Там, где начинается лес

Ночь. 31 октября.

В предгорьях Карпат еще минуту назад небо отливало оранжевым — словно спелые апельсины на одном из рынков юго-восточной Азии. В один момент все затянуло чернотой, в которой тонули не только очертания крыш, но и всякая надежда разглядеть что-либо дальше вытянутой руки. Джордж стоял у окна. Стекла в раме дребезжали от сквозняка — обрывки старых газет, которыми он еще летом, в приступе хозяйственного рвения, залепил щели, за месяцы превратились в серую массу, размокшую от сырости. Чинить раму не имело смысла: следующей зимы он мог здесь и не встретить. В доме пахло пылью и металлическим запахом запекшейся крови, что въелся в кожу собственного тела, в ткань рубахи, в мех бекеши и, казалось, в каждую половицу. Содержимое желудка так и норовило выплеснуться кровавой жижей наружу, подкатывая к горлу при каждом вдохе, но вампир подавлял этот позыв усилием воли, закаленной за столетия полуголодной жизни. Еще вчера эта оленья кровь принесла ему сытость, позволившую на несколько часов забыть о вечном голоде, а сегодня она ощущалась тяжелым грузом. Вампиры не способны существовать без крови — это было так же очевидно, как и то, что солнце встает на востоке. Вот только человеческая кровь, как показывал горький опыт, усваивалась их организмами лучше всего. Звери давали лишь краткое насыщение, а птицы и вовсе не шли впрок. Расселл двинулся к двери. Он давно привык передвигаться в полной темноте, не задевая углов и не спотыкаясь о разбросанные вещи. В темноте мужчина ориентировался лучше, чем при свете, который, при всей своей «безобидности», всегда заставлял его щуриться. В сенях, на крюке, висела бекеша — подбитая мехом, который когда-то был волчьим, но теперь свалялся и поредел, проступая проплешинами. Он накинул ее на плечи, привычным движением запахнул полы и вышел из дома. Деревня, приютившаяся в низине, погрузилась в сон. В доме старосты, на чердаке под самой крышей, кто-то бодрствовал. Вампир знал, кто именно: тот самый мальчишка, который не ведал, что Джордж все же решил помочь ему и поэтому тайком пишет записки, похожие на любовные послания. Вокруг дома витал букет запахов: дешевое мыло, которым охотник пытался отстирать дорожную грязь; остатки табачного дыма, въевшегося в плащ еще с той поры, как он трясся в вагоне, зажатый меж крестьян и солдат; и тревога, читавшаяся на его лице невооруженным глазом. Она сквозила в каждом его движении, в том, как он то и дело потирал переносицу или запускал пальцы в кудрявые волосы. Мальчишка всегда думал о чем-то своем, личном, о какой-то застарелой боли. Вампир мог признать, что понимает этого юнца — понимает куда лучше, чем хотелось бы. Он двинулся в лес, оставляя за спиной покосившиеся избы с просевшими крышами, поросшими мхом. Крестьяне верили, что мох этот отводит нечистую силу, однако Джордж, проходя под ним каждую ночь, не чувствовал ровным счетом ничего — ни жжения, ни слабости. Под ногами хлюпала листва, влажная от недавнего дождя. Пусть из-за вампирской природы он и оставался легче, чем человек — кости у них, как рассказывал когда-то Марк, легче человеческих, — они не могли устоять перед шорохом листвы. Закон леса гласил, что ни одно живое существо, будь то мышь, лиса или упырь, не способно двигаться совершенно бесшумно. Лес жил своей ночной жизнью — той, что скрыта от очей смертных. Где-то справа, в гуще орешника, возилась землеройка в поисках личинок. Наверху, в дупле старого дуба, сова перебирала перья, то и дело глухо ухала, будто разговаривала сама с собой. Зато одинокая волчица, вой которой слышала вся деревня на протяжении последних дней, молчала. Возможно, она стала обедом для медведей, обитающих в этих чащах; а быть может, ее загрызли одичавшие собаки Маттиа. Поговаривали, что после кончины хозяина они начали бродить по окрестным холмам, наводя ужас на одиноких путников — тощие, с выпирающими ребрами и горящими глазами, сбившиеся в стаю, как гончие псы. Джордж шел к старому дубу — единственному месту в этих лесах, которое он мог бы назвать своим любимым. Дерево стояло на пересечении звериных троп, старинное и вросшее в землю настолько, что казалось не деревом, а частью местности. Кора его пестрила трещинами и наростами, а в развилке корней темнела лужа застоявшейся воды. Иногда вампир останавливался здесь во время ночных вылазок — не для того, чтобы молиться или предаваться размышлениям о грешной жизни, как могла бы подумать какая-нибудь девица из числа тех, что зачитывается романтическими очерками о вампирах, а просто перевести дух. Кроме того, неподалеку от дуба, к западу, простирался родник, бивший ключом даже в зимнюю стужу. Вампир, хоть и не нуждался в воде для питья, иногда опускал в нее ладони, чтобы ощутить прохладу и смыть с пальцев засохшую кровь. Сегодня у дуба он оказался не один. Макс Ферстаппен стоял, прислонившись левым плечом к стволу дуба. Его поза не выражала ровным счетом ничего — ни угрозы, ни настороженности, ни даже любопытства, столь естественного при встрече со старым знакомым, с которым не виделись более века. Расселл, по правде говоря, и сам не слишком-то жаждал этой встречи. Луна, круглая и бледная, как лик утопленника, показалась из-за туч и осветила поляну. В этом свете Джордж осмотрел Макса с головы до ног: за те десятилетия, что минули с их последней встречи — а случилась она, если память не подводила, в двадцать втором или третьем, — Ферстаппен не изменился ни на йоту. Та же грация хищника, те же резкие, будто вырубленные топором, черты лица: широкие скулы, обтянутые бледной, прозрачной кожей, под которой угадывались очертания костей. Он стоял здесь, потому что ему велели здесь находиться — просто приказ, переданный по цепочке. Таких повелений в Клане было предостаточно. — Макс, — произнес Джордж, подходя ближе к дубу, залитому лунным светом. Мужчина медленно, словно нехотя, повернул голову в сторону голоса. — Расселл, — отозвался он. Из его уст фамилия прозвучала сухо, как строка из богом забытой газеты, где имена жертв печатают мелким шрифтом, в самом низу полосы, среди объявлений о продаже скота и найме прислуги. Его глаза, светлые и холодные, как февральский лед, прошлись по фигуре Джорджа — от сапог до ворота. — Ты похудел. Козья кровь до добра не доводит. — Знаешь ли, в лесу большое разнообразие животных, — поправил его Расселл, и угол его рта едва заметно дернулся в подобии улыбки. — Здешние козы — кожа да кости. С них проку, что с репы. А ты, гляжу, человеческой кровью не брезгуешь. Ферстаппен, вместо ответа повернул голову в сторону родника — и лунный свет, скользнув по его лицу, выхватил из тени тонкий, давно зарубцевавшийся шрам, пересекавший левую скулу — от виска к самому углу рта. В отличие от ран, нанесенных железным ножом и затягивающихся на вампире за считаные часы, осина и серебро оставляют отметины, что не исчезают и за сотню лет. Они служат напоминанием о том, что даже бессмертные уязвимы перед лицом погибели. Главное знать, куда бить батожьем. — Кто тебя так? — спросил Джордж, глядя на шрам. Макс поднял руку и кончиками пальцев коснулся рубца. Жест вышел бережным, почти ласковым, словно он прикасался не к собственной щеке, а к дорогой вещице, выкупленной у старьевщика по цене золота. — Охотник, — произнес он как нечто само собой разумеющееся. Вампир всегда был таким: эмоций у него не больше, чем у рыбы, вытащенной из воды и брошенной на лед. — Лет двадцать тому назад, в Баварии. Названия уж и не припомню, извиняй. Мужик тот, знал толк: не из тех он был дураков, что верят, будто мы чеснока да соли страшимся. Он изучал нас, как естествоиспытатель. Выждал, когда я нагнулся над бабой — она уже почти не дышала, лишь тихо, жалобно постанывала от боли, как подстреленная косуля, — и всадил мне серебряный нож сюда. — Подушечка пальца вновь скользнула по бугристой коже. — Если б я замешкался на долю секунды, попало бы в глаз. А глаза, сам знаешь, серебра не прощают: он бы вытек, как содержимое разбитого яйца, и на его месте осталась бы только черная дыра до самой кости. Ферстаппен редко говорил о своих охотах — он вообще не видел в них предмета для разговора, считая это делом житейским, вроде дойки коровы. Однако этот случай, видать, зацепился за его память. И теперь, раз уж речь зашла, Макс, похоже, был не прочь выложить историю до конца. До самых кровавых подробностей. — И что ж? — спросил Джордж, когда вампир не продолжил свой рассказ. — Убил? Макс кивнул — медленно и лениво. Конечно же убил. Оставлять добычу в живых, по неписаным законам Клана, считалось грехом — не перед Богом, в которого из них давно никто не верил, а перед самим естеством вампира: начатое должно быть закончено, кровь должна быть выпита, а жизнь — оборвана. — Не сразу. Сперва я дал ему сбежать. Он истекал кровью — я зацепил его, пока выдирал из его рук нож, распорол ему бок от ребер до лядвеи, наискось, как брюхо свинье. Кровь хлынула с таким запахом, что рот мигом наполнился слюной, а он оставлял за собой целые лужи. Я шел следом всю ночь и слушал: как он хрипит, как спотыкается о корни, падает, матерясь по-немецки сквозь разбитые губы. Как потом встает, шатаясь и цепляясь за стволы окровавленными пальцами, и снова бежит, прижимая ладонь к ране. Кишки из него вываливались, а он запихивал их обратно своими грязными, короткими пальцами с обломанными ногтями. Он знал, что я иду. Знал, что не сбежать, что эта ночь станет последней и он подохнет в этом лесу. А все равно бежал, цеплялся за жизнь, думал небось, что ему Бог поможет… Красиво было. Джордж знал Макса довольно долго — дольше, чем хотелось бы помнить. Слово «красиво» в его устах означало не то же, что у Льюиса, который развел бы поэзию на полчаса, смакуя каждый вздох своей жертвы. Для Ферстаппена это было признанием чужой воли, отчаянной, почти звериной хватки за жизнь. Эти прямые, лишенные прикрас суждения делали его если не приятным, то, по крайней мере, занятным собеседником. — К утру мужик этот выдохся, — продолжил вампир. Теперь он звучал оживленно — сетовал о том, что ему по-настоящему нравится. — Свалился у ручья, прямо в грязь, лицом вниз, и больше не поднялся. Я подошел, сел рядом на корточки. Он лежал и смотрел куда-то в пустоту; я перевернул его носком сапога, заставил глядеть на меня. В конечном счете… я просто вырезал ему сердце. — Вампир выговорил это буднично, с той же интонацией, с какой говорят о разделке бычьей туши на бойне. — Я запустил руку под ребра, нащупал сердце, и вырвал его одним движением. Оно еще билось в моей ладони. Кровь была горячая, соленая, с привкусом страха и… облегчения. Да, облегчения. Видимо, бедняга был рад, что больше не нужно терпеть эту боль. Смирился. Макс замолчал на секунду, и его губы тронула улыбка — кривая, обнажившая кончики клыков. От этой улыбки у Джорджа по спине пробежал холодок. — А после я его выпотрошил, — добавил мужчина, вновь облокотившись рукой о кору дуба. — Так, как учил отец, когда мне было лет семь от роду: от горла до паха. Я взял его за волосы — они были жесткие, сальные — запрокинул ему голову и провел его же серебряным ножом по смуглой коже. Плоть разошлась, и наружу полезли внутренности. Запах стоял ужасный: кровь, дерьмо и желчь. Я отдал тело гончим — они, как и я, чуяли добычу и крутились поблизости. Когда я швырнул им останки, псы набросились с голодным рычанием, вмиг разрывая плоть на куски. Он на мгновение прикрыл глаза, завершая свой свирепый монолог: — А череп я сохранил. Выварил в котле, выбелил и оставил в особняке. Иногда, когда мне не спится, я гляжу на него и думаю: вот человек, который попытался прикончить вампира. И почти смог. Но «почти», как говорится, не считается. Джорджа не дернуло от ужаса: он слишком долго варился в этом кошмаре и слишком много видел, чтобы вздрагивать от рассказов о выпотрошенных охотниках, подобно впечатлительной барышне. Однако нечто в словах Макса неизменно задевало. Может, потому что отец всегда твердил ему слова шестой заповеди Закона Божия. А может, потому что он знал: любой из Клана — будь то Льюис, Нико или сам Вольфф — может точно так же выпотрошить и его. — Сохранил череп… — повторил он чужие слова. — На кой он тебе сдался? Макс дернул плечом. Его разбирала злость от необходимости объяснять очевидное, разжевывать то, что, по его мнению, и так ясно, как день, но мужчина все же ответил: — На память. Сказал же. — Вампир устремил взгляд куда-то в чащу, где ветер трепал голые ветви орешника. — И в напоминание. Даже лучшие из них — всего лишь смертные. Внезапно смертны, как поговаривал один мой знакомый писатель, которого я как-то прикончил в Альберобелло. Очень, знаешь ли, точно подметил. Они дохнут. Мы — нет. Джордж думал о том, как чудно устроена вампирская память. Они помнили каждую деталь — каждое лицо, мелькнувшее перед ними за столько лет; каждый глоток крови; каждую мелочь — но все воспоминания эти оставались… пустыми. Словно душа, если она и была когда-то у этих созданий, давно истлела, оставив лишь оболочку. — Ты говоришь так, будто это пустяк, — вымолвил Расселл. — Убить человека, выпотрошить его, как свинью, забрать его кости на сувенир. К тому же мы тоже дохнем, просто… — Реже, чем они, — оборвал его Макс. — Они — еда. Всегда ею были и будут. Ты просто запамятовал это за годы своего… образа жизни. За годы этого жалкого, постыдного существования на животной крови, от которой только брюхо пучит. Последнее слово он выплюнул с ощутимым отвращением, как косточку от маслины. Его губы, только что кривившиеся в улыбке, сжались в тонкую линию. — А вот люди не забывают о нас, — продолжил Ферстаппен. — Они боятся и ненавидят. И будь их воля — а воля их, поверь, велика — они перебили бы нас всех до единого. Тот охотник не колебался ни секунды, всаживая мне нож в лицо. Он метил в глазницу, хотел раздробить мозг, а потом пошел бы дальше искать следующего, и следующего, пока не вырезал бы весь мой Клан. Его череп у меня на полке — урок о том, что нельзя недооценивать добычу. Джордж ничего не ответил. Он видел перед собой не бездушного упыря, о коих говорят в здешней деревне, а… зеркало. В нем отражалось, кем он сам мог бы стать, если бы не сделал выбор много лет назад. Если бы не та девчонка — имя ее он запретил себе вспоминать — не ее глаза, полные ужаса и мольбы, не его собственная совесть. Вампир подолгу размышлял об этом и всякий раз приходил к выводу, что сделал правильный выбор. Макс уже повернулся, чтобы уйти в темноту, из которой явился, но Джордж, повинуясь внезапному порыву, окликнул его. — Постой, — Вопрос вертелся на языке с того дня, как он увидел мертвое тело. — Маттиа, пастух наш деревенский. Он погиб не так не так, как учит Вольфф: горло перерезано, туша брошена в овраг, кровь даже толком не выпита. Твоя работа? Макс медленно обернулся, и лунный свет снова лег на его лицо, выхватив из тени шрам — точно трещину на старом фаянсе. — Нет. То Олли постарался. — Олли? — переспросил Джордж. Имя показалось ему знакомым, но он не мог сразу вспомнить, откуда. — Оливер Берман? — Он самый, — подтвердил Ферстаппен. — Ты знаешь его? — Лично — нет, не доводилось встречаться. Фернандо как-то рассказывал, когда мы пересеклись. Макс кивнул. Алонсо относился к тем, кто стоял к Торгеру вполоборота: достаточно близко, чтобы его слова имели вес, и достаточно далеко, чтобы им не стоило доверять полностью. Знал он много — быть может, больше самого Вольффа, — и порой делился знанием, когда оно сулило выгоду. Пару десятков лет назад Фернандо поведал Джорджу о «неофите», которого лидер подобрал где-то в лондонских трущобах и тут же бросил, как сломанную игрушку. «Торгер считал, что и месяца не протянет, — бросил тогда испанец, отряхивая пыль с рукава. Он задержался в Бьертане лишь на час, чтобы напоить лошадей. Меньше всего он ожидал встретить здесь отступника, но, завидев знакомую фигуру, не удержался. Слова из его уст звучали с презрением, которое было свойственно всем приближенным в Клане. — Хилый, пугливый. Даже резать толком не умеет — брезгует. Ты видал такое? Упырь, что человечиной брезгует. Умора. А жизнь его до попадания в Клан… Хотя тебе-то что — у тебя теперь свои заботы. А-а, все-таки интересно? Ну, просто послушай… » — Этот Олли, что кровью брезгует, взял и перерезал глотку пастуху, а тушу свалил в овраг, как котомку на сено? Не похоже на брезгливость, — заметил Расселл. Тогда Джордж лишь пожал плечами и выбросил разговор из головы — своих забот хватало. — Он учится, — в голосе Макса прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Пастух стал его первой самостоятельной ловлей. Выследил, напал, отрезал голову — грубо, без красоты, но довел дело до конца. А потом… — Макс сделал паузу, вспоминая, как пришел проведать Бермана. — А потом он не смог выпить. Не оттого, что не хотел — мальчишка просто не умел. Ни Торгер, ни кто-либо из нас не научил его — думали, «сам справится». Юнец просто стоял над тушей, глядя, как кровь уходит в грязь, и не понимал, как примкнуть к жилке, чтоб кровь пошла в рот. Вот я и помог. — Ты его пожалел. — Джордж слушал, и в груди у него поднималась волна отвращения. Не к Олли — к системе, что его породила. Торгер слепил вампира и швырнул его в мир, как котенка в реку: выплывет — счастье, утонет — туда и дорога. И этот Берман, забытый всеми, презираемый даже собственным Кланом, пытался выжить единственным доступным ему способом. Его не научили даже пить. — Я его понимаю — это разное. — Ферстаппен помолчал, глядя куда-то вбок, в чащу. — Он смахивает на меня… давнего. Очень давнего. Когда меня только обратили и я еще не ведал, во что превратился — погиб от руки собственного отца, а через три дня восстал. Я боялся, что выйду негодным. Что он разочаруется и прикончит, как других неумех. Олли попытался, и это стоит хоть какого-то уважения. Он ж еще и хромает, — добавил Макс часом, — Я когда-то сломал ему ноги — а они срослись кое-как. Но выжил же. — Вольфф знает? Про пастуха. — Знает, — кивнул Макс. — И, кажется, доволен. Олли превзошел его ожидания. Торгер-то думал, мальчишка загнется в первую же седмицу. Он уже прикидывает, не взять ли неофита под крыло. Вылепить из него что-то путное. Они стояли так еще некоторое время — два древних упыря, повязанных общей кровью и общим творцом, но разведенных в разные стороны теми выборами, что каждый сделал за свой долгий, неловкий век. Ветер шевелил голые ветви деревьев, и с них срывались последние листья, кружась в лунном свете, словно письма. Джордж думал об охотнике, который сейчас, возможно, ворочался на своем жестком тюфяке и не ведал, что его судьбу уже обсудили здесь, в ночном лесу, двое тех, кого он поклялся истреблять. Макс, словно угадав его мысли, заговорил снова, и голос его на сей раз стал задумчивым: — Этот твой охотник… Я видел вас сегодня. — Ферстаппен прищурился, и лунный свет блеснул его глазах, будто в осколках битой бутылки у задней стены трактира. — Из него вышел бы хороший вампир. А коли не вампир… то хотя бы десерт. Кровь у него, поди, сладкая. Ежели б такую продавали в розлив, Нико бы на ней разорился. Для Джорджа этот мальчишка оставался никем. Случайный охотник, каких Гильдия рассылала десятками по таким деревенькам на верную погибель. Один из тех, чье имя сотрется из бумаг уже к следующей неделе, а тело — зароют где-нибудь под старой елью в неглубокой яме. Однако мысль о том, что кто-то — Макс, Льюис, или сам Вольфф — вопьется клыками в загорелую, еще по-юношески тонкую шею и вытянет из него жизнь, вызвала отвращение, смешанное с чем-то сродни… страху? Нет, глупости. Скорее, с собственническим нежеланием отдавать свое. — Его убивать нельзя… Пока что. Макс поднял бровь. На его лице отразилось искреннее, почти детское удивление — редкое зрелище. — Вот как? — протянул он. Расселл не услышал шагов — Макс передвигался бесшумно, как и все они, — но почувствовал вампира у себя за плечом. — И отчего ж? С каких это пор ты заступаешься за смертных, Расселл? Когда ты стал сентиментален? Или это твой… пост так повлиял на рассудок? — Если его прикончить сейчас, то Гильдия пришлет троих на его место, — ответил Джордж, не оборачиваясь, — и эти трое могут оказаться матерыми волками. Мне здесь еще зимовать, Макс, и я не хочу, чтобы эти леса наводнили охотники, которые и впрямь умеют убивать. Этот пока не опасен — пусть бродит и ищет того, кто убил пастуха. Рано или поздно он найдет — не Олли, так кого-то еще. А когда найдет… посмотрим, что из этого выйдет. — А может, — предположил мужчина, и голос его прозвучал теперь совсем близко, почти над ухом, — дело не в этом? Может, тебе всего лишь не нравится мысль, что кто-то другой его убьет? Джордж, вместо ответа, опустился на мокрую траву и прислонился спиной к шершавому стволу дуба. Пальцы его непроизвольно сжались в кулаки, ногти вдавились в ладони, оставляя полукруглые следы. Он вытянул ноги в сапогах и наконец поднял взгляд на Макса. — Ты придаешь этому слишком большое значение. Я знаю, что вы делаете, Макс. Знаю не хуже тебя. Мне не впервой. — Вампир задумался и перевел взгляд с собеседника на ежа, который полз мимо него. Если лесной обитатель выискивал в траве личинок, то мужчина просто отдыхал. — Ты не убьешь меня, и никто из тех, кого пришлет Вольфф, не убьет, покуда он сам того не пожелает. Вы сожжете деревню. Как всегда. И убьете этих людишек — всех, с кем я имел глупость пообщаться — перережете их одного за другим и будете повторять это снова и снова, пока я не сломаюсь и на коленях не вернусь в Вену. Или пока мне не надоест жить. Хотя… может, дело и не во мне вовсе. Впрочем, это уже не столь важно, верно? Макс смотрел на него сверху вниз и молчал. Он словно решал: стоит ли опуститься рядом, или так и остаться нависать над бывшим собратом, как живое воплощение совести. В конце концов вампир выбрал второе и остался стоять. — Джордж, неужели ты все еще считаешь, что у тебя есть выбор? — А у тебя он есть, Макс? — глухо отозвался Джордж. — Ты выполняешь приказы, убиваешь смертных, таскаешь их черепа… и говоришь мне о свободе. Ты такая же дрессированная ищейка, как и я. Просто тебе пока нравится вкус мяса с барского плеча При слове «ищейка» лицо Ферстаппена дрогнуло. Он шагнул вперед, и теперь носок его сапога почти касался бедра вампира. — Ищейка, — произнес он, словно пробуя слово на зуб. — Забавно слышать это от того, кто сам пляшет под дудку Торгера и каждый раз ищет новую лачугу, лишь бы не вернуться в родной дом. — Он замолчал, и в тишине этой было слышно, как шелестит сухой листвой ветер. — Зима длинная. Может, к весне поумнеешь. Макс резко развернулся, и пола его сюртука хлестнула Джорджа по плечу — не больно, правда ощутимо. Вампир двинулся в лес, не прощаясь. Тени сомкнулись за ним, и вскоре даже звук его шагов стих, растворившись в ночной тишине. Расселл остался сидеть под дубом один, чувствуя, как ночной холод пробрал и до него. Он разжал кулаки: на ладонях остались красные полумесяцы от ногтей. «Из него вышел бы хороший вампир…» Джордж невольно представил себе эту картину: охотник, поклявшийся истреблять нечисть, обращенный в упыря, примкнувший к Клану, начавший охоту на людей, которых когда-то клялся защищать, и пьющий их кровь с тем же будничным спокойствием, с каким пьют дети молоко. Это было бы… чудовищно. И в то же время ехидно и извращенно — вполне достойно для их Клана. Вампир тряхнул головой, прогоняя назойливые мысли. Нет. Этого не случится. Не потому, что мальчишка оказался ему дорог, — а потому, что он слишком хорошо знал, каково быть обращенным против собственной воли. Потерять себя, свою душу, свою человечность — все то, что делало тебя тобой. И он не желал этой участи никому. Даже врагу из мира смертных. Сидеть под дубом становилось холодно. Пронизывающий ветер напоминал о тех ночах, когда Расселл, скрючившись над стойкой в три погибели, в десятый раз проверял, ровно ли легли толстые нити на корешке старой инкунабулы.

***

Монца.

Маленькая итальянская деревушка, затерянная в предгорьях Альп, куда он забрел после долгих скитаний по северной Италии. Дело было, кажется, в сороковых годах семнадцатого столетия — точную дату он давно не помнил. Он поселился там под видом переплетчика книг — ремесло, коему выучился уже после бегства из Клана, когда нужно было на что-то жить и как-то объяснять своё затворничество. не раз спасало его: давало и кров, и пропитание, и, главное, оправдание его затворничеству. Кому какое дело до чудака, что целыми днями сидит в своей каморке и обтягивает кожей старые книги да чинит рассохшиеся переплеты? Деревушка была бедной — из тех, где крестьяне на Рождество режут единственного поросенка — да в живописности ей нельзя было отказать. Белесые домишки с красными черепичными крышами; узкие улочки, мощеные булыжником; маленькая церквушка с облупившейся фреской Мадонны над входом — от этой облезлой краски лик Богородицы казался усталым. Местные жители — крестьяне, ремесленники, несколько зажиточных торговцев вином и сыром — приняли его настороженно, но постепенно привыкли. Джордж чинил им книги: старые молитвенники с истрепанными страницами; потрепанные тома Данте, зачитанные до дыр, где строки о девятом круге ада кто-то подчеркнул сажей; даже несколько еретических трактатов, что ему приносили тайком, завернутых в грубую ткань. Он прожил там без малого три года — целая вечность по меркам жизни странника. Поначалу, вампир думал, что ему удалось сбежать. Что сможет осесть здесь надолго и купить свой собственный дом. А потом явился Льюис. Это стряслось летней ночью. Джордж проснулся от запаха дыма — не печного, не кострового, — а с тошнотворным привкусом жареного мяса. Смрадом горящей плоти, обуглившейся до костей. Расселл выбежал из своего домика, босой, в одной рубахе — и увидел, что деревня горит. Горели дома — сухое дерево вспыхивало, и крыши проваливались внутрь, выбрасывая в небо черные искры. Горела церковь — фреска Мадонны пузырилась, и краска стекала вниз, аки слезы. Горели виноградники на склонах, и виноградная лоза, объятая пламенем, походила на змею. Только криков людских не было. Все, кроме него, уже сгорели. Вампир бежал по деревне, и босые ступни оставляли следы в горячем пепле. Крестьянин — тот самый, что приносил ему козий сыр в благодарность за работу — валялся у порога дома, чье пламя было готово перекинуться на беднягу. Горло его раскурочили так, словно по нему прошлись тупой пилой; голова держалась на лоскуте кожи, и в разрыве белела трахея. Торговка, у которой он покупал нитки и кожу, висела, насаженная на кол, что вошел ей в солнечное сплетение. Остальные жители даже не успели покинуть своих домов и погребены под балками. И среди этого ада, на площади перед зданием, что когда-то именовалось церковью, стоял Льюис. Он облачился в черное пальто — словно явился не убить, а провести ночь с дамой при дворе. В правой руке он держал бокал с темной жидкостью — вино это было или кровь, с тридцати шагов не разобрать. Да и какая разница? — Джордж, — произнес он, заметив бывшего собрата, и его голос без труда перекрыл рев пламени и треск рушащихся стропил. — Ты заставил нас изрядно поискать. Эта деревушка… в ней было что-то особенное. Право, мне почти жаль. — Он сделал глоток из бокала, не сводя с Джорджа глаз. — Надеюсь, ты не слишком прикипел к этим людям. Мне было бы досадно, если б ты расстроился. Хотя… — он обвел бокалом окрестности, указывая на пепел вместо строений, — кажется, расстраиваться уже не о ком. Джордж не стал ему отвечать. Он стоял, вжав босые ступни в усыпанную пеплом землю — и чувствовал, как мир рушится на глазах. Он и помыслить не мог, что Клан не простит его побега. Вернее, понимал, что не простят, — однако гнал эту мысль от себя. — Что ж. — Хэмилтон вздохнул, — Торгер велел мне за шкирку притащить тебя в Вену. Но хочу ли я этого делать? После всего, что было меж нами… Нет, не хочу. — Он повертел бокал в пальцах, любуясь, как жидкость оставляет разводы на хрустале. — Так что послушай, Расселл: у тебя есть выбор. Либо ты сейчас направляешься со мной к нему, как подобает блудному сыну. Либо я скажу ему, что не нашел тебя, — а ты уйдешь из этой деревни и попытаешься жить как человек… Забавно, не правда ли? Услышав ответ — тот самый, какого он и ожидал, — Льюис растворился в дыму, оставив после себя лишь пепел. Пепел и запах горелого, что впитался в одежду и еще месяц преследовал вампира, сколько бы он ни пытался от него избавиться и отстирать. Джордж не остался на похороны. Хоронить оказалось некого и некому: уцелевших попросту не было. Он нигде и никогда не будет в безопасности. И никто из тех, кто окажется с ним рядом, — тоже. Стоило единожды нарушить устав Клана — и расплата настигнет везде…

***

Сильверстоун.

Постоялый двор на севере Англии, в графстве, куда он забрел несколько десятков лет спустя после Монцы, — уставший, обросший щетиной, в поношенном плаще и с саквояжем, в котором, кроме сменного белья да старого, потрепанного томика Мильтона, ничего не было. Он нанялся туда конюхом — работа грязная, тяжелая, но дающая крышу над головой и возможность не мозолить лишний раз глаза проезжим. Хозяин постоялого двора, мужчина лет пятидесяти, по фамилии Баттон, был рад нанять работника, что не требовал большого жалованья, не пил горькую и не шастал по девкам. Расселл, или, как он представился хозяину, «мистер Уильямс», чистил стойла: выгребал лопатой солому, смешанную с навозом, и таскал ее на тележке за задний двор; кормил лошадей, правил упряжь, смазывал колеса телег. Спал в каморке при конюшне, где пахло дешевым табаком, что курил второй конюх, парень по имени Карл. Постояльцы — купцы с баулами товаров, путешественники, случайные проезжие, что останавливались на ночь, дабы пропустить по кружке эля и познакомиться с пышногрудой красоткой, — не обращали на него ровным счетом никакого внимания, и это его радовало. Он прожил там четыре года. Четыре года, в течение которых ему мнилось, что в этой богом забытой дыре его не найдут. Жаль, что Клан отыскал его и там. На сей раз явился не Льюис, а Росберг. В Клане поговаривали, что эти двое походили на супружескую чету в разводе: жили под одной крышей, однако не разговаривали друг с другом. Вслух об этом, впрочем, распространяться никто не хотел — сие сродни тому, чтобы выпить собственную кровь. Бесполезно и себе дороже. Нико не стал устраивать поджог, о котором потом будут трубить все газетенки. Он действовал изощреннее, в своей излюбленной манере. Поутру хозяин постоялого двора, войдя в общую залу — просторную комнату с низким потолком и длинным столом, — обнаружил всех постояльцев, семерых человек, мертвыми. Они сидели за столом в тех же позах, в каких вечеряли накануне: один еще сжимал в окоченевшей руке кружку с недопитым элем; другой держал в руке салфетку, собираясь вытереть подбородок, — на салфетке темнели бурые пятна; третий застыл с открытым ртом. На шее у каждого — по две аккуратные ранки, но вокруг них кожа была не обескровленной, а синюшной: Нико, в отличие от Льюиса, действовал ради самого процесса и потому не заботился о том, чтобы оставить тела в первозданном обличии. У одного из купцов вырвали глаза — вместо них зияли два влажных, темных провала, и по щекам тянулись засохшие дорожки сукровицы. Пятый, самый молодой, лежал выпотрошенный, и внутренности его покоились на блюдце каждого. Подозрение, ясное дело, пало на молчаливого Уильямса. Того самого, что никогда не ел за общим столом, спал в конюшне, вел себя тихо и странно. Джорджу пришлось бежать, не дожидаясь, пока нагрянут местные констебли или, того хуже, Гильдия Охотников с обысками. За голову его даже назначили награду — три фунта золотом — однако никто его толком не искал, а вскоре и вовсе забыли. Мало ли бродяг мотается? Одним больше, одним меньше…

***

Спа.

Городок в бельгийских Арденнах, славящийся своими термальными источниками, куда съезжались богатеи со всей Европы — проходить профилактику от укусов упырей и флиртовать в тенистых аллеях меж аккуратно подстриженных кустов. Здесь, среди толпы аристократов, буржуа, ипохондриков и просто бездельников, прибывших на воды от скуки, он намеревался затеряться надолго. Снял комнату с окном, выходящим на глухую кирпичную стену соседнего дома, с обоями в блеклый, выцветший цветочек. Хозяйка, сухонькая вдова в чепце, брала плату помесячно и не задавала вопросов. Он гулял по аллеям, где шуршал под ногами мелкий привозной гравий; пил местную теплую воду из фарфоровой кружки с отбитым краем; коротал вечера в общей читальне, устроившись в плетеном кресле у окна. Он прожил там почти шесть лет. Рекордный срок, какого у него не случалось ни до, ни после. Но Клан, на сей раз решил устроить нечто особенное — резню, что вошла в историю как «Спаская гекатомба» о которой говорили по всей Европе годами. В одну из ночей, группа вампиров — Марк, Лэнс, Пьер и несколько молодых неофитов — ворвалась в пансион. Они прошли по всему зданию, от подвала, где хранились бочки с вином и уголь, до чердака, где ютилась прислуга. Убили всех, кто там находился. Стариков, приехавших лечиться; молодых женщин, искавших богатых женихов; мужиков, проигрывавших последние монеты в игорной яме; детей, коих родители взяли с собой на воды — то ли потому, что не с кем было оставить, то ли по собственной глупости. Слуг, поваров, горничных — всех, кто попался под руку. Расселл, заслышав первые крики — пронзительные, полные ужаса, — тотчас проснулся, вскочил с постели, попытался вмешаться. Однако его оглушили ударом в висок. Перед тем как провалиться в темноту, он успел увидеть лицо того, кто его ударил: Марк. — Ты можешь положить этому конец в любой миг, Джордж, — прошептал он, наклоняясь к уху вампира. — Просто вернись. Признай, что ошибался. Прими наш путь. И тогда никто более не пострадает из-за тебя. Слово «признай» пробило пелену боли — не просьба, не призыв, а требование выдать то, что он знал. И тот знал, что вампир знает, и оттого верил, будто вырванное под пыткой признание способно сойти за истину. Марк вздохнул, увидев, что тот не слышит его, поднялся и отряхнул колени от пыли. Кивнул своим и первым шагнул в ночь. Наутро выяснилось, что один человек все же уцелел. Это была старуха, которую держали в пансионе лишь из милости, — она спала в каморке под лестницей, скрючившись на узкой койке под грудой тряпья, заменявшего одеяло. Вампиры, проходя по пансиону, миновали ее дверь — то ли не заметили, то ли заметили, но оставили специально. Кому-то ведь надобно было рассказать миру о случившемся. Газеты, до того писавшие о пользе минеральных вод, говорили теперь о «необъяснимой трагедии», о «грабителях, которые не тронули ни один кошелек и ничего не украли», о «европейских последователях якобинцев», что занесли свой кровавый террор и в тихий Спа. Но никто — ни один смертный, ни один охотник — не догадался о том, что на самом деле стояло за этой бойней. Ритуал? Безумие? Месть? Ни одна из версий не была правдивой. Вампир ушел пешком через бор, не оглядываясь, и дал себе клятву — никогда больше не привязываться к месту. Жить отшельником, вдали от всех, и не давать Клану новых поводов. Клятву эту он, конечно, нарушил. Жить в полном одиночестве, без единой живой души рядом, оказалось невыносимо. Он пробовал — в пущах Финляндии, где снег лежал по пояс; в горах Шотландии, где ветер залетал в заброшенные хижины; на болотах Ирландии, где в камышах кричали лягушки. И всякий раз, промучившись год, другой, третий, возвращался к людям, как побитый пес.

***

Теперь здесь, в Бьертане, история повторялась снова. Джордж медленно, точно во сне, побрел обратно к деревне. Лес вокруг него понемногу менялся — где-то за вершинами, небо начало сереть, и первые робкие лучи поползли по земле. Он ускорил шаг, подняв воротник бекеши и пряча лицо в его мех. Свет не убивал его сразу — он был слишком стар и силен для того, чтобы рассыпаться прахом от утренней зари, — однако вытягивал силы, делал движения вялыми, а мысли туманными. Только если оставаться под прямыми лучами слишком долго, кожа начинала разрушаться — сперва трещины, потом она принималась шелушиться и слезать клочьями. Вампир проверял однажды — еще в молодости. Вытянул руку под полуденное солнце и смотрел, как кожа пузырится и под ней проступает мясо — сырое, отвратительно живое. Запах горелой плоти стоял такой, что его мутило еще неделю. Больше повторять этот опыт не хотелось. Деревня спала. Джордж остановился напротив дома старосты, сам не зная зачем. На том чердаке, где поселили охотника, горел свет — тусклый, колеблющийся огонек свечи. Охотник не спал. Сидел там, наверное, за своим столом и думал о чем-то своем. Вампир все еще чувствовал боль. Но она не походила на физическую — как от удара лопатой или шрама — и оттого казалась навязчивее. За этого охотника-мальчишку, который даже не подозревал, в какую игру его втянули. Глупость. Какая невероятная, непростительная глупость — беспокоиться о том, кто при первой же возможности, едва узнав твою истинную природу, не задумываясь вонзит кол в сердце! И все же Джордж беспокоился. Он не хотел, чтобы его новый знакомый погиб. По крайней мере, не так. Не как очередная жертва безнадежного бегства от Клана. Не как имя, что пополнит список синодика. Впервые за долгие годы Расселл признался себе в том, в чем боялся признаваться все эти десятилетия: он больше не один. Точнее, он больше не хочет быть один: ему нужен союзник. Не друг, не возлюбленный — эти понятия давно утратили для него смысл — а тот, кто сможет понять. Тот, кто не отшатнется, узнав правду. Две головы как-никак лучше одной. Так, кажется, говорят люди? И, глядя на тлеющие угли в очаге своего холодного дома, он думал о том, что этот охотник, сам того не ведая, уже держит в руках его судьбу. И от того, как он распорядится этой ношей, зависело все.