Интерлюдия: Взрыв
18 апреля 2026 г., 13:41
«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».
Фридрих Ницше
Все эквалы знали: никто и никогда не возвращается с «Эфериуса». Живым. Но в ту ночь — с 10 на 11 июня — что-то изменилось. Партию, которую забрали той ночью, вернули. Всю. Не досчитались нескольких голов. Позже их нашли за стенами комплекса — уже мёртвыми. Кого-то съели звери, кто-то умер от голода. И только одна выжила. Она. Им предстояло принять участие в вольерной охоте через три дня. Навсегда там и остаться. Или, если охотник окажется благосклонным, забрать подстреленную зверушку и выходить её. Кто во что горазд. Но всё пошло не по плану. Выброс. Этот чёртов магический выброс — то, чего ждал Чиди с того самого момента, как появился на пороге дома Сэнворов. Он предзнаменовал нечто большее, чем просто создание артефакта с неизученной силой. То, что кропотливо создавалось сначала им, а потом его внуком Квентином все эти долгие годы. Оружие, которое не убивает тело. Оно убивает волю. Было рождено во вторник 11 июня 2024 в 01:18 среди вольерной грязи. 17 лет назад. 2007 год. Кажется, с того момента прошла целая жизнь. Энтони — маленькое солнышко под крылом матери. Единственная радость, оставшаяся после недавно почившего мужа. Их дом всегда пах шарлоткой и в этом запахе было что-то уютное, почти забытое для Чиди, который последние годы проводил больше на полигонах, чем в гостиных. Чиди устало опустился в кресло. Кожаное, старое, скрипнуло под его весом. Он потёр переносицу, снимая очки, и только тогда позволил себе выдохнуть. — Профессор Узочи, — начала Феомаха, но он перебил её мягким жестом. — Чиди, не нужно формальностей. Мы не в академии. Она кивнула, поправила скатерть на столе. Движения её были плавными, но в них чувствовалась та особенная напряжённость человека, который слишком долго ждал и боится спугнуть удачу. — Чиди... Чай, кофе? — Воды, будьте так любезны. Моё сердце не выдержит кофеина. И это была правда. В его возрасте стоило опасаться любых бодрящих напитков. Тем более сегодня, когда он оказался на другом конце света, в чужом городе, чужой стране — по звонку женщины, которую не видел больше года, с того самого дня, как погиб Арис Сэнвор. А в соседней комнате, за приоткрытой дверью, кто-то топотал босыми ногами по паркету, и этот звук был слишком лёгким, слишком нетерпеливым для обычного ребёнка. Мать поставила перед ним стакан с водой. Лёд звякнул о стекло. — Итак, Антоний — Чиди повернулся к мальчику. — ТОНИ! — перебил его тот. Энтони стоял у порога, вцепившись пальцами в косяк. Ему было десять лет — в этом возрасте все дети кажутся одинаково маленькими, особенно когда смотрят на тебя снизу вверх, разинув рот. Рыжие волосы торчали в разные стороны, делая его похожим на одуванчик. Переднего зуба не хватало — выбил то ли в драке с соседскими мальчиками, то ли неудачно слез с качелей; мальчик так и не признался, что случилось на самом деле, но отсутствие зуба придавало его лицу трогательную, почти комичную серьёзность. — Тони, — лицо Чиди тронула тень улыбки — Что же ты такого хотел показать старику? — Фокус! — выпалил он. «С» выходило с присвистом, и это было так по-детски, что Чиди улыбнулся шире. — Что ж, показывай. Энтони шагнул вперёд, протягивая колоду карт. Руки у него были тонкие, с длинными пальцами — не по возрасту взрослые. Карты в его ладонях смотрелись чужеродно, как инструмент хирурга в руках ребёнка. — Выберите одну. Любую! — он намеренно выделил последнее слово. Глаза его горели. Чиди взглянул на карты, потом в глаза мальчика. Зелёные. Чистые. Ещё без черноты. И всё же он знал этот взгляд. Знал его по себе, по делу своей жизни, по тем годам, что провёл в поисках того, что невозможно объяснить. Он выбрал карту. Не глядя. Наугад. Или не наугад? — Я сделал выбор, — сказал Чиди. — В чём фокус? — Дама пик! — выкрикнул Энтони, подпрыгивая на месте. Радость распирала его, и он не мог — не хотел — её сдерживать. — Я сам вам сказал выбрать эту карту! А вы даже не поняли! Круто, да?! Он повернулся к матери, ища подтверждения, и та кивнула, прикусив губу. В её глазах стояли слёзы. Не от счастья — от страха. Чиди медленно положил карту на стол. Дама пик смотрела на него чёрными глазами, и в этом взгляде было что-то пророческое. Он знал, что должен сказать что-то правильное, что-то обнадёживающее. Но слова застревали в горле. Мать шагнула ближе, положила руку на спинку кресла. Пальцы её дрожали. — Чиди, — голос её был тихим, почти шёпотом, чтобы мальчик не слышал. — Это оно? Он помолчал. Посмотрел на карту. На мальчика, который уже возился с колодой, пытаясь повторить фокус. На руки матери, сжавшиеся в замок. — Да, — сказал он. — Это оно. Он не добавил того, что думал на самом деле. Что это не просто дар. Что это — печать. Что мальчик с зелёными глазами никогда не будет счастлив, потому что счастье — это то, что забирают первым. Но мать, кажется, и так знала. Потому что слёзы, которые она сдерживала, всё-таки скатились по её щекам, и она отвернулась к окну, за которым угасал летний день. А Энтони — маленькое солнышко, одуванчик, мальчик, который не знал, что сегодня его жизнь разделилась на «до» и «после», — уже тащил стул, чтобы забраться повыше и показать фокус ещё раз. Чиди взял стакан с водой. Лёд почти растаял. Он выпил залпом, чувствуя, как холод опускается в грудь, туда, где сердце уже начинало ныть от предчувствия. — Сыграем ещё? — спросил Энтони, свешиваясь со стула. Чиди посмотрел на него. На этот раз он выбрал карту сам. Туз пик. — Да, — сказал он. — Сыграем. А где-то за горизонтом Амани Узочи только что подписал кровный контракт с перспективным контрагентом, и в качестве закрепления успешной сделки преподнёс подарок, от которого Павел не мог отказаться. Двухмесячного детеныша эквала. Одну из двух сестёр, родившихся в апреле. 9 лет назад. 2015 год. Энтони уже не был маленьким солнышком, которое прыгало по дому, сверкая выпавшим зубом. В свои девятнадцать он превратился в нечто иное — поджарый, молчаливый, с глазами глубокого зелёного цвета, в которых больше не было той детской беззаботности. Он научился держать спину прямо, говорить коротко и смотреть так, что собеседник начинал сомневаться, кто здесь старший. Но здесь, в Академии, в кабинете профессора, пахнущем старыми книгами и табаком, он снова становился тем мальчиком, которого Чиди впервые увидел в гостиной Сэнворов восемь лет назад. Только теперь он не прыгал на стуле, а стоял навытяжку, как перед экзаменом, которого боялся больше всего на свете. Чиди устало опустился в кресло. Кожаное, старое, скрипнуло под его весом — знакомый звук, который сопровождал все важные разговоры последних десятилетий. Девяносто три года — это возраст, когда каждое движение напоминает о себе, а мысли текут медленнее, чем хотелось бы. Но глаза у старика оставались острыми, и сейчас они внимательно изучали фигуру молодого человека напротив. — Итак, Антоний — Чиди взглянул на него из-под кустистых бровей. — Что же ты такого хотел показать старику? Энтони стоял напротив, и выражение его лица было тем, которое Чиди изучил слишком хорошо за эти годы. Спокойствие, за которым — буря. Уверенность, за которой — сомнение. И где-то глубоко — то самое, что Чиди искал и боялся найти. — Выбери карту, — сказал Энтони. — У тебя нет карт. — Выбери мысленно. Чиди посмотрел в его глаза. Он знал, что должен выбрать что-то. Туз пик. Дама червей. Валет треф. В голове проносились образы, он пытался сбить собственный ритм, увести мысли в сторону, спрятать выбор глубоко, где никто не найдёт. — Я сделал выбор, — сказал Чиди. Энтони не шевельнулся. Не закрыл глаза. Не напрягся. Просто стоял и смотрел. А потом, через секунду, через вечность, его губы дрогнули. — Семёрка бубей, — сказал он тихо. — Ты выбрал семёрку бубей. Чиди замер. Он действительно выбрал её. Среди всех карт, среди всех образов, которые он пытался навесить как приманку, он выбрал именно ту, о которой подумал первым, прежде чем начать прятаться. Он смотрел на Энтони, и в голове его звучал только один вопрос: «Как далеко это зайдёт?» — Хорошо… — сказал он вслух. В его голосе не было одобрения. Только тяжёлая, горькая уверенность. — Экзамены через три месяца. Ты готов? — Так точно. Мои оценки… — Я видел твой табель — перебил Чиди. — Лучший ученик последнего десятилетия. Ты молодец. Он помолчал. Потому что следующее, что он собирался сказать, не имело ничего общего с табелями и экзаменами. Оно имело отношение к планам, которые он вынашивал годами. К тому, ради чего он учил Энтони все эти годы. — Я кое-что приготовил для тебя. Чиди потянулся к дипломату. Движение далось ему с трудом — артрит напомнил о себе ноющей болью в запястье. Он достал глянцевую брошюру, положил на стол, придержал ладонью, не отпуская. «Холдинг «Узочи Груп» рад приветствовать юные дарования!» На обложке улыбались люди в белых халатах, стоящие на фоне стерильных лабораторий. Внизу мелким шрифтом: «Мы создаём будущее». Энтони взял брошюру. Пролистал. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Чиди видел, как напряглись его пальцы, сжимающие глянцевую бумагу. — Добро пожаловать в семью, сынок. А где-то за горизонтом вторая из сестёр, родившихся в апреле 2007 года, вцепилась зубами в пальцы юного Квентина Узочи — лишив его магического потенциала и любой надежды на будущее. Её заковали в холодный металлический ошейник. Поставка «Лямбда», номер в поставке — тринадцатый. И секретный код, известный лишь одному Чиди. US — Узочи-Сэнвор. Две семьи, связанные кровью. Буквально. Три месяца прошли как три дня. Экзамен по боевой алхимии — последнее испытание, где теория встречается с кровью, а знание реактивов может спасти жизнь или отправить на тот свет — должен был расставить все точки над и. Реактивы были в идеальном состоянии. Почти. — Какое право вы имеете! Эльф в ослепительно-белых одеждах обрушил ладонь на стол. Колбы жалобно звякнули, и Чиди на миг подумал: если разобьётся хоть одна — он встанет и уйдёт. Не дожидаясь решения. — Если он хоть каплю такой же гениальный, каким был его предок, он поймёт. — Чиди не повышал голоса. — И вы должны понять. Вы все. — Исключено! — голоса посыпались со всех сторон. — Этическая комиссия не допустит! Это противоречит нормам! Чиди слушал этот гомон и смотрел на их белые одежды. Такие чистые. Такие праведные. Финансируемые его сыном. Закрывающие глаза на то, что творится в лабораториях «Прометея» и на полигонах «Эфериуса». У них у всех была доля. Поголовно. У кого-то больше, у кого-то меньше это не имело значения. Когда шум достиг пика, он сказал. Тихо. Одно предложение, которое заставило зал замереть: — Знаете, что действительно противоречит морали? Ваше лицемерие. Тишина. Старший эльф медленно опустился в кресло, не сводя с Чиди глаз. — Делайте, что посчитаете нужным. Слух расползся по кампусу быстрее, чем любой официальный приказ. К вечеру о решении Чиди знали все. К утру — каждый третий успел высказать своё «я так и знал» или «это переходит все границы». Но экзамен не отменили. Коридоры гудели. Лаборатории — настежь, студенты перепроверяли заготовки, пересчитывали дозы, в сотый раз листали конспекты. Кто-то менял пробирки, кто-то молился своим богам, кто-то курил в туалетах, глотая никотин вместе с паникой. Энтони не курил. Стоял у окна в пустом коридоре, сжимая в кармане ампулу с раствором стабилизатора — лишнюю, про запас. Живот сводило. Не от страха. От напряжения, которое за сутки до экзамена превращается в физическую боль. Он знал реактивы, как собственные пальцы. Знал формулы, последовательности, коэффициенты поправок. Их разбили по парам. Каждый за своим столом. Ровные ряды, выверенные расстояния, строгие лица ассистентов. Энтони стоял, проверяя свои склянки — всё было на месте, всё в порядке. Он почти успокоился. А потом взгляд упал на соседний стол. Студент напротив — парень, имени которого Энтони даже не запомнил — колдовал над колбой с мутноватой жидкостью. В ней не было ничего необычного на первый взгляд, но что-то было не так. Цвет. Оттенок. Который не бросается в глаза, если не знаешь, что ищешь. Энтони смотрел на эту колбу, и где-то глубоко, в том самом месте, где три дня ныло под рёбрами, что-то щёлкнуло. Сработало. Он рванул к чужому столу. Парень даже не успел удивиться — Энтони закрыл его собой, сбив с ног, уронив на пол, прижав к холодным плитам. А потом мир взорвался. Стекло посыпалось дождём. Витражи, в которые когда-то так гордились строители академии, осыпались осколками, разлетелись сверкающей крошкой по мраморному полу. Воздух наполнился запахом реактивов, горелой плоти и чего-то приторно-сладкого, отчего подкатывала тошнота. Он ударился о каменную стену. Или о пол. Или о чью-то парту. Всё смешалось в один оглушающий, пульсирующий удар. Крики. Чьи-то. Много. Энтони не мог разобрать, кричал ли он сам. Кто-то уже рванул в больничное крыло звать помощь, потому что то, что лежало на полу, переставало напоминать человека. Профессора, стоявшие у стены, не шелохнулись. Только записали что-то в блокноты. Сухо. Деловито. Как протокол. Он очнулся через три дня. Сознание возвращалось медленно, кусками: сначала свет — белый, раздражающий, просачивающийся сквозь веки. Потом звук — капельница, писк приборов, чьи-то шаги. Потом боль. Она навалилась разом, как груда кирпичей, которую обрушили на грудь. Энтони не успел открыть глаза, когда дверь распахнулась. — Тони! Голос матери врезался в тишину палаты, разметал шёпот медсестёр, заставил кого-то охнуть, а кого-то — отступить к стене. Она влетела внутрь, расталкивая всех, кто оказывался на пути, не видя никого, кроме него. Её руки — тонкие, дрожащие — нащупали его ладонь, сжали так, что он почувствовал даже сквозь пелену морфия. — Я здесь, — сказала она. — Я здесь, Тони. Он не мог ответить. Горло не слушалось, губы не складывались в слова. Он только смотрел на неё одним глазом — второй был затянут повязкой — и пытался улыбнуться. Или, может быть, не пытался. Может быть, просто не мог понять, улыбается ли. Когда сняли повязки, мать заплакала. Не от ужаса — от облегчения. Врачи. Много врачей. Они потрудились на славу. Лучшие специалисты, каких только смогли собрать. Алхимики, каких Чиди выписал из-за границы. Они зашивали его лицо, грудь, руки — ткань за тканью, слой за слоем, возвращая то, что взрыв превратил в месиво. Он был красив. Красив как ангел, каким она его помнила. И таким остался. Врачи сделали невозможное — лицо, которое три дня назад было кашей из осколков стекла, обожжённой кожи и открытой раны, снова стало лицом. Лишь маленькая складка возле губы выдавала то, что случилось — едва заметная, почти мимическая морщинка, появившаяся слишком рано на юном лице. Если смотреть издалека — её не видно. Вблизи — она складывалась в странную, чуть горькую усмешку, которой раньше у него не было. При ближайшем рассмотрении шрам уходил на подбородок, огибал челюсть, терялся за ухом, скрываясь в волосах на затылке. Тонкий, бледный, почти незаметный, если не знать, где искать. Рукам повезло меньше. Над ними, видимо, работал кто-то другой — или, может быть, им просто досталось сильнее. Ладони и пальцы, которые когда-то были тонкими, почти музыкальными, теперь напоминали карту местности, где каждый сантиметр отмечен шрамами. Швы, оставшиеся после операций, ещё не разгладились, тянули кожу, не давали сгибаться без боли. Они будут заметны ещё долго. Может быть, всегда. Но лицо. Лицо осталось ангельским. Энтони смотрел в зеркало, которое ему дали, и видел там того же мальчика, каким был раньше. Почти. Глаза остались зелёными. Только шрам за ухом, только странная складка у губ, только руки, которые никогда больше не будут такими, как прежде. И где-то глубоко внутри — чувство, которое он не мог назвать. Не страх. Не боль. Что-то другое. Что-то, что изменилось навсегда, хотя лицо осталось прежним. Потом, много позже, он понял. Это была задумка Чиди. Руки — это инструмент. Их можно восстановить, заменить, пересадить, собрать по кускам из шрамов и металла, закрыть перчатками. Руки — дело наживное. Но лицо — это визитная карточка, это то, что видит мир, то, что запоминают, то, что открывает двери. Лицо должно оставаться ангельским. Первое крыло ангела было оборвано в тот день. Оно упало не на землю — оно рассыпалось в воздухе, и каждое перо превратилось в нож. Тонкий, острый, почти невесомый. И эти ножи вошли ему в грудь как в масло — без звука, без сопротивления, оставляя за собой только кровь, которая не сразу проступила сквозь ткань. Экзамен был пройден. Этическая комиссия одобрила методику. А Энтони выжил — и остался красивым. Потому что красивое лицо — лучший пропуск в мир, где такие, как он, нужны живыми. А руки… руки заживут.
