Глава 8: Непереносимость
18 апреля 2026 г., 13:41
Химера — организм, состоящий из генетически разнородных клеток. В медицинском смысле это состояние, при котором в одном теле сосуществуют две различные популяции клеток, происходящие от разных зигот.
Химера. Медицинская генетика
Из коматозного состояния Васю вывел Мартин, судорожно трясущий его за плечи. Когда он отключился? Он помнил кашель. Помнил полицейского, который смотрел в его глаза и верил каждому слову. Помнил напряжение, разливающееся по груди багровым жаром. Помнил свой смех — звонкий, заливистый, чужой. А потом — пустота. Как будто в его теле выключили рубильник. Один щелчок — и свет погас. И вот он среди белых больничных стен, лежит на койки смотрит на лицо женщины, чьего имени не знает, но оно кажется таким знакомым, таким родным… Мама? Нет. Это не его мать. Его мать пропала, когда ему было одинадцать. Он помнит её руки — тёплые, пахнущие выпечкой. Помнит её голос, который звал его по имени, когда он опаздывал из школы. А эта женщина… её волосы были светлыми, почти прозрачными. Тонкими, как паутина. Она стояла у окна, и свет проходил сквозь них, делая её похожей на акварельный рисунок, который вот-вот расплывется. Гувернантка? Нет, Вася точно помнил её — француженка с оливковой кожей и тёмными волосами, которая учила его спрягать глаголы и морщилась, когда он путал être и avoir. Эта женщина была другой. Она кого-то звала. Кого она звала? Имя вертелось на языке, знакомое до боли, до дрожи в пальцах, но он не мог его ухватить. Оно ускользало, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя только сосущую пустоту в груди. Мир обрушился на него с ледяной пощёчиной. Вася дёрнулся, захлёбываясь воздухом, который вдруг стал слишком плотным. Мартин стоял над ним с пустой кружкой в руке. Вода стекала по лицу Васи, по шее, за воротник футболки, и он не понимал, откуда она взялась, пока не увидел открытый кран на кухне. — WACH AUF, DU ARSCHLOCH! (ОЧНИСЬ, ПРИДУРОК!) – он облил его водой из-под крана — Что? — выдавил он. Голос был чужим, будто он не говорил несколько дней подряд. Сознание возвращалось кусками. Как будто он был в двух местах одновременно. Здесь — на кухонном полу, с мокрым лицом и бешено колотящимся сердцем. И там — в белой комнате, где женщина с прозрачными волосами звала кого-то по имени, которое он не мог вспомнить. — ТУТ… ТУТ! — Мартин дёргал его за рукав, тыча куда-то в сторону. Вася моргнул. Раз. Второй. Прошло около десяти секунд, прежде чем он понял, что вообще происходит. Лоус лежала на полу, свернувшись калачиком, её тело выгнуло дугой, пальцы вцепились в упаковку от йогурта с такой силой, что пластик трещал. Она дрожала — мелко, часто, как в лихорадке. Пот стекал по вискам, смешиваясь с чем-то чёрным, что выступило из пор, и оставлял на линолеуме тёмные разводы. Её живот урчал. Не так, как бывает, когда хочется есть, — это был звук, от которого у Васи свело зубы. Низкий, тягучий, будто внутри неё что-то скручивалось, переваривало само себя, и этот процесс был мучительным, долгим, бесконечным. Страж стоял на коленях рядом, пытаясь отнять упаковку. Его лицо было бледным, но он действовал осторожно — тянул, не дёргая, уговаривал, не повышая голоса. — Отдай. Мышка, отдай. Это сделано из коровьего молока. Ты не можешь это есть. Я найду тебе другое. Безлактозное. Или соевое. Только отдай. Лоус не слушала. Её глаза — оба, живой и мёртвый — смотрели в одну точку, и в этом взгляде не было ни осознанности, ни узнавания. Только одно: моё. Не отдам. Её пальцы с обломанными когтями вцепились в упаковку так, что, казалось, пластик врастёт в кожу. — Она… — Мартин смотрел на это с открытым ртом. — Она что, за йогурт готова убивать? — Не йогурт, — Страж наконец отпустил упаковку, поняв, что силой не возьмёшь. — Еда. Там их кормили раз в день. Пресной похлёбкой. Если не успевала — оставалась голодной. Если кто-то отнимал — оставалась голодной. Он замолчал, потому что не хотел спрашивать, где «там» и каких «их» кормили один раз в день. В его голосе, ровном и пустом, вдруг проступило что-то, от чего у Васи заныло под рёбрами. — Это не жадность. Это… выживание. Вася поднял глаза на Стража. Тот смотрел на Лоус. Он знал, что делать. Но не мог. — Энтони, — позвал Вася. Страж вздрогнул. Поднял глаза. — Поговори с ней. — Я пробовал. — Не как Страж. Как Тони. Страж замер. Его голова дёрнулась в тике — раз, другой. Потом он медленно, очень медленно, опустился на колени рядом с Лоус. Протянул руку, но не к упаковке. Он коснулся её плеча. Легко, как касаются раненого зверя, которого боишься спугнуть. — Мышка, — сказал он. И в этом голосе не было пустоты. В нём было что-то другое — то, что он прятал годами. То, что принадлежало не Стражу, а тому, кто когда-то приносил яблоки в ясли. Тому, кто сидел у стекла часами, записывая каждое её движение. Тому, кто разделил свою душу. — Тони здесь, — сказал он. — Мы здесь. Лоус дёрнулась. Её пальцы на упаковке чуть ослабли. Едва заметно. — Отпусти. Я не дам тебе голодать. Никогда больше. Она смотрела сквозь него. В её здоровом глазу пульсировала боль, страх, непонимание. Но в том, как её губы дрогнули, было что-то, что заставило Мартина затаить дыхание. — Обещаю, — сказал Энтони. — Тони обещает. Её пальцы разжались. Упаковка упала на пол с тихим, жалобным стуком. Лоус согнулась, прижала руки к животу, и из её горла вырвался звук — не рычание, не скулёж, а что-то среднее, то, что бывает, когда боль становится невыносимой, а сил терпеть больше нет. Энтони обхватил её, прижал к себе, и она не вырывалась. Только вцепилась в его куртку, вжалась лицом в грудь, и её плечи вздрагивали, но она не плакала. Она не умела плакать. — Лекарство — сказал Энтони, не поднимая головы. Вася уже бежал к аптечке, не чувствуя ни головокружения, ни чужого воспоминания, которое всё ещё пульсировало где-то на периферии сознания. Прошло пять минут. Затем ещё пять. Вася сидел на корточках, наблюдая за тем, как дыхание Лоус постепенно выравнивается, как её пальцы, всё ещё вцепившиеся в куртку Энтони, начинают разжиматься. Живот урчал, но уже не той страшной, скручивающей сереной, а просто — громко, по-человечески. Спазм отступил. Лоус лежала, прижавшись щекой к груди Стража, и её веки были тяжелы, полуприкрыты. Она не спала — просто позволила себе на секунду перестать быть настороже. Позволила себе быть слабой. Только на секунду. Энтони держал её, не двигаясь, и его пальцы — грубые, в шрамах — гладили её спутанные волосы, раз за разом, и в этом жесте не было ни неловкости, ни напряжения. Только то, что не умещается в слова. — Ей нельзя молоко, — сказал Страж. Тон был таким, будто он сообщал, что вода мокрая, а огонь горячий. Очевидность, не требующая доказательств. Мартин, сидевший на стуле и державшийся за поясницу, вскинул голову. — Спасибо, Шерлок! — огрызнулся он. — Сам бы не догадался! — Вы напоили её молоком, — голос Энтони не повышался, но в нём появилась ледяная нотка, которая заставляла людей на полигоне подчиняться без вопросов. — Она сама! — Мартин вскочил, и стул жалобно скрипнул, отъезжая назад. — Никто её не заставлял! Я вообще думал, что она меня убьёт, когда я на кухню зашёл! А она уже — хрясь! — прокусила бутылку и пьёт! Я ж не знал, что у неё непереносимость! Откуда мне было знать?! Он размахивал руками, и в этом жесте было что-то отчаянное, почти детское — обида на несправедливость мира, который снова и снова подкидывает ему задачи, к которым он не готов. Вася поднялся. Колени затекли, в висках всё ещё пульсировало чужое воспоминание, но он заставил себя встать ровно. — Мартин, — сказал он устало. — Заткнись. — Но я же… — Заткнись, — повторил Вася. — Никто тебя не винит. Мы не знали. Теперь знаем. Всё. Мартин открыл рот, закрыл, сел обратно на стул. Его лицо, только что красное от возмущения, вдруг побледнело. Он смотрел на Лоус — на её всё ещё бледное, мокрое от пота лицо, на её руки, обнимающие Энтони, на пустую упаковку из-под йогурта, валяющуюся на полу. — Она… — голос его сел. — Она сильно пострадает? — Нет, — ответил Вася. — Я дал ферменты. Спазм прошёл. Но ей нужно пить. Много. И не молоко. — А что вообще можно? Вася посмотрел на Энтони. Тот не поднимал головы, но его пальцы на секунду замерли в волосах Лоус. — Меньше, чем ты думаешь. — Энтони поднял глаза. В чёрных провалах не было ничего, кроме усталости. — Сколько их там было? — спросил он. Голос его был тихим, ровным, и это было страшнее крика. — Сколько этих… аллергенов? — Цитрусы. Салициловая кислота. Шерсть. — Он говорил медленно, будто вытаскивал список из памяти, где каждый пункт был отмечен чем-то, о чём он не хотел вспоминать. — Латекс. Некоторые антибиотики. Пыльцу. Коровье молоко. Сою — в больших количествах. Глютен — иногда. Искусственные подсластители. Красные красители. Консерванты с маркировкой Е… — Стоп, — Мартин поднял руку. — Это всё? — Это то, что я помню. — А что ты не помнишь? Энтони помолчал. Поднял на него глаза. Чёрные, пустые. — Всё остальное. Мартин подошёл к холодильнику, открыл его, вытащил всё, что там было — молоко, йогурты, сыр, колбасу, майонез, соусы в пакетиках. Сгрёб всё в один пакет. — Это всё нельзя? — Не стоит рисковать, — ответил Вася. Мартин завязал пакет, отставил в угол. — Она не знала, — сказал он. Не спросил — сказал. — Она не знала, что от молока ей плохо. Потому что ей никогда не давали выбора. Лоус открыла глаза. Здоровый глаз смотрел на Мартина, и в этом взгляде не было ни благодарности, ни прощения — только факт. Она видела его. Слышала. И, кажется, впервые за всё время, не искала в его словах подвоха. Её плечи мелко дрогнули. Сквозь разбитое окно тянуло ветром. Занавеска вздувалась парусом, и холодный воздух проходил по её спине, по мокрой от пота коже. Страж замер. Он смотрел на свои руки. На бледные, исчерченные шрамами пальцы, которые всё ещё лежали на её плечах. На лопатки, проступающие сквозь тонкую кожу. На спутанные волосы, прилипшие к шее. Она была без одежды. Он отдёрнул руки, как от огня. Резко, словно обжёгся. Отшатнулся, не глядя, и спина его ударилась о кухонный шкафчик. Голова дёрнулась в тике — раз, другой, третий. Он вцепился пальцами в край столешницы, чтобы не упасть, и смотрел куда-то в сторону, в пол, в стену — только не на неё. Вася не понял, почему Энтони отшатнулся. Секунда — он смотрел на его руки, которые мгновенье назад лежали на плечах Лоус, а теперь вцепились в столешницу. Ещё секунда — на лицо, которое стало белым, даже по его меркам. И только потом — на Лоус. На её обнажённую спину, на лопатки, проступающие сквозь кожу, на позвонки, которые можно было пересчитать, как чётки. — Одежду, — сказал Энтони. Голос его был ровным, но в этой ровности было что-то, от чего Вася вздрогнул. Не приказ. Мольба, завёрнутая в сталь. — Ей нужна одежда. Мартин, который всё ещё держался за поясницу, поднял голову. Посмотрел на Лоус. Потом на Энтони. Открыл рот, чтобы сказать что-то — может быть, «ты чего, она же и так…» — но увидел лицо Стража и закрыл рот. Вася уже шёл к шкафу. Не спрашивая, чьё это. Не думая, подойдёт ли. Просто открыл дверцу, вытащил первую попавшуюся футболку — свою, старую, мягкую от множества стирок, и спортивные штаны на резинке. Они будут велики. Но сейчас это не важно. Важно, что она будет не голой. Он протянул одежду Энтони. Тот не взял. — Сам, — сказал Энтони, и голос его дрогнул. — Я не могу. Вася посмотрел на него. На руки, которые всё ещё сжимали край столешницы. На лицо, которое стало пепельным. На чёрные глаза, которые смотрели куда-то в стену, только не на Лоус. — Мартин, — позвал Вася. Тот понял без слов. Подошёл, взял одежду, опустился на корточки рядом с Лоус. Она лежала, прижавшись щекой к холодному полу, и её дыхание было ровным, но она не спала. Здоровый глаз следил за Мартином, когда тот осторожно натягивал футболку через голову, просовывал её руки в рукава. Она не сопротивлялась. Только когда ткань коснулась спины, чуть выгнулась, помогая. Штаны надевать было сложнее — хвост вертелся против её воли, никак не мог найти нужное положение. Топорщился, выдавая напряжение, которое она не умела скрывать, даже когда очень старалась. Она дёргала им, прижимала, пыталась запихнуть в штанину, но тот выскальзывал, бился о бедро, будто жил собственной жизнью. Тюремная одежда была с прорезью — специально, чтобы такие, как она, не тратили время на эту возню. Здесь прорези не было. Когда всё было кончено, Лоус осталась сидеть на полу, глядя на свои руки, которые теперь исчезали в длинных рукавах. Ткань была мягкой, чужой, пахла чужим домом. — Тепло, — сказала она. — Это футболка, — ответил Мартин. — Они греют. Она кивнула, будто это было самым важным открытием в её жизни. Вася стоял у стены, смотрел на Энтони. Тот всё ещё не двигался. Только пальцы на столешнице чуть расслабились. — Ты как? — спросил Вася. — Нормально, — ответил Энтони. Автоматически. Вася перевёл дыхание. Хотел сказать что-то — может быть, «всё хорошо — но взгляд его упал на шею Лоус. Футболка была широкой, с большим вырезом, и ошейник, который он видел в гараже, в полумраке, сейчас был виден отчётливо. Кожаный, с металлическими вставками. И зелёный диод. Он мигал. Вася замер. Присмотрелся. Диод мигал не хаотично — в нём был ритм. Длинный, короткий, короткий, длинный. Пауза. Длинный, короткий, короткий, длинный. Снова пауза. Как пульс. Как сигнал. — Энтони, — сказал Вася. Голос сел. — Посмотри. Энтони поднял голову. Проследил за взглядом Васи. И замер. — Он мигал, когда ты привёз её? — спросил он. — Да, — ответил Вася. — В гараже. Я подумал, что показалось. — Не показалось, — сказал Энтони. Он шагнул к Лоус. Медленно, осторожно. Опустился на корточки, не касаясь. — Ошейник, — сказал он задумчиво. — Я всё думал… Это же не просто кусок кожи с электроникой. Это отдельный орган. — В смысле — орган? Он же железный. — Мартин, развалившийся на стуле, посмотрел на него как на местного сумасшедшего. — Не совсем. — Энтони осторожно протянул руку, но не касаясь. — Здесь — био-инженерия. Магия и технологии сплелись так, что это стало частью её тела. Нервы, сосуды… он сросся с ней. Вот здесь, — он указал на утолщение сбоку, где ошейник был массивнее, — вся электроника. Приёмник, передатчик, батарея. А здесь… — его палец скользнул к другому участку, и в ту же секунду разряд тока ударил ему в пальцы. Энтони отдёрнул руку, выругавшись сквозь зубы. — Защитный механизм, — подал голос Вася, облокотившись на холодильник — Меня тоже ударило, когда я в первый раз коснулся. Срабатывает на прикосновение. — Или на глупость, — хмыкнул Мартин. Энтони потряс кистью, разгоняя кровь. Лоус покосилась на него, но ничего не сказала — только ухо чуть дёрнулось. — Мы можем попытаться его отключить, — продолжил Вася, глядя на мерно мигающий диод. — Смотрите, он пульсирует не хаотично. Это передача данных. Код, координаты, может, даже биометрия. Кто-то сейчас точно знает, где мы. Энтони замер. Его лицо, освещённое пламенем, стало жёстче. — Они знают где она… Знают где я. —в голосе мелькнула знакомая ледяная нотка. — Ты и так довольно заметный тип, — фыркнул Мартин. — Два метра росту, рыжий, как пожар, и с чёрными глазами, от которых люди в обморок падают. Тебя и без маячка найдут, просто спросив у первой встречной бабушки: «Не пробегал тут псих с винтовкой?» Вася хмыкнул, но быстро вернулся к делу: — Если сигнал идёт, значит, у нас совсем мало времени. Надо что-то решать с ошейником. Лоус, вдруг поднялась, футболка оголила ключицу, но она даже не заметила Движение вышло плавным, как у зверя, решившего, что прятаться больше не нужно. Все взгляды скрестились на ней Она стояла босая на холодном полу, её мокрая чёлка прилипла ко лбу, закрывая часть мёртвой половины лица. Медленно, с какой-то торжественной медлительностью, она подняла руку и указала на свой ошейник. Потом провела ребром ладони по горлу — жест, не оставляющий сомнений. Затем закрыла глаза, высунула язык и изобразила мёртвую — запрокинув голову и обмякнув всем телом, как тряпичная кукла. Мартин сглотнул так громко, что в тишине это прозвучало почти как удар. — Она что... показывает, как снять ошейник? — Она показывает, что ошейник снимается только с головой, — тихо сказал Энтони, голос был ровным — Я знаю. Вася переглянулся с Мартином. В этом взгляде было всё: многолетняя привычка понимать друг друга без слов, усталость, страх и странное, почти абсурдное осознание того, что они в это вляпались по самые уши. Энтони снова потянулся к ошейнику, на этот осторожнее, избегая опасных мест. Провёл пальцами по гладкой поверхности, будто пытался нащупать слабину. — Если это орган, — заговорил он медленно, — значит, его можно… обмануть. Или перепрограммировать. Но для этого нужно знать код доступа. Или того, кто его надел. — Это кого? – спросил Мартин. — Квентин. — Энтони говорил отстранённо, будто читал чужую историю. — Тот, кто сделал это с ней. И со мной. Он придёт за мной… И за ней тоже. У него с ней свои счёты. Лоус ничего не сказала. Только оскалилась — медленно, хищно, обнажив острые, нечеловеческие зубы. В её здоровом глазе вспыхнуло что-то древнее, звериное, не знающее ни пощады, ни сомнений. — Да уж, — пробормотал Мартин, глядя на неё с новой, уважительной опаской. — Судя по этому оскалу, счета у них серьёзные. — Она откусила ему два пальца, — сказал Энтони. Тишина повисла в воздухе плотным одеялом. — Когда ей было восемь. — Ich glaub, mein Schwein pfeift…. (Я думаю, моя свинья свистит/Я в ахуе.) — Мартин откинулся на спинку стула сжимая виски руками. Его глаза стали круглыми, как у совы. — Так…— Вася опустился на кухонный гарнитур — Дайте мне пять минут… Ещё раз, резюмируя все события этого безумного утра…. — Ты, — он ткнул в Энтони, — какой-то... блядь... маг? Который, — он развёл руками, пытаясь изобразить в воздухе форму шара, — разделил свою душу на две, блядь, половины, одна из которых теперь живёт во мне? Блядь?! «Блядь» у него звучало вместо запятой, точки и вообще любого знака препинания. Мартин, хмыкнул и зачем-то кивнул, будто услышал нечто вполне логичное. — Во-первых, я алхимик, — начал Энтони. Он прислонился плечом к косяку, голова методично дергалась. Раз в 5 секунд, Вася считал. Он посмотрел на Энтони из-под лобья. Взгляд был тяжёлым, мутным после нескольких часов без сознания, но в нём читалось одно: ему было глубоко плевать на профессиональную принадлежность. — Во-вторых... — Энтони поймал его взгляд отреагировав очередным тиком. — Он в кристалле. А кристалл, в тебе. — Значит… Задача ясна… Достать из меня эту штуку! — голос Васи повысился на две актавы, и он сам не понял, отчего вдруг заговорил так громко. Может быть, оттого, что в груди, там, где пульсировал кристалл, снова разливалось то самое липкое, тошнотворное тепло. А может, потому, что белая комната с женщиной у окна всё ещё стояла перед глазами, стирая грань между «здесь» и «там». — Это не «штука», — сказал Энтони, и в его голосе, ровном и пустом, вдруг проступило что-то, от чего Мартин, который уже открыл рот, чтобы что-то вставить, передумал. — Это часть моей души. Можно хоть немного уважения? — Уважения? — переспросил он. Голос его сел. — Ты хочешь, чтобы я относился с уважением к… к тому, что вырвал из себя и запихнул в камень, который потом врос в мою грудную клетку? — Я не запихивал, — сказал Энтони. — Я отделил. А то, как он у тебя оказался это ты мне должен рассказать. Вася стоял, прижимая руку к груди, туда, где пульсировал кристалл, и чувствовал, как этот пульс — ровный, спокойный — вдруг стал его собственным. Или всегда был? — Ладно, — сказал он наконец. — Допустим. Это… часть тебя… Но это не отменяет того, что нам нужно её оттуда достать. — Не отменяет, — согласился Энтони. — Тогда как? — Я не знаю. — ТЫ SCHEIßE (БЛЯДЬ) ИЗДЕВАЕШЬСЯ?! — Мартин вскочил, едва не опрокинув стул. — Ты сделал эту хрень, и ты не знаешь, как её обратно забрать?! — Её сделал не я, — Энтони кивнул на Васю, и в этом жесте было что-то отстранённое, будто он говорил о погоде. — Мы. — Но это… одно и то же, нет? — Вася поднял на него глаза. — Вы же… — Мы двое, — перебил Энтони. — И он сейчас там, где ты. Вася хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что в груди, там, где пульсировал кристалл, вдруг стало теплее. И ему показалось — или он действительно услышал? — что кто-то, очень далёкий и очень близкий одновременно, сказал: «Он прав». Мартин обвёл всех взглядом, открыл рот, закрыл. Потом медленно сел обратно на стул. — Значит, — сказал он, — у нас тут существо из другого мира, у которого на шее бомба с маячком, передающим наши координаты. Попуткой заскочил — псих с винтовкой, которого разыскивает половина спецслужб. А главный пассажир — хирург без лицензии, в котором живёт половина души этого психа. Я ничего не упустил? — Ты забыл про себя, — сказал Вася. — Я не забыл, — ответил Мартин. — Я — нелегал, под угрозой депортации сопровождающий врача. Все, приехали — наша остановка — психдиспансер. TSCHÜSS, TSCHÜSS! (ПОКА, ПОКА!) Мы не можем в город. Мы вообще никуда не можем, потому что у неё на шее маячок, который светит ярче новогодней ёлки! Он ткнул пальцем в ошейник Лоус. Зелёный диод пульсировал всё так же ровно, спокойно, будто насмехался над ними. — Ты сказал, это передача данных, — Мартин повернулся к Энтони. — Кому? Этому Квентину? — Не обязательно, — ответил Энтони. — Система построена так, что сигнал идёт на центральный сервер. Квентин получает доступ через свой терминал. Но сам сигнал — это просто… координаты. Состояние носителя. Биометрия. — Значит, — сказал он медленно, — сначала ошейник. Потом — всё остальное. — Что значит — сначала ошейник? — спросил Мартин. — Это значит, что мы не можем никуда двигаться, пока он передаёт сигнал. Не можем искать врачей, не можем найти безопасное место, не можем даже выехать на трассу, потому что нас найдут раньше, чем мы доедем до следующего города. — И что ты предлагаешь? Снять его? — Не снять, — сказал Вася. — Отключить. Заблокировать сигнал. Сделать так, чтобы они не знали, где мы. — И как мы это сделаем? — спросил Мартин. — Ты — врач, я — механик, он — алхимик. Мы не хакеры. — Для этого не нужно быть хакером, — сказал Энтони. — Нужно знать, как устроена система. А я знаю. Он подошёл к Лоус, опустился на корточки. Она смотрела на него, не отводя взгляда. Диод на ошейнике мигал, отбрасывая зелёные блики на её бледную кожу. — Я могу попытаться заблокировать передатчик, — сказал он. — Не отключить ошейник, не снять его. Просто… сделать так, чтобы он перестал передавать сигнал. На время. — На какое? — спросил Вася. — Не знаю. Может быть, на день. Может быть, на неделю. Это зависит от того, насколько глубоко он интегрирован. Но если получится, у нас будет время. Мне нужно кое-что… Я скажу, где, но это не близко. — Может ты скажешь — что тебе нужно, для начала? — перебил Вася. — Не сейчас… — Отлично, просто замечательно, блядь! — Мартин сжимал свою крашеную чёлку, ещё немного — и он вырвет у себя клок волос. — У нас тут ещё какие-то, блять, тайны! SCHEIßE! (Блядь!) Он вскочил, опрокинув стул, и заметался по кухне, как зверь в клетке. — Мы тут, блядь, выживаем, она, — он ткнул пальцем в Лоус, — едва не сдохла от йогурта, у него, — палец переметнулся на Энтони, — голова дёргается, у тебя, — на Васю, — в груди камень светится! И ты, блядь, ещё темнишь?! — Мартин, — начал Вася. — Нет! — Мартин развернулся к Энтони. — Ты сказал — нужно кое-что. Что? Где? Как далеко? И когда ты собирался нам это сказать? Когда за нами придут? Когда она снова начнёт корчиться от боли? Когда у Васи в груди рванёт? Когда я… Голос его сорвался. Он замер, тяжело дыша, и вдруг его лицо, только что красное от ярости, стало белым. Он смотрел на Энтони, и в глазах его не было злости — был страх. Который он так тщательно прятал за громкостью и матом. — Ты сказал, что знаешь, как устроена система, — сказал он тише. — Значит, знаешь, что нам нужно. И знаешь, что у нас нет времени на тайны. Так говори. Сейчас. Пока мы ещё можем что-то сделать. Энтони смотрел на него. Голова дёрнулась в тике — раз, другой. Он медленно выпрямился во весь свой рост, и в этой фигуре, в этом молчании было что-то, от чего Мартин невольно сделал шаг назад. — Реактивы, — сказал Энтони. — Специальные. Их нет в аптечке. Их нет в городе. — Где? — спросил Вася. — На кладбище. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Мартин перестал дышать. Лоус, сидевшая на полу, подняла голову, и её уши напряглись. — На кладбище? — переспросил Мартин. — Ты закопал их на кладбище? — В могиле, — сказал Энтони. — В той, где я похоронен по документам. Мартин открыл рот, закрыл. Потом медленно опустился на стул, который Вася успел поднять. — Ты хочешь сказать, — произнёс он, чеканя каждое слово, — что нам нужно ехать на кладбище, раскапывать твою могилу, доставать оттуда какие-то реактивы, чтобы потом ты мог попытаться заблокировать ошейник, который, если не сработает, всё равно нас выдаст? — Да, — сказал Энтони. — И ты называешь это «не близко»? — Это в другом штате. Мартин закрыл лицо руками. Посидел так секунду, потом поднял голову. — А далеко ли от того места, где нас ищут? Энтони покачал головой. — Не знаю. Я не знаю, где они сейчас. Но если сигнал идёт, они знают, где мы были. И где мы есть. — Значит, времени у нас в обрез, — сказал Вася. — В обрез, — согласился Энтони. — Тогда чего мы ждём? — Мартин поднялся со стула — Собирайтесь. Я поведу. — Он развернулся и вышел в гараж. Вася переглянулся с Энтони. Тот кивнул в сторону винтовки и рюкзака, стоявших в прихожей в углу. — У меня все с собой. Из гаража донёсся звук открываемой дверцы, потом — возня, глухой удар, сдавленное ругательство. Вася уже открывал рот, чтобы спросить, не нужна ли помощь, но Мартин опередил: — Эй! — его голос звучал приглушённо, сквозь шум открытого капота. — А номера? Снимать будем или так поедем? Вася перехватил взгляд Энтони. Тот смотрел на него, и в чёрных глазах, обычно пустых, мелькнуло что-то, отдалённо похожее на согласие. — Снимай! — крикнул Вася в сторону гаража. — Быстро! Лязгнул ключ, хлопнула дверца. Мартин выругался ещё раз, потом затих. Через минуту он выкатился из гаража, и в руке его блестели две металлические пластины с выбитыми цифрами.
