Там, где начинается лес

Ночь. 1 ноября.

Это случилось через день после встречи с чудаком. Ночную тишину разорвал не крик — его можно было бы принять за роженицу, пьяную драку или ссору соседей, — а предсмертное блеяние овец. Звук этот катился по долине, и в нем не было слышно ничего, кроме животного ужаса. Овцы кричали не так, как обычно кричат, когда их режут на мясо. Их визг срывался в нечто разумное — в понимание того, что пришла терзающая смерть. Деревня проснулась мгновенно. Людей преследовал ужас с тех пор, как они перестали быть главными хищниками в лесу и стали добычей для упырей. В каждом доме разом распахнулись глаза; дрожащие, спросонья пальцы зашарили по полкам в поисках огнива; зажглись лучины и свечи; пересохшие губы зашептались в молитвах. Кими подскочил на своем тюфяке быстрее, чем осознал, что проснулся. Впрочем, он и не спал — сон бежал от него всю эту ночь, оставив лишь тревожную дрему. Он даже запамятовал затушить свечку — на тапперте осталась лишь лужица застывшего воска. Мысли о вчерашнем дне — о странном англичанине, о торговце фальшивыми безделушками, о записке с изящным почерком, что лежала теперь в его саквояже, — крутились в голове, не давая провалиться в сон. И теперь, когда его забытье прервал этот жуткий, нечеловеческий хор, его рука тут же потянулась к кинжалу, лежащему у изголовья, — старому, отцовскому, с костяной рукоятью — единственной вещи, что осталась у него от прежней жизни. Вчерашний день казался благословением — ни одной смерти, ни одной пропажи, ни одного крика. Охотник даже позволил себе подумать, что, возможно, все успокоилось. Возможно, вампир убрался восвояси. Возможно, его отправят домой, и он вернется в Гильдию с пустыми руками, но с целой шеей. Но тот день оказался затишьем перед бурей. Он выбежал в исподнем, на ходу накидывая плащ, который все равно не спасал от ледяного ночного ветра. Ноги сами несли, и Кими чувствовал, как сердце колотится где-то у горла, а в висках стучит кровь. Вся деревня проснулась. В непроглядной тьме — луна как раз зашла за тучи, словно не желая быть свидетельницей того, что здесь происходило — метались дрожащие огоньки факелов. Они выхватывали из мрака обрывки лиц, искаженных страхом; блеск оружия, которые крестьяне хватали, выбегая из домов. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то, наоборот, молчал, застыв на пороге. Антонелли бежал. Холодный воздух обжигал легкие, а под ногами хлюпала грязь, перемешанная с легким белым порошком — первым снегом, — что выпал за ночь и теперь таял, превращая землю в месиво. — La Ferma lui Daniel! — раздался рядом хриплый голос, и охотник, дернув головой, увидел Кристиана. Староста бежал рядом, и в его руках покачивался арбалет — старый, много повидавший, но все еще с тугой тетивой и болтом в направляющей. Мужчина был бледен, но в его глазах горела решимость — он давно перестал надеяться, что с их Родиной все образуется. За ними, тяжело дыша и спотыкаясь, увязались еще четверо мужчин — кто с серпом, кто с топором, кто с увесистой дубиной. Они бежали по тропе, что вела к дальней житнице, у которой жили Даниил и Келли. В свете луны тропа была едва видна, петляла между деревьев. Подойдя ближе, в свете факела Кими заметил первые багровые следы. Сначала редкие, едва заметные — капля здесь, капля там — потом чаще. Словно кто-то волок раненое животное, и кровь стекала на землю, оставляя за собой жуткий след. А потом тропа вывела их к избе, и Антонелли остановился как вкопанный, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Он не знал, как описать то, что увидел пред собой. Это была не охота — а настоящая бойня. Неведомые звери дорвались до стада и принялись убивать не для насыщения, а ради удовольствия, какое можно получить, только глядя, как живое существо превращается в груду окровавленного мяса. Туши овец напоминали парню того оленя, что он видел в лесу — их роднило немыслимое количество крови, разлитой по промерзлой земле. Овцы были разбросаны по всему двору. Некоторые тела оказались разорваны пополам, и из их животов вываливались внутренности, еще теплые, бившиеся в агонии, которую переживали не сама скотина — она уже была мертва, — а ее ливер. Внутренности были размотаны по двору, словно гирлянды. Чьи-то кишки зацепились за изгородь, свисая с нее петлями, обвивая столбы житницы. Легкие лежали на земле, переплетенные с соломой и снегом. Огромный кусок печени валялся у самых ступенек, словно подношение жителям. А сердце одного из ягнят — маленькое, сморщенное — лежало у самого порога. Антонелли почувствовал, как к горлу подкатила желчь. Словно нутро скота лежало не абы как — а ритуально, по какой-то неведомой схеме. Кровь, густая и темная пропитала шерсть, превратив ее в тяжелые, липкие комья, что приставали к земле, к подошвам сапог и округе. От этой жидкости поднимался пар — горячая кровь испарялась на морозном воздухе, и двор, залитый ею, дымился как поле битвы. В этом дыму, медленно оседающем на лице и одежде, чувствовался тошнотворный запах: железо, содержимого желудков, мочи и нечто, чему Кими не мог подобрать названия. Что-то сладковатое, приторное, но гнилостное. Начало светать. Однако самым страшным оказалась не сама бойня, а то, что красовалось на двери житницы. Охотник подошел ближе, поднял факел повыше, и замер, чувствуя, как содержимое желудка готово выплеснуться наружу. На грубых досках, поверх старой, облупившейся краски, были начертаны символы. Не просто мазки или случайные кляксы — знаки, выведенные кровью, уже начали подсыхать по краям и сворачиваться в отвратительные сгустки. Кровь была нанесена пальцами. Человеческими пальцами. Символы были перевернуты, смазаны, словно рисовавший торопился, но при этом выглядели пугающе симметричными. В центре композиции располагался глаз. Но не то «Всевидящее око», что изображают на иконах в церквях — треугольник, окруженный лучами божественного света. Глаз, на том окровавленном рисунке, был в центре — его зрачок, неестественно вытянутый по вертикали, напоминал козий. Вокруг него, вместо божественных лучей, располагались другие знаки — одни отдаленно напоминающие Кресты Святого Петра; другие походили на руны, подобные тем, что Кими видывал в старой «Саге о Греттире». Третьи же находились позади, напоминая Сигил Бафомета, только вместо пентаграммы все тот же козий зрачок. Кими смотрел на это и чувствовал, как горло сжалось, а во рту выступила густая, солоноватая слюна. Охотник резко отвернулся, оперся рукой о доски, но… ладонь скользнула по липкому символу, размазав его. Антонелли согнулся пополам и его вырвало остатками вчерашнего ужина на таящий снег. На глазах выступили слезы, а дыхание сбилось. В нос ударил запах — кислый, перемешанный с запахом сырой земли, вонью овечьей крови и с тем сладковатым духом, что слышался от разбросанных по двору внутренностей. Охотник зажмурился, силясь прийти в себя. Он уперся ладонью — той самой, вымазанной в символе, — в колено, чувствуя, как к горлу все еще подступает горечь, а ноги дрожат мелкой, противной дрожью. Спустя пару минут он смог выпрямиться, утер рот тыльной стороной ладони и сделал шаг назад, стараясь не глядеть на то, что осталось от знака. Его рука стерла лишь верхушку рисунка, оставив глаз целым. Ни в одной из книжонок Гильдии, что ему доводилось листать в библиотеке, нигде он не встречал ничего подобного. Кими перебрал в уме все источники: архивные кодексы, трактаты о способах умерщвления нежити, даже запрещенные к прочтению манускрипты, к которым допускали лишь старших охотников. Нигде. Эти символы не принадлежали ни католицизму, ни языческой традиции. Это не вампирский след, а просто безумие, похожее на инскрипт. — Doamne… — выдохнул кто-то за его спиной, и парень понял, что мужчины, прибежавшие с ним, не решались приблизиться. Один из них держался за живот — он и сам еле сдерживал рвоту. Двое других просто стояли и не сводили глаз с символа на двери. Кристиан, единственный, кто сохранил остатки самообладания, медленно подошел к символу и долго смотрел на него, а потом перекрестился — размашисто, как перед гробом. Его рука, сжимавшая арбалет, побелела от напряжения. — Это не человек рисовал, — вымолвил он. — Человек не стал бы так… вырисовывать. Человек бы просто убил и ушел — как с Маттиа. А это… Это было послание. Охотнику, вампиру или кому-то еще, кто мог разобрать эти знаки. Например, тому, кто жил на отшибе и говорил о вампирах как о старых знакомых. Антонелли заметил что на улице, прижавшись друг к другу, сидели Даниил и Келли — они глядели перед собой остекленевшими глазами. Келли была босая, в одной ночнушке, и ее ступни, посиневшие от холода, утопали в кровавой грязи. Даниил сидел рядом, обхватив жену за плечи. Кими подошел к ним, опустился на корточки, стараясь не смотреть на кровавое месиво окружающее их со всех сторон, и заговорил: — Doamnă, — позвал он, и женщина вздрогнула, словно только сейчас заметила его присутствие. — Что здесь стряслось? Она перевела на него взгляд, и охотник увидел, как ее губы зашевелились, но не издали ни звука — как будто разучились говорить. Женщине пришлось глубоко вдохнуть, прежде чем слова полились из ее уст. — Мы думали… нет… овцы закричали. Сначала одна, потом другая, потом все. — Она замолчала, и ее лицо исказилось, словно она пыталась вспомнить детали. — Мы слышали, как… они ходили по двору. Их было двое! Овцы кричали так, что заглушали шаги, но я слышала, как они чавкали. Как рвали мясо зубами, как хрустели кости, как они… громко хлебали, причмокивая, точно псы у миски. А потом один из них подошел к двери. Мы слышали его дыхание — тяжелое, сиплое — а потом он постучал. Три раза — небось, проверял дома ли мы — а потом начал рисовать. Его палец очень долго скрипел по дереву. Скрип-скрип-скрип. А потом все стихло. Даниил, сидевший рядом и все это время, и смотревший перед собой — туда, где среди окровавленной соломы лежало маленькое овечье сердце — вдруг заговорил: — Когда я вышел, они уже ушли. Но тени… — Он запнулся, подбирая слова, и его руки задрожали. — Тени были везде. Я хотел закричать, но не мог. Голос пропал. — Ты уверен? — спросил Антонелли. — Может, тебе почудилось? Ночь на дворе ве… Охотник осекся, заметив на шее мужика две раны, расположенные на сонной артерии. Он вспомнил, что уже видел подобное — в детстве, много лет назад, в ту самую ночь, что перевернула его жизнь. Тогда человек, которого он любил, замолкал медленно, неделя за неделей. — Я не помню, что случилось далее, domnule vânător. Но я видел следы. Они уходят к ручью. Вампиры всегда были одиночками — так писали в книгах. Они не сбиваются в стаи, не охотятся сообща, потому как каждый из них — хищник, не терпящий чужаков на своей территории. Идея кланов, сообществ, иерархий — это сказки, выдумки крестьян и небылицы, которыми бабки пугают внуков. Так говорил маэстро Анджело Розин — старый охотник, потерявший в схватках с вампирами правую руку по самое плечо, но сохранивший, для своих преклонных лет, ясность ума. «I vampiri non lavorano insieme, ragazzo» — говорил он, поднося ко рту прожженную дочерна мундштук и раскуривая его. — «Sono troppo egoisti. Двое вампиров на одной территории — это все что угодно, но не союз. Запомни это и не трать больше время на сказки о кланах». Все обучение Кими послушно верим ему. А теперь, стоя посреди этой резни, устроенной явно не одним существом, понял — здесь орудует целая свора. Они в этих лесах, действуют сообща, и подчиняются какой-то неведомой логике: нападают на людей, на скот, на всех без разбору и не заметают за собой следы. Они не боялись людей — напротив, хотели, чтобы их боялись. Охотник поднялся и оставил семью пострадавших на мужиков. Сам он, вместе со старостой, зашагал к реке. Солнце мало-помалу начало выбираться из-за гор, и теперь идти по опушке было не так жутко, хотя тени все еще походили на разверстые могильные ямы, а каждый куст, казалось, таил в себе гончую. Пороша, выпавшая ночью, лежала нетронутой — чистой, ослепительно белой, хрустящей под сапогами. Кристиан шел впереди, с арбалетом на изготовку — в колчане, болтавшемся у него на поясе, поблескивали серебряные наконечники — не чистое серебро, конечно, где ж его взять, а посеребренное железо — но даже это было лучше, чем ничего. Следов на снегу было несколько. Они то перекрещивались, то сливались в одну колею, то вновь расходились. Антонелли шел, низко опустив голову, и старался понять — кто, как и, главное, зачем решил испить крови у скота, когда вокруг полно людей? Кристиан только изредка бросал короткие фразы через плечо, словно уча молодого подмастерья: — Здесь они стояли. Видишь — снег примят. — Здесь, кажись, волокли что-то. Глянь. — Гляди-ка, опять развилка. Разделились, сволочи. — Видишь? Остановились, — произнес староста, указывая арбалетом на глубокие вмятины в снегу. — Здесь они совещались или ждали кого-то. Отсюда до фермы Даниила — шагов четыреста. Достаточно далеко, чтобы не бояться погони, но сохраняя возможность услышать нас, простых крестьян, примчавших на помощь. Кими вдруг представил — непрошено, само собой, — как среди этих вампиров, мог находиться и тот чудаковатый англичанин. Вот он склонился над бьющейся в агонии овцой, и его губы — те самые, что еще вчера трогала усмешка — обнажили длинные, неестественно белые клыки. Вот он рвал зубами кожу, вгрызался в горло, и кровь стекала по подбородку, капала на снег, пачкая воротник. Его длинные пальцы — те самые, что вчера отбивали ритм по косяку двери — погрузились за овечью шерсть, в теплые внутренности, и он наслаждался этим теплом и вкусом. Вот Расселл оторвался от своей жертвы, выпрямился во весь рост и посмотрел прямо на Кими. В его глазах виднелся лютый голод, который ничего не могло удовлетворить. «Он не показался мне таким», — Кими тряхнул головой, прогоняя мысли. Глупости. — «Опасным — да. Но таким, чтобы будучи вампиром, убить скот и размотать кишки по забору? Нет. Настоящее зло приходит ночью и не оставляет следов». Семья Даниила и англичанин — соседи. Келли в первый день, завидев охотника у околицы, и впрямь остерегла его от визитов к чудаку. Но позже, когда охотник заговорил с ней снова, призналась: Антонелли попросту напугал ее, вот и ляпнула первое, что взбрело в голову. Женщина вообще не любила распространяться о том, что они с соседом общаются: «Местные здесь… сам понимаешь, как к чужакам относятся» — и потому предпочитала молчать, словно это соседство было чем-то постыдным, вроде неверности мужу.» И если господин Джордж Расселл и вампир — в чем Кими пока не был уверен до конца — ему попросту не с руки нападать на тех, кто живет с ним бок о бок. Этому учили в Гильдии с первых же дней, вдалбливали в голову как математику: вампир, скрывающийся средь людей, бережет соседей; ибо всякая смерть — это подозрение, а подозрение — смерть. Вампиры не настолько глупы, чтобы собственными руками подкладывать хворост в костер, на котором их же и сожгут. Но остальные-то жители не станут рассуждать так, как охотники. Крестьяне ничего не знают о вампирах: увидят следы, ведущие в лес и вспомнят, что на отшибе живет чужак. И все. Этого им хватит с лихвой. Людям нужен козел отпущения, на которого можно выплеснуть всю свою ненависть. Даже если Джордж невиновен, и такой же смертный, как и они. — Дальше, — спросил Кими старосту. — Куда идут следы? Кристиан указал арбалетом вперед: туда, где лесная тропа спускалась к притоку. Снег на берегу был истоптан так, словно там плясали под дудку. Следы вели к самой кромке и там обрывались — будто те, кто их оставил, вошли в воду и исчезли. Кими уставился на противоположный берег. Там тоже виднелись следы — но старые, оставленные еще днем ранее. Кто бы ни был здесь этой ночью, он знал здешние леса и где можно пересечь реку, не оставив после себя и следа. — Ушли, — голос Кристиана дрогнул от ярости. — Ушли, проклятые. — Он сплюнул в реку и опустил арбалет. — И что теперь, господин охотник? Что будем делать? — Возвращаемся. — изъяснил Кими. Он думал о том, что перед ним — не вампир-одиночка, не отшельник-убийца, а целый клан. И этот юнец без опыта, с одним-единственным серебряным кинжалом за пазухой, должен был противостоять им всем.

***

Утро.

Люди собрались на площади — не с ведрами у колодца, не у дверей трактира, а просто чтобы увидеть лица друг друга и убедиться, что сосед жив, соседка жива, а дети целы. Крестьяне топтались, пряча озябшие руки в рукава тулупов, и переговаривались вполголоса о произошедшем. Каждый их взгляд, брошенный на охотника, был вопрошающим: «Ты должен был нас защитить. Почему ты не смог?». Люди были напуганы не за скот — его можно купить или занять у соседа. Они были напуганы за детей — за своих маленьких сорванцов, беззащитно спящих по ночам в колыбелях. За тех, кто не мог сам держать в руках даже кухонный нож. Даже Сьюзи, стоя у трактира, обхватила голову руками. Но, завидев охотника, демонстративно отвернулась и вошла в здание, громко закрыв дверь. Почему даже она смотрела на него так, словно он был виноват в том, что случилось этой ночью? — Сперва Маттиа, — донеслось из толпы. — царствие ему небесное, теперь, вот, овец порвали. И что, нам теперь каждую ночь запираться и молиться? Толпа одобрительно загудела и закивала. — Говорят, это… — высказалась одна из девушек по имени Дориан, что накручивала свой белокурый локон на палец. — Нелюдь! Поди он еще и шастает среди нас! Точно вам говорю! Но главной звездой на площади стал торговец. Он стоял чуть поодаль от толпы, у старой буки, что росла возле колодца, и в пальцах его, унизанных дешевыми медными перстнями, лениво вращалось заморское яблоко — большое, глянцевое, неестественно красное среди снега. Мужчина глядел куда-то вдаль, и слушал, как переговариваются крестьяне. Его лицо выдавало скуку: все происходящее здесь было для него лишь представлением, разыгрываемым ради его удовольствия. — Am auzit, что в здешних краях… впрямь есть вампиры, — произнес он тоном праздного зеваки. — Досадно. Весьма досадно. Место-то какое благодатное — свежий воздух, лес, тишина. А тут — на тебе. Он хрустнул яблоком, откусил изрядный кусок и заговорил снова, уже с набитым ртом, отчего слова его стало трудно разобрать. Судя по его небрежности, чувствовалось, что ему нет никакого дела до происходящего. — А еще я слыхал — один из них живет средь вас. Прикидывается добропорядочным: улыбается соседям, помогает им по хозяйству, по ночам, поди, мемуары строчит. — Торговец замолчал, пережевывая кусок и вытирая губы рукавом. — Впрочем, это лишь слухи. Мало ли что треплют в тавернах. Может, и нет никакого вампира. Может, овцы сами по себе передохли, и свои внутренности оставили тоже они. Отчего бы и нет? Овцы нынче пошли грамотные — и читают, и пишут, и символы на дверях рисуют. Торговец рассмеялся — легко и беззаботно, — и его смех заставил нескольких женщин вздрогнуть. Но он оборвался так же внезапно, как и начался, когда одна из них — старая карга, мать Зака, вдруг подала голос: — Правду говоришь? Про соседа нашего? Торговец повернулся к ней всем корпусом, и его улыбка, только что беззаботная, стала чуть более сочувственной, почти скорбной. — Кто знает, уважаемая Doamnă… — Он пожал плечами, разведя руки в стороны. — Я человек пришлый, мне-то что. Но слыхал я от людей, от тех, что в Брашове бывали, в Сибиу, в Рымнику-Вылча… Говорят, есть такой… англичанин. Живет один, лицом бледен как покойник. По ночам в лес шастает, а возвращается — сам не свой. Он произнес это так, словно пересказывал забавную сплетню, услышанную за кружкой цуйки в каком-нибудь трактире, и тут же, словно спохватившись, добавил: — Да я-то что? Я вашего соседа и не видел толком. Может, врали мне спьяну. Может, ваш сосед это человек хворающий. В Англии, говорят, климат сырой, туманы эти ихние вечные, могильным холодом от них тянет. А что в церковь не ходит — так он англиканец, у них своя вера. И что с того? Не нам судить. Кими заметил, как неожиданно изменились лица крестьян. Кем бы ни был этот торговец на самом деле — он явно знал, как посеять семя сомнения в их умы. Сперва на лицах крестьян отразилось недоумение — «Так ли? Неужто тот самый?» — а затем подозрение. Взгляды, до того прикованные к златоусту, что стоял под букой, начали скользить к тропинке, убегавшей в лес, прямо к дому на отшибе. Один из жителей по имени Фрэд, что славился тем, что никогда не упускал случая пожаловаться на жизнь, пробормотал себе под нос: — А ведь и правда, есть у нас такой… Живет один, как сыч, людей сторонится. Я ему как-то молока предложил, от козы своей, — так он отказался. Сказал, не пьет. Кто ж от козьего молока отказывается, если не упырь?.. И как только охотник наш сразу его не убил… Если до этого крестьяне боялись говорить слово «упырь» вслух — то теперь кто-то кивал его словам, кто-то всхлипнул, прикрывая рот ладонью, а кто-то начал быстро-быстро бормотать молитву, понимая, о ком именно пошла речь. Торговец, услышав старика, лишь хмыкнул и с аппетитом ел свой огрызок, всем своим видом показывая, что он тут ни при чем — выводы каждый делает сам. — А что вы сами думаете, domnule? — неожиданно для самого себя спросил Кими, делая шаг вперед и вклиниваясь между торговцем и толпой. Мужчина медленно перевел на него взгляд. Этот торговец не мог быть дураком. Дурак не сумел бы вбросить в толпу нужные слова, сдобрив их для правдоподобия местным говорком, и тут же отступить. Он говорит как торговец, но действует как провокатор — играющий на человеческих страхах, как виртуоз на скрипке, и извлекавший из душ жителей именно ту ноту, какую хотел услышать. — Я? — переспросил торговец, и его брови поползли вверх в притворном изумлении. — А что я могу думать? Мое дело — товары продавать, а не про вампиров рассуждать. Вот вы — другое дело. Вы у нас охотник и знаете, как отличить вампира от доброго христианина. Вы нам и поведайте: что думаете обо всем этом? Кто, по-вашему, режет скот и пугает добрых людей? Уж не англичанин ли? Или кто другой? Кими почувствовал, как десятки глаз обратились на него, требуя ответа. Он открыл было рот, чтобы сказать, что нельзя обвинять человека на основе одних лишь слухов и сплетен — но торговец, словно прочитав его мысли, опередил его. — Хотя, конечно, — добавил он вкрадчиво, понизив голос до шепота, — странно это все. Живет человек на отшибе, ни с кем не знается, по ночам в лес шастает. И тут же, как он в лес уходит, начинаются нападения — сперва скот, потом пастух. Совпадение? Не думаю. Но, может, и впрямь оно. — Торговец издал короткий смешок. — Я бы на вашем месте, господин охотник, пригляделся к этому… мемуаристу. Мужчина улыбнулся вновь — и, прежде чем Кими успел открыть рот — шагнул к нему и протянул руку. Движение было быстрым, и охотник на мгновение напрягся, ожидая удара. Но удара не воспоследовало. Торговец просто стоял, протянув ладонь для рукопожатия, и его улыбка на лице не сулила ничего хорошего. — Ландо Норрис, — произнес он. — Редкостная возможность — встретить настоящего охотника в этакой глуши. Наслышан о вашей Гильдии. Molto, molto sentito. Кими посмотрел на протянутую руку — она была слишком уж ухоженной для бродячего торговца, чьи руки должны быть в цыпках и мозолях от постоянной работы с товаром. Затем перевел взгляд на яблоко, зажатое в другой руке — с темнеющей на воздухе мякотью. — Кими Антонелли, — ответил охотник, пожимая руку. Ладонь Ландо оказалась холодной, как кусок льда. Норрис улыбнулся еще шире — словно они только что заключили выгодную сделку — и, развернувшись, зашагал прочь, насвистывая под нос какой-то мотивчик. Яблоко он выбросил в снег у порога своей лавки, и оно осталось лежать там — ярко-красное, похожее на каплю крови. Кими еще несколько мгновений глядел ему вслед, а потом пересек площадь, провожаемый долгими, настороженными взглядами крестьян, что все еще толпились, не решаясь разойтись по домам. Механизм, запущенный Ландо, работал безотказно: страх, однажды поселившись в душах, уже не нуждался в подкормке — он рос сам, как сорняк, заглушая голос разума и додумывая факты. Охотник понимал: у него осталось не так много времени, прежде чем подозрения перерастут в месть. — Domnule vânător! — Резкий голос Зака вырвал Антонелли из мыслей. Мужчина стоял в стороне от толпы, у стены трактира, привалившись плечом к потемневшим от сырости бревнам, и энергично махал ему рукой, подзывая к себе. Он не стал тратить время на предисловия. — Ты охотник и ты знаешь, как ходит эта тварь. Найди ее. Найди и убей, пока она не перешла с овец на детей. Последние слова он выговорил медленно. Парень, стоя перед ним, чувствовал, как в его горле пересохло. Он смотрел в глаза мужчины — усталые, покрасневшие от бессонной ночи, но горящие решимостью — и видел в них отражение долга. Долга, что требовал от него убивать вампиров, не рассуждая, не колеблясь, не пытаясь понять, кто друг, а кто враг. — Я разберусь, — его собственный голос показался чужим — лишенным той уверенности, какую он так старательно хранил в себе первые дни. — Обещаю. — Смотри, парень. — Зак кивнул ему. — Ты здесь чужак, и я тебя не знаю. Но ты носишь оружие, и ты назвался охотником — а у нас за слова принято отвечать. — Он наклонился чуть ближе, и Антонелли почуял запах дешевого табака, исходивший от его дыхания. Запах этот напоминал ему тот смрад, в котором ему пришлось жить семь дней. — Я всю ночь не спал; сидел у дверей, слушал, как ветер подвывает в трубе, и думал: а что, ежели следующей будет моя Трейси? Или мой маленький внучок, что спит себе в люльке и даже не ведает, что в мире водятся такие твари? Я не хочу хоронить внука, vânător. Я уже хоронил сына. Хватит с меня. Так что найди ее и убей. — Я найду, — парень чувствовал себя так, будто смотрит в глаза собственной совести. Он не уберег скот, а что дальше? Что будет завтра? Кто умрет следующим? — Но мне нужно, чтобы вы тоже кое-что сделали: не ходите по одиночке в лес. Запирайте двери с закатом. И не поддавайтесь на провокации. — Он метнул короткий взгляд в ту сторону, где только что стоял торговец. — Это не повод рубить с плеча. — Ты про этого? — Мужчина проследил за его взглядом и нахмурился. Его седые брови сошлись на переносице. — Болтает много, это верно. Но он-то тут при чем? Он человек пришлый, как и ты. Какая ему выгода наговаривать на англичанина? — Этого я пока не знаю, — честно признался Кими. — Но собираюсь выяснить. «Если Расселл и есть вампир, — думал Антонелли, провожая взглядом Зака и бредя к дому старосты, — то почему он убил овец, а не детей? Почему говорит со мной, а не вгрызся в глотку? Почему предупредил об опасности, вместо того, чтоб заманить в ловушку? И отчего этот Ландо Норрис так упрямо силится выставить его виновным? Чего он добивается? Чтобы деревня сама, без его участия, сделала грязную работу? Или он просто выжидает какого-то сигнала, какого-то события — и использует англичанина как громоотвод, отводя подозрения от себя?