник. Женщина как раз направлялась к своему дому, сгибаясь под тяжестью огромной охапки хвороста. Ветки цеплялись за ее юбку, оставляя грязь, но она, казалось, не замечала этого. Охотник ей что-то сказал — вампир не слышал слов, ведь расстояние было слишком велико — а потом указал рукой на дом у леса. На его, Джорджа, дом. Келли остановилась, поправила охапку, устраивая ее поудобнее, обернулась, чтобы посмотреть туда, куда указывал юнец, и покачала головой. Она не стала задерживаться и, снова поправив свою ношу, скрылась за забором, а охотник так и остался стоять посреди улицы. — Расспрашивает обо мне, — пробормотал он себе под нос, отходя от окна, — Молодец. Правильно. Начинает с того, что лежит на поверхности. Только правды на этой поверхности и нет. Он представил, как этот юнец, совсем еще птенец, будет расспрашивать жителей, собирать слухи, строить догадки — и все они, как серебряные стрелы, будут лететь мимо цели. Мужчина понимал: страх и предрассудки крестьян сделают свое дело, и рано или поздно подозрение падет на него. Так было всегда. Так будет и сейчас. Но пока у него есть время, чтобы решить, что делать с этим мальчишкой, который даже не подозревает, что прячет этот Бьертан и его местные жители. Расселл подумал о пастухе. О Маттиа. Том самом, чья смерть стала последней каплей, заставившей деревню наскрести последние гроши и послать к ним охотника. Джордж знал его: тот был безобидным пьяницей, вечно что-то бормочущим себе под нос. Смерть пастуха была не похожа на обычное нападение вампира. Ему перерезали горло — грубо, безжалостно — и оставили тело в овраге, где его через три дня нашли бродячие собаки. Они же, по словам старосты, и объели лицо и руки, так что хоронить мужика пришлось в закрытом гробу. Джордж помнил, как вся деревня гудела от ужаса и возмущения, как женщины плакали над останками, как мужики копали могилу подальше от леса, в углу кладбища. Маттиа убил не просто вампир. Вампиры Клана, особенно такие, как Льюис или Нико, умели убивать красиво, оставляя после себя обескровленные тела. А это — перерезанное горло, растерзанное собаками лицо — было грубой, звериной работой. Джордж подозревал Макса — тот никогда не был склонен к изяществу, предпочитая скорость. Или, возможно, Шарля, когда тот был в дурном настроении и хотел развлечься. Как бы то ни было, смерть выглядела так, словно убийца сам не понимал, что делает. Словно его самого тошнило от содеянного. Если бы вампир был внимательнее, если бы распознал знаки раньше — возможно, Маттиа остался бы жив. А возможно, и нет. Клан не прощает тех, кто встает на пути.

***

Тот самый день, неделю назад — серый и ветреный. Тело Маттиа нашли пастушьи собаки — две лохматые, одичавшие твари без хозяина, которые три дня кружили у оврага, распугивая лесных жителей. Потом они, гонимые голодом, все же нашли в себе смелость встретиться с телом хозяина лицом к лицу. Их лай и привлек крестьян, отправившихся на поиски. Джордж не видел тела своими глазами, но слышал, что пастух лежал на дне оврага, в грязи и сухих листьях, и его горло было рассечено. Но не вампирским укусом, а грубым, мясницким разрезом. Крови было мало — большая часть вытекла за те дни, что тело пролежало там. Но та, что осталась, запеклась черной, как смоль, коркой на вороте рубахи и траве вокруг. Лицо Маттиа, по словам нашедших, было обглодано собаками почти до кости — те ели все без разбора: щеки, губы, нос и уши. Собаки оставили лишь обнаженные кости скул и пустые глазницы, в которых уже копошились черви. Когда тело наконец подняли из оврага и принесли в деревню, Рассел стоял поодаль, в лесу, наблюдая за похоронами на кладбище. Слушал, как плакальщицы — три пожилые женщины — причитали у гроба. Их голоса, высокие, надтреснутые, взлетали над притихшей деревней, сплетаясь в рвущую душу мелодию, в которой не было рифмы. Пение, прерываемое всхлипами и выкриками, было не разобрать. «Кто забрал твою жизнь? — пели они, — Кто выпил твою кровь?». И Джордж, стоя на опушке и глядя на рыдающих женщин, на гроб, сколоченный из неструганных досок, на хмурые лица парней, несших эту домовину на плечах, чувствовал, как каждый всхлип присутствующих впивается в него острее любого кола. Вампир был частью того мира. Он знал, кто убил Маттиа. Знал, как они действуют, как думают, как выбирают жертв. И он ничего не сделал. Ничего не мог сделать. Потому что вмешаться означало бы выдать себя, а выдать себя — обречь на гибель всю деревню. Джордж вспомнил Льюиса. Однажды, много десятилетий назад, в одном из дворов Вены он потягивал из хрустального бокала темную, густую жидкость и лениво излагал свою философию, порожденную красотой человеческих останков: — Понимаете, чтобы напугать все стадо, не обязательно убивать вожака, — говорил Хэмилтон, и его карие глаза скользили по лицу окружающих вампиров. — Вожак может дать отпор и сплотить своих людей. Нет, мой дорогой Джордж, нужно выбрать самого слабого. Того, чья смерть не вызовет гнева, а лишь устрашит. Ягненка. Искусство заключается в том, чтобы посеять ужас. Тогда Расселл, понял, что слушает эти слова с интересом. Теперь же, глядя на гроб Маттиа — самого безобидного, самого жалкого из всех жителей деревни — он понял, что пастух был тем самым «ягненком», чья смерть должна заставить жителей искать виноватых. А заодно — послать ему весточку: «Мы здесь. Мы можем прикончить кого угодно и когда угодно. И ты ничего не сможешь с этим сделать.» За окном окончательно стемнело. Короткий осенний день уступил место ночи.

***

Ночь.

Прежде чем выйти из дома, мужчина задержался у старого сундука, стоявшего в углу гостиной. Короб этот достался ему вместе с домом от прежнего владельца — тот оставил здесь кое-какие пожитки, не стоившие, видимо, хлопот. Среди пыльных книг и вышедших из моды предметов одежды Джордж нашел тогда охотничий нож в кожаном чехле и короткий лук с пучком стрел, оперенных гусиным пером. Марко, очевидно, баловался охотой. Его оружие, хоть и не блистало новизной, было сделано ремесленниками на совесть. Убивать животное голыми руками, ломая ему шею, было, конечно, эффективно, но оставляло слишком много следов: кровь, которую потом приходилось тщательно отстирывать или сжигать. Нож и стрелы позволяли действовать чище. Словно он был не хищником, а охотником. Джордж накинул бекешу и бесшумно вышел через дверь, навстречу темному лесу. Лес встретил его симфонией звуков, недоступных человеческому уху. Где-то высоко в кронах деревьев ухала сова, и ее крик эхом разносился между голыми стволами. Под ногами шуршала сухая листва — землеройка пробиралась сквозь нее в поисках пропитания. Вдалеке выла волчья стая. Волки были его единственными соперниками в этих лесах. Они убивали, чтобы жить, и не знали ни жестокости, ни искусства. В этом они были получше многих вампиров, с которыми ему довелось повидаться. Он двинулся через лес, огибая деревню по широкой дуге. Двигался вампир сквозь чащу бесшумно, сливаясь с тенями — вековая привычка позволяла ступать так, чтобы ни одна ветка не хрустнула под ногой, ни одно живое существо не почуяло его приближения. Клан научил. Здесь — у оврага — на мягкой, пропитанной влагой земле, появились новые следы того, кто приходил сюда ранее днем. Джордж присел на корточки, вглядываясь в следы. Молодой охотник провел здесь, должно быть, не меньше получаса: трава вокруг была примята, а на склоне виднелись следы каблуков сапог. Тот спустился вниз и потом, судя по следам, долго карабкался обратно. Расселл представил, как мальчишка, цепляясь за корни и скользя по грязи, хмурясь, выбрался наверх. У таких, как он, на лицах всегда проблемы с силой. Что-то белело меж камней. Мужчина протянул руку и подобрал маленький, невесомый предмет. Пуговица. Костяная, самая обыкновенная. По всей видимости, она зацепилась за корень и оторвалась, когда охотник выбирался наверх. Мальчишка, поди, и не заметил ее. Или заметил, но не придал значения. А зря. Оставил такую важную улику на месте преступления. Расселл выпрямился и посмотрел в ту сторону, откуда пришел охотник — он смотрел на ту тропинку, где угадывались очертания деревни. Он легко мог представить, как тот, сутулясь от холода, втягивал голову в плечи. Ветер у оврага задувал с гор и пробирал до костей. Каково же было этому юнцу, выросшему, судя по акценту, где-то в южных краях? Наверняка тот ругал про себя и погоду, и Гильдию, и себя самого за то, что ввязался в это дело. Что-то в этом мальчишке было… забавное. Как в слепом щенке, который тычется носом куда попадется, не понимая, что опасно, а что — нет. Вот только щенок, если повезет, вырастет в цепного пса. А этот — станет кормом для тех, на кого охотится. Он отвернулся от оврага и зашагал дальше, в глубину. Туда, где на поляне у старого дуба обычно паслось стадо оленей. Сегодня там был только один. Животное было окружено жухлой травой, местами желтой и коричневой, сгнившей от холода в лесу. Животное стояло, опустив голову к земле и не чуяло опасности. Олень этот был крупным, сильным, с ветвистыми рогами. Джордж почувствовал, как в груди просыпается древний азарт — не жажда убийства, а уважение к достойному противнику. Нож в ножнах висел на поясе, лук был перекинут через плечо, а несколько стрел покоились в колчане. Он не был искусным стрелком — в те времена, когда он был смертным, охота с луком уже считалась пережитком прошлого, а став вампиром, предпочитал не рассказывать, что питается животным миром. Но практика в этих лесах сделала свое дело: он знал, куда нужно целиться, чтобы убить быстро. Джордж наложил стрелу на тетиву, прицелился и задержал дыхание — так учил его когда-то, еще в смертной жизни, старый егерь в Белграде. Тетива напряглась, и стрела, рассекая воздух с тихим свистом, вонзилась оленю в бок, чуть выше ноги. Зверь вздрогнул всем телом, вскинул голову и издал звук — не крик, а полный боли хрип. Из раны тотчас хлынула кровь — заливая бок, стекая по ноге, капая на землю. Олень сделал шаг, другой, его ноги подкосились, и он рухнул сначала на колени, а потом завалился на другой бок. Стрела вошла глубоко, но не задела сердце — вампир промахнулся — и теперь его добыча лежала, тяжело дыша, истекая кровью, но все еще живая. Глаза животного судорожно бегали, пытаясь сфокусироваться на приближающейся фигуре. Вампир поморщился. Он ненавидел, когда жертва мучилась. Это было неэффективно и вызывало брезгливость — к самому себе, к своей неуклюжести. Он быстро преодолел разделявшее их расстояние, выхватил из чехла нож — тяжелое, добротное лезвие с костяной рукоятью — и опустился на колени рядом с умирающим зверем. Казалось, в глазах оленя застыл не просто страх, а человеческое непонимание, немой вопрос. «За что?» Джордж взмахнул ножом и одним точным, сильным ударом вонзил лезвие в грудь зверя — туда, где под ребрами, среди мышц, билось сердце. Оно вошло с чавкающим звуком, пробивая шкуру, мясо, хрящи, и вампир почувствовал, как олень дернулся, как его ноги судорожно разрыли мох, оставляя глубокие борозды. Кровь хлынула фонтаном — горячая, алая, полная противоположность ночному воздуху — заливая руки по локоть, грудь, впитываясь в ткань бекеши, стекая по лезвию ножа и капая на землю, где уже образовалась лужа. Вампир провернул нож в ране, чувствуя, как хрустят ребра, как рвутся сосуды, и олень обмякнул окончательно. Лезвие вышло из тела с отвратительным звуком, и он, не глядя, вытер нож о траву и отбросил в сторону. Затем, все еще стоя на коленях в луже остывающей крови, наклонился над тушей и припал губами к ране. Кровь оленя была пресной, свойственной диким животным: металлический привкус железа, горчинка адреналина, неуловимый аромат пережеванной травы и лесных ягод, которыми зверь питался перед смертью. А еще — страх. Животный страх, который делал ее чуть более терпкой. Она утоляла голод, но не давала насыщения — того чувства, которое Расселл никогда и не видывал. Человеческая кровь, по словам Оскара, была иной — она несла в себе целую гамму эмоций, воспоминаний, страхов и надежд, и каждый глоток был как глоток выдержанного вина. Но Джордж давно смирился с этим. Это была его кара, его наказание за все те смерти, к которым был причастен Клан. Он выпил ровно столько, чтобы продержаться еще несколько дней, а затем отпустил обмякшую тушу. Когда вампир отстранился, его лицо, шея, грудь были залиты кровью. Она стекала по подбородку, капала на бекешу, на уже остывающую тушу. Его руки, которыми он держал оленя, были покрыты засыхающей коркой и казались черными, как у трубочиста. Джордж вытер рот рукавом, но это мало помогло — кровь уже успела въесться в ткань, оставляя липкие разводы. Вампир встал на ноги, чувствуя, как мокрая от крови одежда неприятно липнет к телу, и замер, глядя на дело своих рук. Олень лежал, распластанный на земле, с зияющей, рваной раной в груди, из которой все еще сочилась жидкость. Расселлу на мгновение почудилось — словно не олень лежал перед ним, а человек, с перерезанным горлом, как Маттиа. Но перед ним был просто олень. Просто животное. Просто еда. Грань, отделяющая его от тех, кого он презирал, была невероятно тонка. От Нико, смакующего страх. От Айртона, убивающего без раздумий. От Карлоса, играющего с едой, как кошка с мышкой. Джордж был не лучше их. Просто он притворялся, что не чудовище. Расселл опустился на корточки, зачерпнул горсть мха и принялся тщательно оттирать руки, лицо и шею. Мох царапал кожу. Но кровь сходила плохо — она уже забилась под ногти. Вампир тер и тер, пока кожа не начала болеть. Поняв тщетность усилий, он бросил мох и поднялся. Мужчина знал, что сейчас выглядит как воплощение тех самых кошмаров, которыми крестьянки пугают детей: бледный, весь в крови еще и с ножом. Если бы кто-то увидел его сейчас, никакие объяснения про «странного иностранца» уже не помогли бы. Его бы сочли либо убийцей, либо — что было ближе к истине — чудовищем. Он двинулся обратно к деревне, оставляя за спиной тело, которое к утру обнаружат лесные звери или падальщики, что растащат труп по костям, не оставив следов. Возвращался он той же тропой, погруженный в мысли, пока не достиг околицы и не уловил странный звук. Шорох исходил из дома старосты — того самого, где остановился на ночлег охотник. Джордж, сам не зная зачем, подошел ближе, прячась в тени старой яблони. Окно дома выходило на задний двор, и в нем, несмотря на поздний час, горел тусклый свет — видимо, свечу еще не погасили. В окне он увидел мальчишку: Фрэнка, сына Кристиана и Сьюзи. Тот стоял, прижавшись лицом к мутному стеклу, и таращился прямо на Джорджа. Его глаза были круглыми, рот приоткрыт, а в руках он сжимал свой нелепый деревянный кол, который, видимо, недавно выстругал наспех. Мальчишка был напуган до полусмерти, и в то же время в его глазах горел неподдельный восторг. Вампир стоял у дерева, весь в крови своей добычи — но для взгляда ребенка, как и любого жителя деревни, это не имело значения — и смотрел на Фрэнка сверху вниз. Он мог бы испугать мальчишку сильнее. Мог бы подойти ближе, дать ему разглядеть кровь на лице. Мог бы даже убить и похоронить тайну в промерзлой земле у того самого оврага. Клан поступил бы именно так… Они видели в людях скот, инструмент для продолжения своей жизни. Он же — он видел просто глупого мальчишку, которому нужно еще жить и жить. Расселл медленно поднес палец к губам. «Молчи». Фрэнк судорожно кивнул. Губы задрожали, лицо побелело. Но он не кричал и не бежал будить отца. Мальчишка просто стоял и смотрел, как мужчина ушел прочь, в темноту, к своему дому на отшибе. Завтра. Нет. Уже сегодня вся деревня будет слушать, передавать из уст в уста новость о том, что «чудак из Англии бродит по лесу ночью, весь в крови». Это было плохо. Очень плохо. Особенно сейчас, когда в деревне появился охотник, пусть и совсем еще зеленый. Но, помимо охотника, была и другая, не менее насущная проблема: Клан где-то рядом. Они были здесь, в Карпатах. Джордж знал это так же точно, как знал, что солнце взойдет через час. И теперь этот глупый сынишка, со своим щенячьим любопытством, мог невольно запустить цепь событий, которая приведет к катастрофе.

***

Рассвет.

Дома, тщательно заперев дверь и задернув шторы, вампир не лег спать. Упыри не нуждаются во сне так, как люди, хотя и могут погружаться в подобие дремоты, когда того требуют обстоятельства. Вместо этого мужчина сел за старый письменный стол, достал лист плотной бумаги, чернильницу и перьевую ручку — все это хранилось в ящике стола и использовалось редко, чтобы «писать мемуары» — эту легенду он придумал для соседей, чтобы объяснить свое затворничество и горящие свечи по ночам. На самом деле эту затею он давно забросил, если вообще когда-либо начинал. «Следы у оврага — ложные. Не трать время» — вывел он своим изящным, старомодным почерком, выдававшим человека, получившего образование в лучшей школе Англии. Он не стал подписываться — тот, кому адресована записка, поймет. «Если мальчишка достаточно умён, он поймёт. Если нет — значит, не судьба. Подпись только добавила бы ненужных улик». — Джордж сложил листок, запечатал каплей воска, по привычке. Он подумал было оставить записку под дверью комнаты охотника в доме старосты или на тропе, по которой тот непременно завтра пойдет осматривать овраг вновь. Жест с запиской был старой, почти забытой привычкой: так в Клане обменивались посланиями перед охотами — короткие, закупоренные воском, полные недосказанности. В Клане у всего были свои названия. Льюис, главный эстет, мог часами рассуждать о «страхе» и «нотах отчаяния», которые особенно ярко звучат в крови жертвы, если правильно подобраться к ней. Он сравнивал себя с Échanson, а свои жертвы — с винами, каждое из которых требует особого подхода и момента. Вольфф, в отличие от Хэмилтона, не увлекался эстетикой ради эстетики. Люди в его речах превращались в категории. Убийства в его понимании были не столько жестокостью, сколько естественным следствием иерархии, установленной самой природой вампира. Теперь, вспоминая все это, Джордж чувствовал не гнев и не отвращение, а тоску. Он сам был частью этой системы. Сам говорил на этом языке, сам верил в эти эвфемизмы. И сколько бы он ни убегал, сколько бы ни прятался и ни притворялся чудаковатым англичанином — эта извращенная аристократическая эстетика навсегда оставалась его частью. Как клеймо. Мужчина опустился в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. Думал он о Клане, о деревне, которая приняла его, пусть и с подозрением, и о людях. Думал о Келли и Данииле, чей покой он невольно нарушил своим присутствием. Думал о Маттиа, чья смерть все еще оставалась гноившейся раной на теле этой маленькой общины. И думал о молодом охотнике, чье имя он еще не знал, но чье лицо уже отпечаталось в памяти. Что-то в охотнике было иначе. Что-то, чего Джордж не видел в других. Может быть, это была просто глупость. А может быть что-то, что сам вампир утратил множество лет назад. Надежда? Нет, надежда — удел смертных. Скорее, вера в то, что справедливость существует. Что добро побеждает зло, что что-то в этом необъятном мире возможно изменить. За окном медленно начинало светать. Где-то в деревне запел первый петух, и его крик разорвал ночную тишину. Но следующая ночь могла принести новые жертвы. Он, сам того от себя не ожидая, поднялся. Накинул окровавленные одеяния, поднял воротник, пряча лицо, и вышел на улицу. Первые лучи еще не показались из-за гор, но сам воздух уже был пропитан светом — сиянием, что для вампира ощущается сначала как головная боль. Джордж поморщился, но шага не замедлил. Он знал, что несколько минут, проведенных на границе дня и ночи, не убьют его — лишь ослабят, заставят провести долгие часы в темноте гостиной. Но игра стоила свеч. В конце концов, он прожил три столетия не для того, чтобы бояться утренней дымки. Найти овраг, тем более при дневном свете, не составило труда. Тогда, в темноте, он лишь скользнул взглядом по примятой траве и сломанным веткам, отмечая про себя неопытность мальчишки. Теперь же, в предрассветных сумерках, он мог разглядеть детали. Следы сапог на глинистом склоне, обломанные корни. Вампир аккуратно пристроил листок под тот камень, где ранее лежала пуговица. Он знал, что охотник непременно сюда вернется. Выпрямившись, он на мгновение задержался, глядя на дело своих рук. Свет уже заметно прибавил в силе, и его кожа, особенно на лице и открытых запястьях, начинала зудеть. Джордж поднял воротник повыше, прячась в тени, и двинулся обратно, к деревне. Дома, тщательно заперев дверь и задернув шторы, он наконец позволил себе опуститься в кресло. Свет, просачивающийся сквозь щели в ставнях, резал глаза даже сквозь закрытые веки, и Джордж, морщась, отвернулся к камину. Где-то там, в лесу, под замшелым камнем, лежала записка. А в ящике стола, среди старых монет и засушенных цветов, теперь покоилась костяная пуговица.

***

Расселл сидел в кресле у догорающего камина, глядя на тлеющие угли, и думал о мальчишке, чье имя ему еще предстояло узнать. О том, что их встреча неизбежна — возможно, утром, возможно, через несколько дней, когда охотник доберется до дома на отшибе. Джордж пытался представить, как все произойдет. Явится ли юнец среди бела дня, сжимая свой нелепый кол и требуя ответов? Или придет ночью, крадучись, надеясь застать врасплох? Или, быть может, они столкнутся в лесу? Он не знал, чем кончится их встреча. Не знал, станет ли этот мальчишка его погибелью или, наоборот, спасением. Он не боялся его. Вернее сказать — тот не представлял для него угрозы. Джордж мог свернуть ему шею быстрее, чем тот замахнется своим орудием. Но одно он знал наверняка: как только охотник найдет записку и прочтет эти несколько слов, выведенных старомодным почерком, назад дороги не будет. Череда событий, происходящая в этой деревне, поглотит и его. И где-то там, маленький Фрэнк, дрожа от холода и ужаса, все еще смотрел в окно, встречая рассвет. Мальчик, не в силах отойти, лишь вглядывался в ту сторону, куда ушел чудак Расселл. Он знал, что должен рассказать отцу. Знал, что должен предупредить охотника. Но что-то удерживало его — может быть, страх, а может быть, необъяснимое чувство, что этот бледный, окровавленный человек, скрывшийся в ночи, не желает ему зла.