мы все тут безумцы!

Свет ламп, оплетённых гирляндами живых белых роз, струился по оранжерее, но теперь это была другая оранжерея — не та, из которой Ноа сбежал несколько часов (или секунд?) назад.  Стеклянные своды здесь уходили в бесконечность, теряясь где-то в розово-фиолетовых сумерках, которые никогда не сменялись ни днём, ни ночью.  Тысячи цветов — пионы и орхидеи, лилии и незабудки, розы и какие-то совершенно невообразимые растения с лепестками, напоминающими осколки зеркал - гроздьями свисали со сводов, переплетались в живой потолок, дышали, шевелились, перешёптывались на ветру, которого не было.. Ноа сидел за столом. Стол,кажется. Или нет. Был бесконечным. Серьёзно, Ноа проверил.  Он потянулся взглядом влево - там, среди чашек с недопитым чаем, тарелок с остывшими пирожными и пустых бутылок из-под «Выпей меня»!, маячили фигуры Сьюзи и Гейтена.  Сьюзи крутилась на месте, разливая чай в чашки, которые каждые пять минут менялись местами, цветом и содержимым. Гейтен сидел, прижав к уху свои золотые часы, и мелко трясся, бормоча что-то про «опаздываем, опаздываем, уже сто сорок семь чаепитий пропустили!» Вправо - там, за тремя пустыми стульями с гнутыми ножками и продавленными сиденьями, два яйцеобразных парня в полосатых комбинезонах — Твидлдум и Твидлди, как их представили — спорили о том, кто из них первый начал спор, и от этого спор перетекал в бесконечную петлю, напоминающую змею, кусающую собственный хвост. Прямо сидел Шляпник. Финн. Он сидел напротив Ноа, откинувшись на спинку стула, длинные ноги вытянуты под столом, и одна из них - Ноа был почти уверен - случайно касалась его ноги. Или не случайно.  В этом безумном мире понять, что случайно, а что нет, было невозможно, как невозможно было сосчитать все чашки на столе, потому что они появлялись и исчезали с пугающей регулярностью. Финн смотрел на него. Не отрываясь и не моргая.  Карие глаза — тёмные, глубокие, с золотыми искрами, которые вспыхивали и гасли, как далёкие звёзды - впивались в Ноа с какой-то пугающей, всепоглощающей внимательностью.  Он мял в пальцах край скатерти — вышитой серебряными нитями, с изображением шляп всех форм и размеров,и улыбался той самой кривой, асимметричной улыбкой, от которой у Ноа внутри всё переворачивалось. — Ты не пьёшь чай, — заметил Финн. Ноа посмотрел на свою чашку. В ней плескалась янтарная жидкость с ароматом бергамота и чего-то неуловимо сладкого — мёда? карамели? ванили? Он поднёс чашку к губам, сделал маленький глоток. — Это... — он замер. — Вкус чего-то из детства. Я не могу вспомнить, но...горьковато-сладкий. Как... — Как воспоминания, которые ты забыл, но твои пальцы помнят, — закончил за него Финн. Его голос, низкий, с хрипотцой, прозвучал как грохот эхо. — Это специальный чай. Я заварил его сам. Секретный ингредиент - ностальгия. — Откуда у тебя ностальгия?.. Финн наклонил голову набок, и цилиндр — тот самый, с заплатками и воткнутой в ленту иголкой — съехал на ухо. — Оттуда же, откуда у всех, Мальчуган. Я её вырастил. В саду, за мастерской. Растёт в горшочках с землёй, поливается слезами безумцев, удобряется несбывшимися желаниями. Хочешь, подарю тебе кустик? Очень полезно для... Он замялся, подбирая слово. — ...души. — Для души, — повторил Ноа, чувствуя, как уголки его губ поднимаются в почти улыбке. — Ты говоришь так, будто душа…это растение. — А разве нет? — Финн вдруг подавился вперёд, локти на стол, лицо близко-близко. — Она растёт. Она цветёт. Она засыхает, если её не поливать. Она болеет, если её не любить. — Он моргнул, и ресницы — длинные, тёмные - заметались как крылья испуганной бабочки. — Я много чего знаю о душах, Ноа. У меня самая большая коллекция в Стране чудес. — Коллекция душ? — Душ, шляп, безумных идей и пустых чайных чашек, — кивнул Финн. Он откинулся назад и указал куда-то в бесконечность стола. — Вон, смотри. Та чашка с отбитой ручкой — душа одного поэта, который писал стихи о луне, но боялся темноты. А та, вся в трещинах — душа рыцаря, который сражался с ветряными мельницами. А вон та, самая маленькая... Ноа проследил за его пальцем. Маленькая фарфоровая чашечка с позолотой, размером с напёрсток, стояла на краю стола, заваленная остывшими пирожными. — ...в ней душа мальчика, который слишком боялся быть счастливым, — закончил Финн, и его голос вдруг стал тихим, почти неслышным. — Я храню её отдельно. На случай, если он когда-нибудь вернётся. Ноа сглотнул.  В горле пересохло, хотя он только что пил чай. Свой тридцать-шестой с половиной безумный чай. — Откуда... откуда ты всё это знаешь? Финн пожал плечами - одно, потом второе, асинхронно, как будто плечи жили своей собственной жизнью. — Я Шляпник, Мальчуган. Я шью шляпы из воспоминаний. Я вшиваю в подкладку чужие сны. Я пришиваю пуговицы к надеждам. Я... Он замолчал и вдруг вытащил из кармана сюртука огромные ножницы - такие старые и ржавые, что Ноа удивился, как они ещё не рассыпались в прах.  Финн покрутил их в пальцах, и ножницы издали тихий, жалобный скрип, похожий на плач. — Я режу нити, которые связывают людей с их прошлым, — прошептал он. — Если они сами этого хотят. Если они платят цену. — Какую цену?.. Финн спрятал ножницы обратно и улыбнулся — на этот раз грустно.  Так грустно, что Ноа захотелось протянуть руку через стол и коснуться его щеки, погладить эту острую скулу, стереть эту улыбку, которая была больше похожа на шрам. — Неважно, — сказал Финн. — Чай остыл. — Он повернулся к Сьюзи, которая в этот момент пыталась налить чай в крышку от сахарницы. — Сьюзи! Сьюзи, прекрати! Новое чаепитие! — Я уже начала! — заорала Сьюзи, подпрыгивая на стуле. — Мы пропустили сто сорок восемь! Сто сорок девять! СТО ПЯТЬДЕСЯТ! — Поэтому начинаем со сто пятьдесят первого! — Финн вскочил, опрокинув свой стул. — Всем пересесть! Меняемся местами! Твидлдум — ты садишься на место Твидлди, Твидлди — на место Гейтена, Гейтен — на место Сьюзи, Сьюзи — на... — А ты? — спросил Ноа. Финн замер. Все замерли.  Даже цветы на сводах перестали шептаться. — А я, — сказал Финн медленно, — я сяду рядом с тобой. Он обошёл стол, пододвинул свой стул — тот самый, опрокинутый только что — и сел вплотную к Ноа. Так близко, что их бёдра соприкоснулись, а плечо Финна нависало над плечом Ноа, как грозовая туча. Ноа почувствовал жар. Не физический — хотя Финн был тёплым, очень тёплым, почти горячим — а какой-то внутренний, разливающийся по венам, как тот самый чай с ностальгией. — Ты всегда так близко садишься к новым знакомым? — спросил Ноа, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только к безумцам с зелёными глазами, — ответил Финн. Он взял чайник — огромный, серебряный, с трещиной на боку — и налил Ноа новую чашку. — Пей. Это с мятой. И с секретом. — Каким секретом? — Если выпьешь до дна — увидишь своё будущее. Ноа посмотрел на янтарную жидкость. В ней отражался его собственный глаз. Зелёный, испуганный, любопытный. — А если не выпью? — Тогда увидишь прошлое, — пожал плечами Финн. — Выбор за тобой, Мальчуган. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, и Ноа заметил, что ботинки на Шляпнике разные.  Один - чёрный, лакированный, с пряжкой. Другой - тёмно-синий, бархатный, с вышитыми на нём часами, которые показывали без пяти три. — Твои ботинки... — начал Ноа. — Разные? — Финн посмотрел вниз, как будто видел их впервые. — Ах,да! Это старая история. Когда я был маленьким, я верил, что если на левую ногу надеть ботинок правого цвета, а на правую —- левого цвета, то время пойдёт задом наперёд. — Он поднял глаза на Ноа. — Не пошло. — Как жаль, — выдохнул Ноа, и не понял — то ли о времени, то ли о чём-то другом. — На самом деле, — Финн наклонился к нему, и его голос стал тише, интимнее, — пошло. Но не туда. Время пошло вбок. — Вбок? — Вбок. По спирали. По касательной. Время здесь, — он обвёл рукой оранжерею, цветы, бесконечный стол, суетящихся существ, — течёт не так, как в твоём мире, Ноа. Ноа замер. Вот оно. Объяснение, которого он ждал с того момента, как провалился в нору под дубом. — Как? — спросил он почти шёпотом. Финн не ответил сразу.  Он взял со стола одну из белых роз — ту, что росла прямо из скатерти, пустив корни в вышивку — и покрутил её в пальцах. Лепестки осыпались, но не на стол, а вверх, в сторону стеклянного свода, где рассыпались звёздной пылью. — Представь, — сказал он, — что время — это река. В твоём мире она течёт прямо. Медленно, но прямо. От истока к устью. От рождения к смерти. Линейно. Скучно, — добавил он с гримасой отвращения. — А здесь? — А здесь, — Финн поднёс к губам остаток розы — голый стебель с шипами — и поцеловал его, не обращая внимания на капельки крови, выступившие на нижней губе, — здесь река разливается. Она течёт назад, вперёд, в стороны, вверх, вниз. Она течёт по кругу и по спирали. Она ускоряется,не оставаясь на месте, а потом останавливается так, что ты можешь прожить целую жизнь здесь -  за секунду в обычном мире. — Это... — Ноа потряс головой. — Это невозможно. — Конечно, невозможно, — Финн рассмеялся — высоко, радостно, безумно — и Ноа почувствовал, как смех этот вибрирует в его груди, потому что они сидели слишком близко. — Поэтому мы здесь и живём, Мальчуган. В невозможном. Он откинул голову назад, и цилиндр наконец-то слетел, покатившись по столу.  Гейтен — который сидел теперь на месте Сьюзи, но всё равно смотрел на часы — поймал его и надел на сахарницу. — Но самое интересное, — продолжил Финн, возвращаясь к Ноа и сверля его глазами, — что разные части Страны чудес живут в разном времени. Красный замок - тот, что принадлежит её Величеству Красной Королеве — находится в центре часовой воронки. Там время течёт медленнее всего. Один день в Красном замке может равняться году в других частях. Или столетию. Или мгновению. Никто не знает точно. Поэтому Красная Королева... — он понизил голос, и Сьюзи вдруг перестала крутиться, прислушиваясь, — она почти не стареет. Она живёт в своём собственном времени. В своём собственном безумии. — А Белая Королева? — спросил Ноа, потому что имя это сорвалось с губ само собой. Кажется,он слышал про нее от Гейтена. Финн замер.  В его глазах - чёрных и глубоких - что-то дрогнуло. Какая-то тень.  Какое-то воспоминание, которое он, видимо, хранил в той самой чашке с отбитой ручкой. — Белая Королева, — сказал он медленно, — живёт в белом замке. А белый замок находится на окраине часовой воронки. Там время почти такое же, как в твоём мире. Почти. — Он улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. — Поэтому она стареет. Поэтому она... она меняется. — Ты знаешь её? Финн не ответил. Он смотрел куда-то вдаль, поверх цветов, поверх стола, поверх голов Твидлдума и Твидлди, которые наконец-то прекратили спорить и теперь синхронно жевали пирожные с кремом. — Я знаю её с детства, — сказал он наконец. Голос его стал тихим, почти неживым. — Я знаю её лучше, чем самого себя. Я знаю её... Он замолчал, и Ноа показалось, что он сейчас заплачет. Но Шляпник не заплакал. Шляпник вдруг вскочил - резко, дёргано - и заходил вокруг стола, заложив руки за спину.  Худой, длинный, в своём помятом сюртуке, с острыми локтями и острыми коленями, он напоминал маятник сломанных часов. — Сьюзи, — сказал он, не оборачиваясь, — который час?! — Без пяти три! — выпалила Сьюзи. — Нет, без трёх пять! — Она закрутилась на стуле пуще прежнего. — Нет, без двух без семи! СТОП! — Она замерла, и в тишине стало слышно, как тикают…или не тикают часы Гейтена. — Без всего! Часов больше нет! Гейтен их съел! — Отлично, — кивнул Финн. — Значит, время пришло. — Время для чего? — спросил Ноа. Финн остановился.  Повернулся к нему. И вдруг — Ноа не успел даже моргнуть — оказался рядом.  Сел на корточки перед его стулом, так что их глаза оказались на одном уровне. Лицо Шляпника — бледное, острое, с этой безумной улыбкой — было так близко, что Ноа видел каждую пору на его коже, каждую царапину на его губах, каждую ниточку, вплетённую в его тёмные кудри. — Время для разговора, — сказал Финн. — Настоящего разговора. Без чая. Без пирожных. Без Сьюзи. — Я слышу!! Слышу!! — заорала Сьюзи из другого конца стола. — Без подслушивания, — поправился Финн. Он взял Ноа за руки. Ладони у него были прохладными, шершавыми от иголок, пальцы — длинными, как пианиста. — Пойдём, Мальчуган. Я покажу тебе кое-что. Он поднялся, потянув Ноа за собой. И повёл. Они шли между чашек, между тарелок, между пирожных, которые вдруг оживали и начинали перешёптываться, обсуждая Ноа и Финна приглушёнными кремовыми голосами.  Шли мимо Сьюзи, которая теперь разливала чай в собственные ботинки.  Мимо Гейтена, который вёл переговоры с собственными часами.  Мимо Твидлдума и Твидлди, которые наконец-то перестали спорить и уснули, обнявшись. Финн подвёл Ноа к концу стола — хотя Ноа был уверен, что у этого стола нет конца, как нет конца самому безумию — и вдруг раздвинул скатерть. Под столом оказалась дверь. Маленькая. Деревянная.  С ручкой в виде чайной чашки. Или шляпы. Или чашко-шляпы? — Идём, — сказал Финн и открыл её. Они не пролезли бы. Ни один из них. Ноа был почти уверен, что дверца предназначена для кроликов или мышей, но когда Финн шагнул внутрь, он просто... втек. Как вода. Как дым. Как самая безумная идея. Ноа последовал за ним. Они оказались в маленькой комнате. Круглой. С каменными стенами, на которых висели шляпы. Сотни шляп. Тысячи. Целый лес шляп, растущих из стен, как грибы после дождя.  Цилиндры и котелки, фетровые и соломенные, с перьями и без, с лентами и кружевами, с цветами и бусинами. Большие и маленькие, чёрные и белые, красные и синие, зелёные и золотые. Посередине комнаты стояло два кресла. Старых. Потрёпанных. С гнутыми спинками и продавленными сиденьями. Между креслами — маленький столик. На столике - две чашки. Одна — с отбитой ручкой. Вторая - целая, но внутри неё что-то тихо позвякивало. Финн опустился в одно кресло и жестом пригласил Ноа сесть напротив. — Это моя комната, — сказал он. — Моя настоящая комната. Сюда не приходят даже Сьюзи и Гейтен. — Почему? — Потому что здесь я прячу своё безумие. Ноа сел. Кресло оказалось удивительно удобным — оно обнимало его, как старая дружба, как тёплый плед, как воспоминание о доме, которого у него никогда не было. — Твоё безумие? — переспросил он. — Но ты же... ты говорил, что ты сам безумен. — Я, — Финн кивнул, — но есть безумие, которое я показываю миру. И есть безумие, которое я храню для себя. — Он провёл рукой по стене, по шляпам, и они закачались, зашептались, зазвенели. — Вот оно. В каждой шляпе — часть меня. Часть моего прошлого. Часть моей боли. Он замолчал на мгновение, и в тишине стало слышно, как позвякивает что-то в чашке. — Хочешь узнать, Ноа? — спросил Финн, и в голосе его не было ни безумия, ни шутки. — Хочешь узнать, почему я такой? Почему я безумен? Почему я Шляпник? Ноа сглотнул. Он хотел. Очень хотел. И в то же время боялся — боялся, что, узнав, сам станет немного безумцем. Или безумцем полностью. Или безумцем навсегда. — Расскажи, — сказал он. **********  Он начал не с начала. Он начал с середины — как и полагается безумцу, когда он рассказывает свою историю. — Я родился в этом мире, — сказал Финн, и его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, вдруг начали накручивать невидимую нить — привычное движение, отточенное годами. — В Красном замке. Нет, не в самом замке — в мастерской моего отца. За замком. За стенами. В башне, где пахло тканью, деревом и безумием. Фрэдэрик Шляпник. Мой отец. Финн усмехнулся — криво, асимметрично, так, что улыбка тронула только левый угол губ. В его карих глазах мелькнуло что-то тёмное, неуловимое. Он перебросил ногу на ногу, откинулся в кресле — поза небрежная, почти ленивая.  Но Ноа заметил, как напряглись его плечи под сюртуком. Как побелели костяшки пальцев, которые всё ещё накручивали ту самую невидимую нить. — Он был знаменит, — продолжил Финн голосом, в котором сквозила странная, горькая усмешка. — Самый лучший шляпник в Стране чудес. Да что там — в Галактике. Да что там — во всех Галактиках, что вращаются вокруг Безумной Пустоты. Его шляпы носили короли и королевы, шуты и палачи, безумцы и те, кто только притворялся безумцами, чтобы казаться умнее. Его шляпы были произведениями искусства. Они умели говорить. Умели петь. Умели плакать, если в подкладку вшить слезу. Он замолчал на мгновение.  Взял со столика чашку — ту, что была целой — и поднёс к губам.  Сделал глоток. Поморщился, будто чай оказался горьким. Но чай не мог быть горьким — в Стране чудес чай всегда был именно таким, каким ты хотел его чувствовать. — А я был маленьким, — сказал Финн, и его взгляд ушёл куда-то в стену, где висела маленькая синяя шляпа с серебряной лентой. — Маленьким и неуклюжим. Меня звали Финн, но отец называл меня «мальчуган». Так же, как я теперь называю тебя, — он бросил быстрый взгляд на Ноа — всего на секунду, искоса, и снова отвернулся. — Не потому, что я был маленького роста. А потому, что он... не запоминал имён. Он запоминал шляпы. А я тогда был ещё не шляпой. Я был просто сыном. Он засмеялся — коротко, отрывисто, будто кашлянул. Смех не коснулся его глаз. Совсем. — Отец учил меня шить. С детства. «Шляпник без шляпы — не Шляпник», — говорил он. — «Шляпник без безумия — не Шляпник». — «Шляпник без умения — даже не шляпная иголка». Финн поднял правую руку и показал Ноа свои пальцы — длинные, тонкие, с обгрызенными ногтями, обмотанные нитками. Возможно, когда-то он стыдился этих пальцев — исцарапанных, исколотых, с мозолями на подушечках. Теперь он демонстрировал их как награду. — Он показывал мне, как кроить. Как резать ткань, чтобы края не осыпались. Как натягивать фетр на болванку. Как пришивать ленту ровно, стежок к стежку. Финн наклонил голову, и тёмные кудри упали на лоб, почти закрывая глаза. — Я учился долго. Очень долго. В моём мире долго — понятие растяжимое. Как резина. Как время в воронке Красной Королевы. Я мог учиться неделю, а мог — столетие. Но для ребёнка, который хотел, чтобы отец им гордился, каждая минута была вечностью. Он провёл ладонью по лицу — сверху вниз, как будто хотел стереть выражение, которое там появилось.  Ноа заметил, как дрогнули его пальцы на скуле. — Если я делал ошибку — он бил меня по рукам линейкой. Если я делал ошибку дважды — заставлял распарывать всё и начинать заново. Если я ошибался трижды... В комнате повисла тишина. Такая густая, что слышно было, как потрескивают свечи в невидимых канделябрах и как дышат шляпы на стенах — тихо, в такт дыханию Финна. — Он запирал меня в тёмной комнате, — сказал Финн. — Без шляп. Без ткани. Без иголок. Только пустота. И безумие, которое грызло меня изнутри. Он улыбнулся. Широко. Почему-то весело. — У тебя было тёмное детство, Шляпник, — заметил Ноа тихо. — Тёмное? — Финн поднял брови, и цилиндр съехал на затылок. — О, нет, Мальчуган! У меня было очень светлое детство. Потому что в той тёмной комнате я научился видеть в темноте. И слышать тишину. И разговаривать с самим собой так интересно, что мне никогда не было скучно. Он вскочил с кресла — порывисто, резко — и прошёлся по комнате, заложив руки за спину.  Худой, длинный, в своём помятом сюртуке, он напоминал маятник сломанных часов. — Но однажды, — голос его стал тише, медленнее, как будто Финн пробовал каждое слово на вкус, прежде чем произнести, — я закончил свою первую шляпу. Он остановился перед стеной и снял с неё маленькую синюю шляпу — ту самую, на которую смотрел до этого. Поднёс к глазам. В свете свечей бархат заискрился, замерцал, как ночное небо. — Она была маленькой, — сказал Финн. — Не больше моей ладони. Налезла бы на голову котёнка. Или маленького бармаглотика, который только вылупился и ещё не умеет сверкать зубами. Он замолчал. Провёл пальцем по серебряной ленте. — Я вшил в неё свою надежду. Свою любовь к ремеслу. Свой страх перед отцом. И желание, чтобы он наконец сказал: «Хорошо, сын. Достаточно хорошо». — Он не сказал, — догадался Ноа. Финн рассмеялся — громко, откинув голову, и смех этот отразился от стен и вернулся эхом, каким-то перевёрнутым, грустным. — Умный мальчуган! — воскликнул он, поворачиваясь к Ноа. — Отец сказал : «Недостаточно хорошо для сына самого Шляпника. Это позорит наше имя». И выкинул шляпу в мусорное ведро. Он произнёс эти слова так, будто они ничего не значили. Будто это была шутка. Будто он рассказывал анекдот о том, как однажды потерял пуговицу. Но Ноа видел. Видел, как дрожат пальцы Финна, сжимающие шляпу. Как напряглись желваки на его скулах. Как погас свет в глазах — на одно мгновение, на одно биение сердца, прежде чем снова там не загорелось что-то безумное, что-то яркое, что-то кричащее : «посмотри-же на меня!! мне весело!». — Я расплакался, — сказал Финн. — Я убежал из мастерской. Я бежал так быстро, что сбил с ног трёх слуг и одного шута. Бежал через коридоры замка, через кухни, через тронный зал — и выбежал в сад. За мастерской. Он снова сел в кресло — на этот раз небрежно, закинув ногу на подлокотник, — и его голос вдруг потеплел. — Там я встретил её. Сэди. Белая Королева. Даже имя он произнёс иначе — мягче, словно гладил кошку. — Она сидела на скамейке в глубине сада. Белое платье, светлые волосы, глаза - голубые, как небо в ясный день. Она читала книгу. Или не читала. Она смотрела на шмеля, который застрял в пионе, и пыталась помочь ему выбраться. — Она…добрая, — сказал Ноа. — До безумия добрая, — кивнул Финн. — Её сестра - Милли, Красная Королева - называла её убогой. Мать говорила, что из неё не выйдет правительницы. Отец смеялся над её попытками вылечить каждую раненую пчелу. Он замолчал. Его взгляд стал каким-то далёким. — Она увидела, что я плачу. И не спросила : «Что случилось?..» Просто подвинулась на скамейке. Я сел рядом. Мы молчали. Потом она посмотрела на мои руки. На шляпу, которую я всё ещё сжимал. — «Красивая», — сказала она. Финн улыбнулся — на этот раз по-настоящему, без кривизны, без маски. — Я сказал, что отец выкинул её. Что она позорит наше имя. А она сказала : «Твой отец - полнейший дурак». Ноа не сдержал улыбку. — Она надела шляпу мне на голову, — продолжил Финн. — Она была маленькой, эта шляпа. Налезла бы на кулак. Но она держалась. Как будто знала, что это её место. И Сэди сказала : «Теперь ты похож на настоящего Шляпника. На безумного. На смелого. На того, кто умеет любить то, что делает». — И она сказала: «Мы будем друзьями»…. Финн замолчал.  Долго смотрел на синюю шляпу в своих руках. Потом вдруг встряхнул головой, и маска - лёгкая, безумная, насмешливая — снова скользнула на его лицо. — Мы стали не разлей вода, — сказал он, растягивая слова. — Сэди и я. Белая Королева и Шляпник. Мы были как брат и сестра. Самые близкие люди для друг друга. Она лечила меня, когда я заболевал безумием. Я шил для неё шляпы — белые, с золотой вышивкой, с цветами, которые никогда не вянут. Он подмигнул Ноа — быстро, искристо. — Хочешь секрет, Мальчуган? Белая Королева носит под троном потайной ящик с моими шляпами. Тридцать семь штук. И каждый вечер перед сном она примеряет одну из них и говорит своему отражению: «Сэди, ты — королева, но без шляпы ты - просто девочка с хорошим вкусом». — Ты это придумал, — сказал Ноа. — Конечно, придумал! — Финн радостно взмахнул руками. — Я же безумец! Но это очень правдоподобная ложь, ты не находишь? Он вскочил и начал мерить шагами комнату, заложив руки за спину. — Но была ещё одна. Была Милли. Его голос стал ниже, опаснее.  В нём появилась та самая нотка, от которой Ноа передёрнуло - ревность или просто инстинкт самосохранения. — Она заметила меня, когда мне было лет восемь. Я сидел на подоконнике в спальне Сэди и шил новую шляпу. Милли была в соседней башне. Я видел её силуэт в окне. Она смотрела на меня. Финн остановился и посмотрел на Ноа в упор. — Не так, как смотрят на друга. И не как на врага. Как смотрят на редкую шляпу, которую хотят заполучить в свою коллекцию. — Это... страшно, — сказал Ноа. — Страшно? — Финн растянул губы в улыбке. — О, это было восхитительно, Мальчуган! Представь себе : ты сидишь, пришиваешь ленту, и вдруг чувствуешь на себе взгляд - горячий, тяжёлый, липкий. Оборачиваешься — а в окне напротив стоит Красная Принцесса и смотрит на тебя, как на пирожное с кремом. Он засмеялся. Громко и раскатисто. — Подарки начались. Красные ленты. Красные пуговицы. Красные шляпные иголки. Я не понимал. Я думал, она просто проверяет меня на прочность. Финн подошёл к столику, взял чашку с отбитой ручкой и сделал глоток. — А потом она пришла в мастерскую. Одна. Без сопровождения. Стояла в дверях, смотрела, как отец орёт на меня. Как я плачу, когда он выбрасывает очередную шляпу. И сказала при всех : «Когда я стану королевой, Шляпник будет моим мужем». Он произнёс эти слова так, будто цитировал плохую пьесу. С пафосом, с трагическим надрывом. — Мне было десять, Ноа. Десять! Я даже не знал, что такое «муж». Я знал, что такое шляпы. Нитки. Иголки. Фетр. Бархат. Слёзы, когда отец говорит «недостаточно хорошо». Он повернулся к Ноа, и в его глазах заплясали безумные огоньки. — Я отшивал её, Мальчуган! Аккуратно, с пристрастием к смешным фразочкам! «Ваше Высочество, — говорил я, — у меня уже есть невеста — это моя швейная машинка». Или : «Я женат на своей иголке, и она страшно ревнива, она зашьёт вам рот, если вы продолжите в том же духе». Ноа не сдержал усмешку. — А она? — А она злилась, — Финн показал руками, как сильно. — Краснела. Сжимала кулаки. Но сдерживалась. При мне. При Сэди. Не хотела показывать слабость. Он подошёл к креслу Ноа и вдруг опустился на корточки перед ним, заглядывая в глаза снизу вверх. Близко. Так близко, что Ноа чувствовал запах чая, мяты и чего-то пряного, что, видимо, исходило от самого Шляпника. — А Сэди сидела рядом, прикрывала рот ладошкой и смотрела в окно. Но её плечи тряслись, — прошептал Финн. — Ей было смешно. И страшно. Потому что Милли не умеет проигрывать. Он отодвинулся — так же внезапно, как приблизился - и рухнул обратно в своё кресло. — Я отшил её, — сказал он тихо, глядя в потолок. — Не потому, что она была плохой. Не потому, что я её ненавидел. А потому, что я не умел принадлежать. Я умел только шить. Только строчить. Только ждать, когда кто-то скажет: «Хорошо, Финн. Достаточно хорошо». Он замолчал. Долго. Так долго, что Ноа показалось — он забыл о его присутствии. — Спасибо, — сказал Ноа тихо. — За что? — Финн повернул голову и посмотрел на него с искренним удивлением. — За то, что рассказал. Финн улыбнулся - немного криво, с лёгкой грустью. — А ты умеешь слушать, Мальчуган. Была еще алиса…но об этом потом. Вообще слушать - это редкий талант в Стране чудес. Здесь все слишком заняты разговорами. Обычно я рассказываю свои истории пустым чашкам. Они хотя бы не перебивают. Он поднялся и отряхнул сюртук. — А теперь. — Голос его снова стал лёгким, почти воздушным. — Я, кажется, выпил слишком много ностальгии. Мне нужно проветрить голову. — Гулять? — удивился Ноа. — Гулять, — кивнул Финн. — Здесь, в Стране чудес, гуляют не ногами, а безумием. Но ногами тоже придётся. — Он хлопнул в ладоши. — Эй, Сьюзи! Гейтен! Собираемся! Прогулка по безумному лесу! Дверь распахнулась, и на пороге появилась Сьюзи - растрёпанная, с чайником в одной лапе и бутербродом с вареньем в другой. — Наконец-то! — заорала она. — Я уже засиделась! Мои усы засохли без движения! — У тебя нет усов, — заметил Гейтен, выныривая из-за её плеча. — Будут! Я отращу! На прогулке! Финн надел цилиндр — тот, с заплатками - и подал руку Ноа. — Идём, Мальчуган. Мы покажем тебе ночную Страну чудес. ********** Ночь в Стране чудес была не похожа ни на какую другую ночь. Небо здесь не было чёрным - оно было тёмно-фиолетовым, с прожилками розового и золотого, как будто кто-то разлил чернила по бархату. Луны не было.  Вместо неё в небе висели часы — огромные, старинные, с римскими цифрами и стрелками, которые двигались то вперёд, то назад, то останавливались, чтобы перевести дух. Трава под ногами светилась - мягким зелёным светом, как будто в каждой травинке горела маленькая свеча. Деревья были белыми, с чёрными листьями, и они шептались, когда мимо проходили путники. Финн шёл впереди, высокий, худой, его длинные ноги мерили пространство широкими шагами. Сьюзи бежала рядом, то и дело врезаясь в деревья, потому что крутилась на ходу.  Гейтен семенил сзади, периодически вытаскивая свои часы и сверяясь с ними, хотя здесь, в лесу, часы показывали всё что угодно, кроме времени. Ноа шёл рядом с Финном. Их плечи почти касались. Ноа то и дело ловил себя на мысли, что хочет, чтобы они касались. И тут же отгонял эту мысль. — Куда мы идём? — спросил он. — К Коту, — ответил Финн. — Чеширскому Коту. — Он умеет исчезать? — вспомнил Ноа. Кажется ему рассказывал Гейтен об этой способности тридцать…Или двадцать часов назад. — Исчезать? — Финн рассмеялся. — О, Мальчуган, это самый скучный его талант! Он умеет исчезать так, что остаётся его улыбка. Представляешь? Идёшь по лесу, темно, никого нет, а в воздухе висит улыбка. Широкая. Безумная. С зубами. — Жутковато, — признался Ноа. — Жутковато? — Финн наклонился к нему. — Это восхитительно! Я как-то раз попросил его оставить только улыбку на три дня. Она висела над моей мастерской и улыбалась всем проходящим. Прохожие думали, что это новая вывеска. Заказов стало больше в два раза. Сьюзи подбежала с другой стороны и вцепилась в рукав Ноа. — Кот - мой лучший друг! — выпалила она. — Мы вместе участвовали в чемпионате по завариванию абсурдного чая! Он занял второе место, а я третье! Первое занял чайник! — Это был тот самый чайник? — спросил Ноа. — Тот самый! — радостно подтвердила Сьюзи. — Он до сих пор хранит медаль в носике! Они вышли на поляну.  Посередине поляны рос дуб - не такой, как в том мире, откуда пришёл Ноа. Этот дуб был лиловым, с серебряными листьями, и на его ветвях висели фонари, внутри которых горели светлячки. А под дубом, на пне, сидел он. Кот. Ноа ожидал увидеть что-то... обычное. Ну, в пределах безумного. Пушистого. С полосками. С глазами, которые светятся в темноте. Чеширский Кот был... полосатым. Но полоски на нём были розовыми и голубыми, и они переливались, когда он двигался. Глаза у него были жёлтыми, огромными, как блюдца, и в них отражались фонари и звёзды — и ещё что-то, чего Ноа не мог разглядеть. А улыбка... Улыбка у Кота была такой широкой, что, казалось, занимала пол-лица. Белые зубы, розовые дёсны, и улыбался он так, будто знал какой-то секрет, который делал всё происходящее невероятно смешным. — Шляпник! — Кот приветственно поднял лапу. — Ты опоздал на четырнадцать минут и тридцать семь секунд! — Гейтен? — Финн обернулся к Кролику. — Это не я! — затряс головой Гейтен, прижимая часы к груди. — Мои часы показывают, что мы пришли на шесть секунд раньше! — Твои часы отстают на вечность, — заметил Кот. Он спрыгнул с пня и подошёл к компании — бесшумно, текуче, как вода. — Ноа, — сказал Финн, положив руку на плечо Ноа (ладонь была прохладной, и Ноа почувствовал тепло через ткань рубашки), — это Чеширский Кот. Мой старый друг. И мой личный новостной канал. Сьюзи подскочила: — Новостной канал! — выкрикнула она, довольная, что придумала это слово. — Я придумала это слово! Правда, здорово? — Гениально, — кивнул Кот. — Новостной канал. Я буду транслировать новости с улыбкой. Он повернулся к Ноа и улыбнулся ещё шире — так широко, что Ноа на секунду показалось, что голова Кота распадётся на две половины. — Так ты тот самый мальчуган, — сказал Кот, и его жёлтые глаза сузились в щёлочки. — Тот, про которого говорит весь лес. — Что?! — Финн резко обернулся. Его лицо, только что расслабленное и почти счастливое, напряглось. — Ах, не знал? — Кот томно потянулся, выпустив когти. — Красная Королева в ярости, Шляпник. Она узнала, что ты привёл в Страну чудес нового... — он задумался, подбирая слово, — ...безумца. Её шпионы видели, как вы шли через оранжерею. Теперь она хочет голову. — Голову?! — Ноа побледнел. — Не твою, — успокоил его Кот. — Голову Сэди. Твою она хочет в клетку. Но сначала - голову Сэди. За то, что та дружит с Шляпником. За то, что та вообще существует, если честно. Финн выругался. Тихо, но очень выразительно. — Это плохо, — сказал он. — Это восхитительно, — поправил Кот. — Давно не было такого интересного скандала с отрубанием голов! Помнишь, двадцать лет назад, когда Красная Королева приказала отрубить головы всем розам в своём саду, потому что они распустились не в ту сторону? — Они распустились вниз головой, — улыбнулся Финн. — Ей показалось, что они смеются над её новой короной! Они с Котом переглянулись и расхохотались - громко, безумно, запрокинув головы. Сьюзи захихикала следом, хотя, кажется, не поняла шутки. Гейтен нервно постучал пальцем по циферблату. Ноа улыбнулся — не потому, что понял шутку, а потому, что смех Финна... он был заразным. И красивым. И Ноа хотелось слышать его снова. — Есть ещё новости, — сказал Кот, облизнувшись. — Твой отец, Шляпник. Финн перестал смеяться. Его лицо стало нейтральным — слишком нейтральным для безумца. — Что на этот раз?… — Он снова выиграл. Ежегодное мероприятие шляпников. Первое место. Сто тысячное первое место, если быть точным. За сто тысяч безумных годов жизни, перевёрнутых течением временной реки. Кот изогнулся в поклоне. — Поздравляю тебя, Шляпник. Твой отец - величайший шляпник всех Галактик. А ты... — А я — его сын, неудачник, у которого ничего не получается, — закончил Финн. Его голос был ровным, почти скучающим. Но Ноа заметил, как его пальцы сжались в кулаки. Как побелели костяшки. — Ты это несерьёзно, — сказал Кот. — Твои шляпы лучше, Финн. Намного лучше. Но он - король. А ты - изгой. — Я - безумец, — поправил Финн, и маска снова скользнула на его лицо. — А безумцы не участвуют в соревнованиях нормальных шляпников. Это скучно. — Твой отец пришивает к шляпам бриллианты, — сказал Кот мечтательно. — А ты пришиваешь сны. Знаешь, я бы предпочёл сны. Финн посмотрел на Кота. Потом перевёл взгляд на Ноа. — Слышишь, Мальчуган? Мой кот считает, что мои шляпы лучше, чем у отца. — Я... я не разбираюсь в шляпах, — честно сказал Ноа. — Ничего страшного, — улыбнулся Финн. — Научишься. Кот хлопнул в ладоши (лапы у него были мягкие, но звук получился громким). — А теперь, Шляпник! Расскажи тот анекдот! Про чайник и красную королеву! Финн просиял - и Ноа впервые увидел его таким по-настоящему счастливым. Не играющим. Не прячущимся за безумием. А просто счастливым. — О, это классика! — воскликнул он. — Мы сочинили его семьдесят лет назад на празднике вечного чаепития! — Семьдесят два! — поправил Кот. — Я помню, потому что в том году моя улыбка была шире на два сантиметра! — Итак, — Финн встал в позу, поднял одну руку, как будто держал чайник, — Красная Королева приходит к Шляпнику и говорит: «Я хочу чашку чая!» А Шляпник отвечает: «У меня есть только одна чашка, Ваше Величество. Она принадлежит моему безумию». — А Красная Королева говорит... — Кот подхватил, и глаза его сверкнули, — «Тогда выпей своё безумие, Шляпник! И подавись!» — А Шляпник отвечает... — Финн замер, выдерживая паузу. — Выпейте своё величие, Ваше Величество! — выпалила Сьюзи, подпрыгивая. — Нет! — засмеялся Финн. — Шляпник отвечает: «Я уже выпил его, Ваше Величество. И знаете что? Оно на вкус как...» — ...как ты! — закончил Кот, и они оба расхохотались так, что Ноа показалось — деревья закачались от их смеха. — Я не понял, — признался Ноа. — И не надо! — весело сказал Финн, опуская руку на плечо Ноа и слегка сжимая его. — Самое смешное в безумных анекдотах — это то, что их никто не понимает. Даже мы сами. — Особенно мы сами, — добавил Кот, утирая слезы (у котов не бывает слёз, но у Чеширского были - розовые, как варенье). Они пошли дальше - втроём : Финн, Ноа и Кот, который то появлялся, то исчезал, оставляя после себя только улыбку, висящую в воздухе. Сьюзи и Гейтен бежали впереди, споря о том, сколько времени нужно, чтобы заварить чай в кипящем безумии. — Ты знаешь, — сказал Финн, когда они проходили мимо ручья, в котором текла не вода, а расплавленное серебро, — мой отец никогда не признает моих шляп. Даже если я сошью шляпу, которая будет петь оперу и танцевать вальс одновременно. — Ты пробовал? — спросил Ноа. — Пробовал. Получилась шляпа, которая пела только колыбельные и танцевала только ламбаду. — Финн вздохнул. — Отец сказал, что это непрофессионально. — А я думаю, что это гениально, — тихо сказал Ноа. Финн остановился.  Посмотрел на Ноа. В его глазах — карих, глубоких, безумных - мелькнуло что-то. Удивление? Нежность? — Ты, Мальчуган, слишком добр ко мне, — сказал он. — Это подозрительно. — Я просто честен. — Честность в Стране чудес - редкий вид безумия, — заметил из воздуха Кот, проявившись на ветке над их головами. — Береги его, Шляпник. Такие экземпляры не вывозят на выставки. Гейтен вдруг резко остановился, прижав часы к уху. Его глаза — чёрные бусинки — расширились. — Шаги, — прошептал он. — Шаги в траве. — Трава не ходит, — заметил Твидлдум, появляясь из-за дерева вместе с братом. — Трава растёт. — А эта ходит! — Гейтен затрясся. — Я слышу! Пять пар ног. Нет, семь! Нет, одна, но очень большая! Финн резко выпрямился. Его пальцы, только что расслабленно лежавшие на плече Ноа, напряглись. — Чешир, — позвал он тихо. Кот появился сразу — целиком, без исчезновений. Улыбка его стала уже, почти незаметной. — Красные гвардейцы, — сказал он, и в голосе не было обычной игры. — Восемь штук. Идут с юга. Без пяти минут будут здесь. — За мной? — спросил Ноа. — За тобой, — кивнул Кот. — Красная Королева не терпит новых игрушек у Шляпника. Финн выругался сквозь зубы. Схватил Ноа за запястье — крепко, почти больно. — Бежим. — Куда? — К старой мельнице. Там переход в Белый замок. Сэди нас примет. — А они? Финн оглянулся на Сьюзи, Гейтена, Твидлдума и Твидлди. — Сьюзи, ты знаешь, что делать? — Знаю! — Сьюзи вытянулась в струнку и закричала в темноту: — Новое чаепитие! Срочное! Чай с кровью красной королевы! Бесплатно! Кто хочет — бегите за нами! Из кустов донеслось недоумённое перешёптывание. Кто-то споткнулся. Кто-то выругался басом. — А теперь — молча, — скомандовал Финн. — И за мной. Он побежал — длинными, размашистыми шагами, не отпуская руки Ноа. Ноа едва поспевал, спотыкаясь о светящиеся корни. В груди кололо. Сердце стучало где-то в горле. — Медленнее! — выдохнул он. — Не могу, — ответил Финн, не оборачиваясь. — Если они тебя поймают, Милли скормит тебя своим часам. Она так делает с теми, кто ей не нравится. — Чем часы питаются? — Временем. И страхом. Они вырвались на поляну. Старая мельница стояла на холме — крылья сломаны, фасад оброс плющом с красными ягодами. Дверь была открыта. Внутри пахло плесенью, старыми снами и ещё чем-то знакомым — Ноа не мог понять, чем. Финн втолкнул его внутрь, захлопнул дверь и подпёр её спиной. Тяжело дышал. Локоны прилипли ко лбу. В темноте его глаза горели — жёлтым, как у Кота. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Да... Кажется... — Дрожишь. Финн шагнул вперёд. Обхватил лицо Ноа ладонями — холодными, шершавыми, с нитками на пальцах. Ноа замер. Их носы почти касались. — Они не получат тебя, — сказал Финн. Он говорил шёпотом, но в этом шёпоте была сила, от которой Ноа перестал дрожать. — Слышишь меня, Мальчуган? Никогда. — Почему? — выдохнул Ноа. — Потому что. Финн не договорил. Или не захотел. Он просто стоял так, держа лицо Ноа в своих длинных пальцах, и смотрел ему в глаза. Смотрел так, как будто Ноа был единственной настоящей вещью в мире, полном подделок. — Ты пахнешь дождём, — сказал Финн вдруг. — И булочками с корицей. — Это моя рубашка. Та, что ты сшил. — Нет. Это ты. Он убрал руки — медленно, нехотя. Провёл пальцами по волосам Ноа, убирая прядь со лба. Касание было лёгким, как укус бабочки. — Идём, — сказал Финн, и голос его снова стал обычным — слегка безумным, слегка насмешливым. — Переход под половицами. Второй справа. Он опустился на колени, постучал по доскам. Одна из них отскочила. Внизу чернела нора — точь-в-точь как та, что привела Ноа в этот мир. Ноа посмотрел в темноту. Потом на Финна. — Ты прыгнешь первым, — сказал Финн. — Я за тобой. — А если там... если мы не приземлимся вместе? Финн криво улыбнулся. — Тогда найди меня, Ноа. Где бы ты ни оказался — найди меня. Обещаешь? Ноа кивнул. Прыгнул. В темноте кто-то крикнул снаружи: «Обыскать мельницу! Приказ Красной Королевы!» Финн оглянулся на дверь — и прыгнул следом, в пустоту, в безумие, в мальчика с зелёными глазами, который теперь снился ему каждую ночь, ещё до того, как они встретились. Под половицами старой мельницы было не темно. Там был свет — золотистый, тягучий, как мёд. Ноа падал не вниз, а вбок, в стороны, в самого себя. Мимо пролетали лица — те, кого он знал, те, кого никогда не видел. Мама, которая гладила его по голове. Одноклассники, которые смеялись. Учительница, сказавшая однажды: «У тебя слишком богатое воображение, Ноа. Это ненормально». И вдруг — руки. Чьи-то руки обхватили его за талию. Сильные. Уверенные. Горячие. — Поймал, — прошептали в самое ухо. Ноа почувствовал, как тепло разливается по груди от этого шёпота. Пальцы Финна сильнее сжались на его талии — не больно, а так, словно он боялся отпустить. Ноа прикрыл глаза, вдыхая знакомый запах — чай, старые страницы, дымок от свечей. В голове стало пусто и ясно. Впервые за много дней — ни страха, ни тревоги, только это тепло и голос. — Держись за меня, Мальчуган, — сказал Финн, и Ноа почувствовал, как губы касаются его виска — на миг, почти случайно. Ноа обхватил руками запястья Финна, прижимаясь спиной к его груди. Тоннель вокруг них гудел — низко, угрожающе, как зверь перед прыжком. И тут ветер ударил. Не с той стороны, откуда они пришли, — сразу со всех сторон, закручиваясь в тугую спираль. Поток разорвал их пальцы, отбросил Ноа вперёд, а Финна — в сторону. — Ноа! — крикнул Шляпник, и голос его сорвался на чужой, незнакомый Ноа ноте — испуганный, человеческий. — Финн! — Ноа вытянул руку, но тьма сомкнулась, как вода. Он видел только золотую пыль и чьи-то тени. Пальцы схватили пустоту. Ветер дул теперь по-другому — ровно, неумолимо, как течение. Ноа несло туда, где светлел кругляшок выхода. Сердце колотилось. Он кричал, пока не сорвал голос, но ответа не было. Ноа упал на что-то склизкое и холодное. Сквозь одежду тотчас проступила влага. Он открыл глаза — и замер. Он лежал на огромном циферблате. Стрелки — ржавые, с зазубринами — медленно ползли по кругу, размером каждая с руку взрослого человека. Вместо цифр — маленькие клетки, а в них что-то шевелилось. Ноа не стал вглядываться. Небо над ним было не розовым. Чёрным. Совсем чёрным, будто кто-то закрасил его тушью. И ни одной звезды. — Финн?… — позвал Ноа шёпотом. Никто не ответил.  Только часы тикали — мерно, тяжело, словно дышали. Ноа сел. Циферблат уходил во все стороны, теряясь в темноте. На краю, где-то далеко, горел один фонарь.  Под ним — будка. Остроконечная, как колпак. — Ты цел? — раздался голос сверху. Ноа поднял голову. На одной из стрелок сидела девочка. Лет десяти. В голубом.. испачканном в чем то красном - платье, с белым фартуком, перепачканным чем-то тёмным. В руке — большой нож с зазубринами. — Я… да, — ответил Ноа, не сводя глаз с ножа. — Жалко, — вздохнула девочка. — А мог бы разбиться. Я люблю, когда разбиваются. Она спрыгнула со стрелы - мягко, как кошка. Приземлилась рядом, встала на цыпочки и заглянула Ноа в лицо. Глаза у неё были большие, круглые, как монеты. И пустые - совсем пустые. — Ты оттуда, — сказала она, ткнув пальцем вверх. — Из-под половицы. Я знаю. Я всё знаю о часах. Я Алиса. — Алиса? — переспросил Ноа. — Но Алиса… она же… — Была девочкой? Была. А теперь - сторож. Красная Королева сделала меня сторожем. За то, что я не допила её чай. Девочка улыбнулась — шире, чем можно. Ноа увидел, что зубов у неё нет. Только дёсны. Розовые, как мясо. — А теперь ты - мой, — сказала она и схватила Ноа за руку. — Пришёл, не уйдёшь. Правила. Ноа дёрнулся. Её пальцы оказались ледяными и сильными до хруста. — Я ищу Шляпника, — сказал Ноа, стараясь говорить твёрдо, хотя внутри всё тряслось. — Финна. Ты знаешь, где он? Алиса на секунду замерла. Потом отпустила его руку — и расхохоталась. Звук был как у старой куклы, у которой сломался механизм. — Шляпник! — закричала она сквозь смех. — Безумный шляпник!! Он в Сердце. В Красном саду. Но туда нельзя. — Почему? — Потому что ты в Часах. А из Часов нет выхода.