Молоко на кончике языка.

Дом семьи Шин стоял на вершине холма в районе Сонбук-дон. По утрам его окна первыми ловили солнце, и свет заливал комнаты, выхватывая из полумрака дорогую мебель, картины современных художников и старинные вазы эпохи Чосон, которые мать семейства коллекционировала с особой страстью. Внутри всегда пахло густо, насыщенно — тремя разными запахами, которые смешивались в воздухе, создавая почти осязаемый коктейль. Шин Мёнсо, глава семьи, президент «Shin Corporation», сидел во главе обеденного стола. Альфа. Пятьдесят два года. Высокий, широкоплечий, с проседью в висках и тяжёлым взглядом человека, который привык, что мир прогибается под него. Его запах — кедр и кожа. Сухой, благородный, с лёгкой горчинкой дорогого табака. Когда он входил в комнату, воздух становился плотнее, и даже собственные дочери-альфы инстинктивно выпрямляли спины. Он редко повышал голос — достаточно было одного взгляда, чтобы любой в доме понимал: здесь главный он. Шин Рюджин, старшая дочь, сидела справа от отца. Восемнадцать лет. Альфа. Она лениво ковырялась палочками в рисе, думая о том, как бы поскорее сбежать в свою комнату и лечь на кровать с телефоном. Её запах начинался с соли. Настоящей, морской, как будто ветер с Восточного побережья ворвался в комнату и рассыпался мельчайшими кристаллами на коже. А потом солёная нота мягко перетекала в сладковатое, смолистое, тёплое. Так пахнет кусок окаменевшей смолы, выброшенный морем на песок и пролежавший под солнцем сотни, тысячи лет. Так пахнет что-то животное, первобытное, от чего у омеги внутри всё сжимается и тянется навстречу, даже если разум кричит «нет». Так пахнет альфа. Настоящая альфа. Амбра. Рюджин унаследовала от отца статность, рост, разворот плеч, но не амбиции. Она двигалась по жизни с ленивой грацией большой кошки, которая знает, что она на вершине пищевой цепочки, и не нуждается в том, чтобы кому-то это доказывать. Отец часто смотрел на неё с плохо скрытым разочарованием: альфа по крови, но не по духу. Слишком спокойная. Слишком равнодушная. Слишком часто лежит на диване с телефоном вместо того, чтобы интересоваться делами компании. Шин Юна, младшая дочь, сидела слева от отца. Шестнадцать лет. Альфа. Она подалась вперёд с горящими глазами, забыв про еду. — Пап, а правда, что у семьи Хван нет альф? Вообще? Юна всегда задавала правильные вопросы. Она смотрела на отца с обожанием, впитывала каждое слово о бизнесе, записывала что-то в блокнот, который носила с собой даже дома. Её запах — стиракс — был смолистым, как и у Рюджин, но иным. Сладкая, бальзамическая смола, пропитанная корицей и гвоздикой. Тёплый, почти съедобный, он обещал уют и рождественскую выпечку, но в конце всегда обжигал острой пряностью. Как и сама Юна: сначала смеётся, хлопает ресницами, кажется безобидной, а потом — бах! — и ты уже лежишь на лопатках. Отец хмыкнул, отпивая виски. — Правда. Старший Хван, Сокчин, — бета. Хитрый, скользкий, выстроил империю на лжи и манипуляциях. Жена — омега, тихая, забитая, её никто не видит. Сын — Хван Хёнджин, бета. Красивый мальчик, но пустой. Только и умеет что попадать в скандалы и транжирить деньги семьи. А дочь... — он сделал паузу. — По документам альфа. Хван Йеджи. Но я слышал кое-что. Ходят слухи, что это подделка. Купленные врачи, фальшивые тесты. Хваны готовы на всё, чтобы сохранить лицо. Им нужен наследник-альфа, и они создали его искусственно. Рюджин перестала жевать. Хван Хёнджин. Хван Йеджи. Два имени, которые она запомнила, сама не зная зачем. — Рю-я, — отец посмотрел на неё тяжёлым взглядом. — Ты старшая. Альфа. Компания в будущем твоя или Юны — решите сами. Но запомни: Хваны — враги. Никогда не забывай об этом. — Я поняла, — ответила Рюджин ровно. Она поняла. Просто ей было плевать. После ужина она поднялась в свою комнату, рухнула на кровать и уставилась в потолок. За окном шумел ветер. Ветки старой сосны царапали стекло. Амбра — солёная, тёплая, смолистая — окутывала её, как одеяло. Хван Йеджи, — подумала Рюджин, прежде чем провалиться в сон. — Интересно, чем ты пахнешь на самом деле? --- Дом семьи Хван стоял в районе Ханнам-дон и был больше, чем дом Шинов. Три этажа, подземный гараж на шесть машин, бассейн с подогревом, зимний сад. Но внутри воздух был тяжёлым, пропитанным напряжением и ложью. Хван Йеджи сидела за обеденным столом, выпрямив спину, и смотрела в тарелку. Есть не хотелось. Под школьной рубашкой, на шее, приклеенный к коже, холодил блокатор. Маленькое круглое устройство телесного цвета. Последняя модель, военная разработка. Он глушил её настоящий запах — тёплое молоко с карамелью — и заменял его нейтральным шлейфом с нотками хвои и металла. Идеальная маскировка. Её отец, Хван Сокчин, бета с холодными глазами и вечно поджатыми губами, сидел во главе стола. Он редко говорил с дочерью напрямую — только указания, только приказы. — Завтра твой первый день в «Хансун», — произнёс он, не поднимая глаз от газеты. — Не опозорь семью. Держись уверенно. Помни: ты альфа. — Да, отец, — ответила Йеджи ровно. Альфа. Она повторяла это слово как мантру с пяти лет. С того дня, когда отец впервые надел на неё детский блокатор и сказал: «Ты не омега. Ты альфа. Никто не должен узнать правду. Если узнают — мы погибнем». Её мать, тихая омега с запахом увядшей розы, сидела в другом конце стола и молчала. Она всегда молчала. Йеджи иногда казалось, что матери вообще нет — только пустая оболочка, которая почему-то всё ещё дышит. — Йеджи-я! — в столовую ввалился Хван Хёнджин. Высокий, красивый, с ленивой улыбкой и запахом бергамота. Он был единственным в этом доме, кто улыбался. Единственным, кто обнимал её без причины. — Слышал, ты завтра идёшь в логово Шинов, — сказал он, плюхаясь на стул и хватая яблоко. — Будь осторожна. Особенно с Рюджин. Йеджи напряглась. — Почему с ней? Хёнджин откусил яблоко. — Потому что она альфа. Настоящая. Дочь Шин Мёнсо. Я видел её однажды на благотворительном вечере — стоит, смотрит на всех сверху вниз. И запах у неё тяжёлый. Солёный, как море, а потом тёплый, смолистый. Амбра. Альфа до мозга костей. Не ведись на её спокойствие — это ловушка. — Я не собираюсь с ней общаться, — отрезала Йеджи. — И правильно. Шины — мусор. Знаешь, что они сделали с нашим контрактом в Пусане? Подкупили половину администрации. Мы потеряли миллиарды. Йеджи сжала вилку. Она знала эту историю. Хёнджин рассказывал её много раз. — Я запомню. — Молодец. Если эта Рюджин попытается заговорить — сразу ставь на место. Покажи, кто главный. Йеджи кивнула. Ночью, лёжа в постели, она думала о завтрашнем дне. Новая школа. И Шин Рюджин — альфа, дочь врага. Человек, которого она должна ненавидеть. Блокатор на шее тихо жужжал, напоминая, кто она на самом деле. Омега. Слабая, пахнущая молоком омега. Если кто-то узнает — всё рухнет. Она закрыла глаза. Завтра будет трудный день. --- Шин Рюджин стояла у входа в школу «Хансун», лениво щурясь на утреннее солнце. Октябрь в Сеуле был обманчиво тёплым — солнце светило ярко, заливая школьный двор золотом, но ветер уже кусал за щёки, напоминая о приближающейся зиме. Листья на старых клёнах вдоль школьной ограды пожелтели и начали опадать, устилая асфальт шуршащим ковром. Рюджин смотрела, как дворник — пожилой бета с нейтральным запахом — сметает их в кучу, и думала о том, что осень в этом году какая-то особенно тоскливая. Или это просто её настроение. Её амбра — солёная, смолистая, тёплая — плыла вокруг неё невидимым облаком, и проходящие мимо ученики инстинктивно огибали её, как камень в реке. Никто не подходил слишком близко. Никто не заговаривал без причины. Рюджин привыкла. Ей даже нравилось — меньше ненужных разговоров, меньше пустых «как дела», на которые нужно что-то отвечать. Она прислонилась плечом к стене, достала телефон и сделала вид, что читает что-то важное, хотя на самом деле просто листала ленту, не вникая в содержание. Она ждала. Уроки начнутся через двадцать минут, можно было бы уже пойти в класс и занять своё место у окна, но она ждала их. Своих людей. Единственных, с кем ей не было скучно, единственных, кто не смотрел на неё как на «наследницу Shin Corporation» или как на «альфу, с которой лучше не связываться». — Рю-я! — звонкий голос разрезал утренний гул, и несколько учеников обернулись. Ю Джимин появилась из-за угла школьного здания, сияя улыбкой, которая, казалось, могла осветить весь двор даже в пасмурный день. Омега. Запах — белый мускус и зелёный чай. Чистый, свежий, успокаивающий. Когда Джимин подошла ближе, Рюджин почувствовала, как её амбра сама собой становится мягче, теплее, словно признавая в ней своего. Так было всегда. Джимин действовала на неё как якорь — заземляла, успокаивала, возвращала в реальность, когда мысли улетали слишком далеко. Джимин была красива той особенной, мягкой красотой, которая не бросается в глаза сразу, но чем дольше смотришь, тем больше деталей замечаешь. Тёмные волосы до плеч, аккуратная чёлка, большие глаза, которые могли быть и тёплыми, как летнее утро, и холодными, как зимний лёд, — в зависимости от настроения и от того, с кем она говорила. Сегодня её глаза были тёплыми. Она одевалась просто — джинсы, свободный свитер, никаких брендов напоказ, — но всё сидело на ней так, будто было сшито на заказ. И её мускусно-чайный запах всегда был ровным, спокойным, как и она сама. — Ты сегодня рано, — заметила Джимин, останавливаясь рядом и поправляя лямку рюкзака, которая постоянно сползала с плеча. — Обычно приползаешь за минуту до звонка, сонная и злая, как медведь, которого разбудили посреди зимы. — Я не злая, — ответила Рюджин, не отрываясь от телефона, хотя уже не видела, что там на экране. — Я просто не люблю, когда меня будят. — Тебя никто не будит. Ты сама просыпаешься и злишься на мир за то, что он существует. — Мир существует, чтобы меня раздражать. Это его основная функция. Джимин тихо рассмеялась — мягким, переливчатым смехом, который Рюджин любила. Он был искренним, не наигранным, не таким, как у большинства омег в их школе, которые смеялись только тогда, когда рядом были альфы, и только так, чтобы звучать «мило». Джимин смеялась, потому что ей было смешно. И точка. — Ладно, философ, — сказала она. — Минджон где? Рюджин наконец оторвалась от телефона и оглядела двор. — Понятия не имею. Она же вроде за тобой заезжала? — Заезжала, — Джимин вздохнула с той особенной интонацией, которая была смесью нежности и бесконечного терпения. — Мы доехали до школы, она припарковалась, мы вышли, и тут она хлопнула себя по лбу и сказала, что забыла тетрадь по истории. Дома. Ты же знаешь, какая она. Поехала обратно. Сказала: «Я быстро, подожди меня здесь». И уехала. — И ты ждала? — Я зашла внутрь, подумала, что она вернётся и будет меня искать. А потом вышла сюда. Логичнее ждать у входа. Рюджин хмыкнула. Ким Минджон была альфой и, по иронии судьбы, самой рассеянной альфой в их школе, а может, и во всём Сеуле. Она могла забыть собственный день рождения — и действительно забывала, каждый год, пока Джимин не напоминала ей утром, — но при этом помнила наизусть расписание всех футбольных матчей любимой команды за последние пять лет. Могла потерять ключи от машины три раза за неделю, но безошибочно находила дорогу в любой точке города, даже там, где никогда не была. Могла не помнить, что ела на завтрак, но цитировала диалоги из любимых фильмов слово в слово, с интонациями и паузами. Её голова работала по каким-то своим, никому не понятным законам, и Джимин, кажется, была единственным человеком, который научился в этих законах ориентироваться. — Она когда-нибудь перестанет всё забывать? — спросила Рюджин скорее риторически. — Никогда, — ответила Джимин с улыбкой. — Это часть её обаяния. Если бы она была идеальной, с ней было бы скучно. А так... каждый день — маленькое приключение. Сегодня тетрадь, вчера ключи, позавчера она забыла, что мы договорились встретиться в кафе, и поехала в кино. Одна. Потом звонила мне и спрашивала, почему меня нет в зале. — И что ты сделала? — Сказала, что я в другом кафе, и пусть смотрит фильм без меня. Она обиделась, приехала ко мне с попкорном и заставила смотреть тот же фильм на ноутбуке. Мы уснули на середине. Рюджин покачала головой, но уголки её губ дрогнули. Она не могла представить себя в таких отношениях. Слишком много... суеты. Слишком много эмоций. Слишком много всего, что требовало усилий. Но, глядя на Джимин — на то, как та улыбается, рассказывая о выходках Минджон, как теплеет её мускусно-чайный запах при одном упоминании имени своей альфы, — Рюджин иногда думала, что, наверное, оно того стоит. Наверное, когда находишь «своего» человека, его недостатки перестают быть недостатками. Они становятся... особенностями. Частью пазла, без которой картинка не складывается. — Вот она, — Джимин улыбнулась шире, глядя куда-то за спину Рюджин. Рюджин обернулась. Ким Минджон бежала к ним через школьный двор, размахивая тетрадью, как флагом. Её светлые волосы растрепались и падали на глаза, щёки раскраснелись от бега, галстук съехал набок, а рубашка выбилась из-под пиджака. Она выглядела так, будто за ней гналась стая диких собак, а не просто поджимало время до звонка. Запах — морозная мята и белый перец — ударил в нос, острый, бодрящий, как глоток ледяной воды в жаркий день. Рюджин почувствовала, как её амбра слегка напряглась — альфа на альфу, инстинктивная реакция, которую она давно научилась контролировать, но которая всё равно возникала на долю секунды. — Я нашла! — выпалила Минджон, останавливаясь перед ними и тяжело дыша. Она упёрлась руками в колени, пытаясь отдышаться. Тетрадь в её руке была помята, как будто её действительно достали из-под кровати, а не с книжной полки. — Она была под кроватью. Не спрашивайте, как она там оказалась. Я сама не знаю. Честное слово. — Ты уже третий раз за этот месяц находишь вещи под кроватью, — заметила Джимин, скрещивая руки на груди. — Может, пора там убраться? — Я убиралась! — возмутилась Минджон, выпрямляясь. — В прошлые выходные. Всё вытащила, пропылесосила, даже коробки перебрала. И тетради там не было. А сегодня — бах! — и она там. Я думаю, у меня завёлся призрак. — Призрак, который ворует тетради по истории и прячет их под кровать, — медленно повторила Рюджин. — Очень... специфический призрак. — А что? Призраки тоже имеют право на хобби! Может, ему скучно. Может, он в прошлой жизни был учителем истории и теперь страдает, что не может вести уроки. Вот и ворует тетради, чтобы хоть как-то прикоснуться к предмету. Джимин рассмеялась. — Ты сейчас серьёзно пытаешься придумать биографию призраку, которого сама выдумала? — Я не выдумала! Он существует! — Минджон для убедительности подняла указательный палец. — И зовут его, я думаю, господин Пак. У него были очки и усы. Он жил в девятнадцатом веке и писал трактаты о корейской истории. А теперь он живёт в моей квартире и ворует тетради. — Почему именно твоей? — Потому что я особенная! Призраки чувствуют таких, как я. У меня аура открытая. Я принимаю сверхъестественное. — Ты принимаешь всё, что позволяет тебе не брать ответственность за собственный бардак, — поправила Джимин, но в её голосе не было ни капли осуждения. Только нежность. Минджон наконец перевела взгляд на Джимин, и её лицо мгновенно изменилось. Это всегда происходило так быстро, что Рюджин каждый раз поражалась — вот только что была взъерошенная, запыхавшаяся альфа с безумным взглядом, рассказывающая про призрака с усами, и вот уже перед ней стоит человек, который смотрит на свою омегу так, будто видит её впервые и не может поверить своему счастью. Глаза Минджон смягчились, губы сложились в совсем другую улыбку — не дурашливую, а тёплую, почти благоговейную. Она подошла к Джимин, обняла её за талию — уверенно, по-хозяйски, но без агрессии, без попытки доминировать — и уткнулась носом в шею, туда, где кожа была самой нежной, а мускусно-чайный запах — самым концентрированным. Она глубоко вдохнула, и её плечи, которые до этого были напряжены после бега, расслабились. Мятно-перечный запах стал мягче, теплее, смешиваясь с запахом Джимин в идеальный коктейль. — Доброе утро, — пробормотала Минджон, не поднимая головы. Её голос стал ниже, спокойнее. — Доброе, — Джимин погладила её по растрёпанным волосам, аккуратно заправляя выбившиеся пряди за уши. Её пальцы двигались медленно, привычно, как будто она делала это тысячу раз. — Ты опять забыла позавтракать, да? — Я спешила, — пробубнила Минджон в шею Джимин. — Призрак не только тетради ворует, но и время. Я встала в семь, а когда нашла тетрадь, было уже без пятнадцати восемь. Как так? — Магия, — серьёзно ответила Джимин. — Или ты просто полчаса искала тетрадь по всей квартире, хотя она лежала под кроватью, а ты туда даже не заглянула сразу. — Я заглянула! В последнюю очередь. — Вот именно. В последнюю. А надо было в первую. — Откуда я знала, что она там? Она же не всегда там лежит! Иногда она на столе, иногда в рюкзаке, иногда вообще в ванной. У неё нет постоянного места жительства. — У тетради нет постоянного места жительства, — повторила Рюджин, всё ещё стоя в стороне и наблюдая за ними. — У тебя дома вещи живут своей жизнью. — Да! — Минджон наконец подняла голову и посмотрела на Рюджин с энтузиазмом. — Ты понимаешь! У меня дома всё живое. Вещи двигаются, когда я не смотрю. Ключи уползают под диван, телефон прячется в холодильник, а тетради мигрируют под кровать. Это не я рассеянная, это у меня полтергейст. — У тебя не полтергейст, — вздохнула Джимин. — У тебя хаос в голове, и он материализуется в квартире. После уроков идём в кафе, я тебя накормлю. Нормальной едой, а не тем, что ты хватаешь на бегу. И не спорь. — Я и не спорю, — Минджон улыбнулась широко, открыто, по-детски. — Ты же знаешь, я никогда не отказываюсь от еды. Особенно если за неё платишь ты. — Вообще-то платить будешь ты. Я в прошлый раз платила. И в позапрошлый. И кажется, во все предыдущие разы тоже. — Тогда я забыла. — Ты ничего не забыла. У тебя память как у слона, когда дело касается того, что тебе выгодно. Ты просто жадная. — Эй! — Минджон сделала возмущённое лицо, но глаза её смеялись. — Я не жадная, я экономная. Это разные вещи. Жадный — это когда у тебя есть деньги, но ты не хочешь их тратить. А я просто... temporarily не при деньгах. — Temporarily, — повторила Джимин с улыбкой. — Ты это слово вчера выучила? — Да! Из приложения для изучения английского. Я теперь умная. Temporarily, permanently, occasionally. Хочешь, ещё скажу? — Не надо. Лучше скажи, когда ты в последний раз платила за наш обед. Минджон задумалась, наморщив лоб. — Эм... в прошлом месяце? — В прошлом году. В декабре. И то потому, что ты забыла кошелёк, а я тебе одолжила, и ты потом вернула. Это не считается. — Считается! Деньги же вернула! — Ты вернула мои же деньги, которые я тебе дала. Это не ты платила, это я платила, просто через тебя. Минджон открыла рот, чтобы возразить, потом закрыла. Потом снова открыла. — Ладно. Убедила. Сегодня плачу я. Но тогда ты выбираешь кафе, и я заказываю всё, что захочу. — Ты всегда заказываешь всё, что хочешь, независимо от того, кто платит. — Это потому что у меня хороший аппетит. Альфа должна хорошо питаться. Для поддержания сил. — Для поддержания сил тебе нужен не обед в кафе, а нормальный режим сна и меньше футбола по ночам. — Футбол — это святое. Не трогай футбол. Рюджин слушала их перепалку и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Она не завидовала — нет. Она просто... наблюдала. Как учёный, который изучает редкий вид животных в естественной среде обитания. Альфа и омега, которые нашли друг друга и просто счастливы. Без драм, без войн, без масок. Минджон не пытается доминировать, не рычит на других альф, не метит территорию. Джимин не пытается подчиняться, не опускает глаза, не играет роль «идеальной омеги». Они просто... вместе. Смеются, спорят о том, кто будет платить за обед, забывают тетради под кроватью и придумывают биографии призракам. Обычная жизнь. Обычное счастье. Рюджин иногда думала, что тоже хотела бы такого. Но потом вспоминала, что она — Шин. Дочь президента «Shin Corporation». Альфа. Её будущее предопределено: компания, брак по расчёту с какой-нибудь омегой из влиятельной семьи, дети, которые продолжат династию. В этой картине не было места для «обычного счастья». Только долг. Только фамилия. Только бесконечная война с Хванами. — Ладно, голубки, — прервала она их перепалку, которая грозила затянуться до звонка, а то и до обеда. — Урок через десять минут. Пошли, пока вас призрак не утащил вместе с тетрадью. Господин Пак, кажется, сегодня в ударе. — О, ты запомнила имя! — обрадовалась Минджон. — Господин Пак оценит. — Я запомнила, чтобы знать, кого винить, если у меня тоже начнут пропадать вещи. Ты заразительна. Они втроём направились к входу. Рюджин шла чуть впереди, Джимин и Минджон — позади, держась за руки. Их запахи — белый мускус, зелёный чай, морозная мята, белый перец — смешивались с её амброй, создавая странный, но уютный коктейль. Ученики, попадавшиеся навстречу, бросали на них быстрые взгляды и отводили глаза. Трио из двух альф и омеги — нетипичная компания. Но Рюджин было плевать. Она давно перестала обращать внимание на то, что думают другие. — Слышали новость? — спросила Джимин, когда они поднимались по лестнице на третий этаж. Её голос стал тише, серьёзнее, и Рюджин сразу насторожилась. — Какая новость? — спросила Минджон, перепрыгивая через ступеньку. Она всегда перепрыгивала, хотя Джимин сто раз говорила ей, что это опасно и она когда-нибудь споткнётся. — К нам в класс перевелась Хван Йеджи. Дочь тех самых Хванов. Сегодня первый день. Минджон замерла на ступеньке, чуть не споткнувшись — Джимин поймала её за локоть. — Ого, — выдохнула она. — Те самые Хваны, которых твой отец, — она кивнула на Рюджин, — называет кровососами корейской экономики? Я слышала, как он говорил это на родительском собрании. Громко. При всех. Кровососы. Паразиты. И ещё что-то про то, что они «сосут кровь из честного бизнеса». Я запомнила, потому что это звучало как цитата из исторической дорамы про вампиров. — Они самые, — Рюджин пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Отец вчера весь ужин проклинал их семью. Обычное дело. По вторникам у нас меню: стейк, красное вино и порция ненависти к Хванам. По средам — рыба и ненависть к строительному департаменту Сеула. По четвергам — паста и ненависть к конкурентам помельче. У нас разнообразно. Джимин тихо рассмеялась, но тут же снова стала серьёзной. — Говорят, она альфа, — продолжила она, понижая голос, хотя в лестничном пролёте никого не было. — Но я слышала кое-что от знакомых из «Чонха», её прошлой школы. Ходят слухи, что на самом деле она омега. Минджон нахмурилась. — Омега? Почему тогда все думают, что она альфа? Она что, ходит и всем говорит: «Я альфа, бойтесь меня»? — Нет, — Джимин покачала головой. — Она носит блокатор. Мощный, военного класса. Я таких даже у военных не видела, а у меня дядя служит в спецназе. Он глушит её настоящий запах и заменяет его нейтральным, похожим на альфа-феромоны. Со стороны кажется, что она альфа. Но если подойти близко или если блокатор даст сбой... — То можно почувствовать настоящий запах, — закончила Минджон. — И какой он? — Сладкий. Молоко и карамель. Так говорят те, кто якобы чувствовал. Рюджин слушала и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Молоко. Она ненавидела молоко с детства — непереносимость лактозы, один запах вызывал тошноту. Но сейчас, услышав про молочный запах Хван Йеджи, она не почувствовала отвращения. Только странное, тянущее любопытство. Как будто её альфа уже знала что-то, чего разум ещё не понимал. — Ничего себе, — Минджон покачала головой. — Притворяться альфой каждый день... это же ад. Я альфа, и мне иногда тяжело быть альфой, а тут омега, которая притворяется. Это сколько же сил нужно, чтобы постоянно контролировать каждый жест, каждый взгляд, каждый чёртов вдох? У меня бы нервный срыв случился на второй день. — Вот именно, — Джимин кивнула. — Поэтому я хочу с ней познакомиться. По-настоящему. Не как с «дочерью Хванов» или «подозрительной альфой», а как с человеком. Мне кажется, ей одиноко. Очень одиноко. И я знаю, каково это — быть одной, даже когда вокруг люди. В голосе Джимин прозвучала нотка, которую Рюджин редко слышала. Что-то личное. Что-то, о чём Джимин почти никогда не говорила. — А вы двое, — Джимин повернулась к Рюджин и Минджон, — альфы, держитесь пока подальше. Особенно ты, Рю. Если она действительно верит, что Шины — враги, твоё присутствие её только напугает или разозлит. И то, и другое плохо. Ей нужно сначала привыкнуть к школе, понять, что здесь безопасно. А потом уже... посмотрим. — Разумно, — кивнула Минджон. — А я послежу, чтобы нашу Рюджин не разорвало от любопытства. Она уже, вон, амбру гуще сделала. — Я не делала! — возмутилась Рюджин, но сама знала, что это неправда. Её амбра действительно стала гуще, теплее, и тянулась... куда-то вперёд, в сторону их класса. Как будто она уже чувствовала запах, которого ещё не было в воздухе. — Делала, — Минджон усмехнулась. — У тебя всегда так, когда ты нервничаешь или когда тебе интересно. А сейчас тебе интересно. Очень интересно. Я же вижу. — Ничего мне не интересно. — Ага, конечно. Твоя амбра сейчас такая густая, что ей можно стены красить. И пахнет она... — Минджон принюхалась. — Морем и смолой. Но море сегодня штормит. Значит, ты взволнована. Я тебя сто лет знаю, Рю. Ты как открытая книга для тех, кто умеет читать запахи. Рюджин закатила глаза и ускорила шаг, чтобы не продолжать этот разговор. Но мысли о Хван Йеджи уже поселились в её голове и отказывались уходить. Омега. Притворяется альфой. Носит военный блокатор. Пахнет молоком и карамелью. Дочь врага, которая наверняка её ненавидит. Интересно, какие у неё глаза? — подумала Рюджин и тут же одёрнула себя. — Какая разница. Она меня ненавидит. Я её... мне всё равно. --- Класс 3-А гудел, как улей в разгар лета. Ученики рассаживались по местам, доставали учебники, тетради, телефоны — кто что. Воздух был пропитан десятками запахов: альфы пахли по-разному — кто деревом, кто специями, кто мускусом; омеги источали более сладкие, цветочные или фруктовые ароматы; беты пахли нейтрально, почти незаметно. Вся эта смесь создавала привычный школьный фон, к которому Рюджин давно привыкла и который обычно даже не замечала. Но сегодня всё было иначе. Сегодня её амбра — солёная, смолистая, тёплая — вела себя странно. Она тянулась к двери, словно ждала кого-то. Словно знала, что сейчас произойдёт что-то важное. Рюджин сидела у окна на своём обычном месте. Это было лучшее место в классе: видно двор, видно небо, видно старый клён, ветки которого царапали стекло, когда дул ветер. Она сидела здесь с первого дня в старшей школе и никому не позволяла занять эту парту. Не то чтобы она боролась за неё — просто все знали, что это место Шин Рюджин, и не лезли. Альфа-статус имел свои преимущества. Слева от неё, через проход, сидела Ю Джимин. Она аккуратно раскладывала учебники на парте, поправляла ручку, проверяла телефон. Её мускусно-чайный запах был ровным, спокойным, но Рюджин заметила, что Джимин тоже поглядывает на дверь. Ждёт. Позади Джимин сидела Ким Минджон. Она, в отличие от своей омеги, не делала вид, что занята. Она откровенно глазела на дверь, подперев подбородок рукой, и её мятно-перечный запах был острым, любопытным. Минджон всегда была любопытной — это было одной из черт, которые Джимин в ней любила и одновременно находила утомительными. — Долго она там ещё? — шепнула Минджон, наклоняясь к Джимин. — Звонок через две минуты. Если она опоздает в первый же день, это будет... эффектно. — Не опоздает, — ответила Джимин, не оборачиваясь. — Такие, как она, не опаздывают. Они приходят ровно в тот момент, когда все уже на месте и ждут. Это часть образа. — Откуда ты знаешь? — Я читала о психологии альфа-поведения. Точнее, о том, как его имитируют. Контроль времени — один из ключевых маркеров доминирования. Настоящие альфы часто опаздывают, потому что им плевать. А те, кто притворяются, приходят минута в минуту, чтобы не дать повода для сомнений. Минджон уважительно кивнула. — Ты у меня умная. — Я знаю, — Джимин улыбнулась уголками губ. Рюджин слушала их шёпот и чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Не страх, не агрессия — что-то другое. Предвкушение. Как перед грозой, когда воздух становится плотным и пахнет озоном, хотя тучи ещё далеко. Её амбра реагировала на это предвкушение, становилась гуще, теплее, и солёная нота — морская, свежая — усиливалась, словно ветер с побережья набирал силу. Она попыталась успокоиться. Вдох. Выдох. Это просто новая ученица. Просто дочь конкурентов. Просто омега, которая притворяется альфой. Ничего особенного. Рюджин видела десятки новых учеников за годы учёбы в «Хансун». Дети дипломатов, бизнесменов, политиков. Все они были одинаковы: амбициозные, напряжённые, пытающиеся найти своё место в жёсткой иерархии элитной школы. Эта ничем не отличается. Но амбра не слушалась. Она тянулась к двери, как растение к солнцу. И Рюджин ничего не могла с этим поделать. Звонок прозвенел ровно в девять ноль-ноль. И ровно в девять ноль-ноль дверь открылась. Сначала был запах. Он ударил в Рюджин, как волна, — тёплый, сладкий, обволакивающий. Молоко. Самое настоящее, густое, парное молоко, как в детстве, когда бабушка возила её в деревню и поила из глиняной кружки. Рюджин тогда чуть не стошнило — непереносимость лактозы, организм отторгал молоко на физическом уровне. С тех пор один только запах вызывал у неё тошноту. Но этот запах был другим. Под молочной сладостью — глубокой, карамельной, почти десертной — пряталось что-то ещё. Острое, химическое, металлическое. Блокатор. Самый мощный из существующих. Военный класс. Рюджин слышала о таких — их использовали спецслужбы для маскировки агентов. Они не просто глушили запах, они заменяли его другим, создавали иллюзию. Иллюзию альфа-феромонов. Она омега, — пронеслось в голове у Рюджин. — Отец был прав. Джимин была права. Все были правы. Она омега, которая притворяется альфой. И её настоящий запах... Её настоящий запах был тёплым, уютным, как пекарня холодным утром. Молоко с карамелью. Рюджин ненавидела молоко, но этот запах... Этот запах она не могла ненавидеть. Её альфа внутри проснулась и потянулась к нему, как к чему-то родному, правильному, необходимому. И это пугало. А потом Рюджин подняла глаза и увидела её. Хван Йеджи стояла у доски, и весь класс замер. Она была невысокой — ниже Рюджин на полголовы, может, чуть больше. Стройная, но не худенькая — в ней чувствовалась сила, скрытая под аккуратной школьной формой. Длинные тёмные волосы были собраны в низкий хвост, открывая острые скулы и линию челюсти, которая казалась вырезанной из мрамора. Ни одной лишней детали, ни одной выбившейся пряди. Идеальный контроль. Но главное — глаза. Кошачий разрез, тёмные, глубокие, как омут, в котором можно утонуть. Они смотрели на класс холодно, оценивающе, без тени эмоций. Так смотрит хирург на пациента перед операцией: «Я знаю, что делаю. Не мешайте мне». И осанка. Плечи расправлены, подбородок вздёрнут, спина прямая, как струна. Каждая клеточка её тела кричала: Я альфа. Я главная. Я здесь, чтобы править, а не чтобы дружить. Не приближайтесь. Я опасна. И класс поверил. Рюджин видела, как парни-альфы, которые обычно мерились взглядами с каждым новичком, опустили глаза. Как омеги вжались в стулья, инстинктивно пригибая головы, защищая шею — самое уязвимое место. Как даже учитель — пожилой бета с двадцатилетним стажем, повидавший сотни учеников, — нервно поправил галстук и отвёл взгляд. Минджон позади Джимин тихо присвистнула. — Вот это подача, — шепнула она едва слышно. Джимин не ответила, но Рюджин заметила, как её плечи чуть напряглись. Она тоже почувствовала это — давление, исходящее от Йеджи. Фальшивое, искусственное, созданное блокатором и годами тренировок, но от этого не менее реальное. — Хван Йеджи, — представилась девушка ледяным голосом. Он был низким, ровным, без единой эмоциональной ноты. Так говорят люди, которые привыкли отдавать приказы. Так говорят альфы. Но Рюджин слышала другое — лёгкую дрожь в самом конце фразы, почти незаметную. Словно Йеджи сама не до конца верила в то, что делала. — Перевелась из академии «Чонха», — продолжила она, обводя класс взглядом. — Надеюсь на продуктивное сотрудничество. Она говорила так, будто делала одолжение всем присутствующим. Будто они были не одноклассниками, а подчинёнными, которых она снизошла посетить. Будто само её нахождение здесь было актом королевской милости. Учитель — господин Ли, бета с уставшими глазами и вечно помятым пиджаком — откашлялся. — Да, добро пожаловать, Хван Йеджи. Твоё место... — он пробежал глазами по классу, — вон там, через две парты от Шин Рюджин. Рядом с окном. Рюджин почувствовала, как внутри всё сжалось. Через две парты. Это было слишком близко. Её амбра уже тянулась в ту сторону, предвкушая. Йеджи кивнула и пошла по ряду. Её шаги были чёткими, почти строевыми. Каблуки невысоких туфель стучали по полу, как метроном — размеренно, уверенно, без единой запинки. Она не смотрела по сторонам. Она шла так, будто в классе никого не было — только она и её цель. Когда она поравнялась с партой Рюджин, то остановилась. Это было мгновение. Всего секунда. Но Рюджин показалось, что время замерло. Их взгляды встретились. Глаза Йеджи были тёмными, почти чёрными, и в них плескалось что-то, чего Рюджин не ожидала увидеть. Не презрение. Не холод. Страх. Глубинный, животный страх омеги, встретившей сильного альфу. Он промелькнул на долю секунды — и исчез, спрятанный за маской ледяного спокойствия. Но Рюджин успела его заметить. И ещё она заметила, как расширились зрачки Йеджи. Как дрогнули её ресницы. Как пальцы, сжимающие лямку рюкзака, побелели от напряжения. Она знает, — поняла Рюджин. — Она знает, что я знаю. Она чувствует, что я чувствую её настоящий запах. Блокатор не справляется. И в этот момент амбра Рюджин сделала то, чего она не ожидала. Она стала гуще, теплее, и потянулась к Йеджи — не агрессивно, не угрожающе, а... приглашающе. Как рука, протянутая навстречу. Солёная морская нота смешалась с молочным запахом, и на секунду в воздухе возник странный, пьянящий коктейль — море и карамель, соль и сладость, альфа и омега. Йеджи вздрогнула. Едва заметно, но Рюджин увидела. — Шин Рюджин, — произнесла Йеджи. Её голос был тихим, но в мёртвой тишине класса его услышали все. Он был холодным, как лёд, и острым, как лезвие. — Дочь «Shin Corporation». Рюджин почувствовала, как внутри поднимается волна. Не страх, не агрессия — что-то среднее. Вызов. Эта девушка, которая даже не была настоящей альфой, смотрела на неё свысока. Говорила с ней так, будто Рюджин была грязью под её туфлями. И это... задевало. — Хван Йеджи, — ответила Рюджин так же тихо, но её голос прозвучал ниже, глубже, с альфа-вибрацией, которую она редко использовала. — Дочь «Hwang Group». Повисла пауза. Класс замер. Даже учитель, кажется, перестал дышать. Воздух между ними сгустился, стал почти осязаемым. Амбра и молоко — два запаха, которые не должны были смешиваться, — кружились в невидимом танце. — Мой брат, Хван Хёнджин, много рассказывал о вашей семье, — продолжила Йеджи, и её голос стал ещё холоднее, если это вообще было возможно. — О том, как вы украли наш контракт в Пусане. О том, как твой отец подкупал чиновников. О том, как вы пытались разорить нас, когда мы только начинали. Грязные методы. Грязная фамилия. Минджон позади Джимин тихо выдохнула: «Ого». Джимин сжала её руку под партой — предупреждающе. Рюджин смотрела на Йеджи и чувствовала, как внутри закипает гнев. Не из-за оскорбления отца — она слышала это сотни раз от разных людей и давно перестала реагировать. Нет. Её злило другое. То, как Йеджи это говорила. С абсолютной, непоколебимой уверенностью в своей правоте. Словно она была судьёй, а Рюджин — преступницей, которую даже не нужно выслушивать. Словно приговор уже вынесен и обжалованию не подлежит. — Я не в курсе дел отца, — сказала Рюджин ровно. Она постаралась, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. — Если хочешь обсудить бизнес — иди в офис «Shin Corporation». Башня «Шин» в Каннаме, сороковой этаж. Я здесь учусь, а не управляю компанией. — Конечно, не в курсе, — Йеджи позволила себе лёгкую, холодную улыбку. Она больше походила на оскал. — Принцессы «Shin Corporation» не марают ручки. Всё делают юристы и серые кардиналы. Удобная позиция. Сидеть в башне из слоновой кости и делать вид, что ты выше грязных игр. Что ты чиста. Что твоя семья заработала свои миллиарды честным трудом. Рюджин откинулась на спинку стула, скрещивая руки на груди. Это был её обычный жест, когда она хотела скрыть, что её задели. Амбра вокруг неё стала тяжелее. Солёная нота усилилась, почти обжигая. — Слушай, Хван, — сказала она, и её голос стал ниже. Альфа-вибрация прорезалась сама собой, без сознательного усилия. — Я не знаю, что там тебе наговорил твой брат. Но если хочешь с кем-то воевать — воюй с моим отцом. Я не он. Я не управляю компанией. Я не принимаю решений о тендерах и контрактах. Я просто... существую. И мне, честно говоря, плевать на вашу войну. На ваши миллиарды. На ваши контракты. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. А ты с порога заявляешь, что я — грязь. Что моя семья — грязь. Что я не имею права даже смотреть в твою сторону. Это не я начала войну, Хван. Это ты. В классе стало совсем тихо. Слышно было только дыхание учеников и далёкий шум дождя за окнами — незаметно начался осенний ливень. Йеджи смотрела на Рюджин, и в её глазах что-то дрогнуло. На секунду маска треснула, и Рюджин увидела там не холод, а... растерянность. Словно Йеджи ожидала другой реакции. Агрессии. Ответных оскорблений. Угроз. Но не этого — не спокойного, усталого «оставь меня в покое». А потом маска вернулась. Ещё более прочная, чем раньше. — Мне не нужна война с тобой, Шин, — отрезала Йеджи. — И мне не нужна твоя жалость. Просто знай: я не общаюсь с людьми, чья семья пыталась уничтожить мою. Это не личное. Это принцип. — Принцип, — повторила Рюджин. — Красивое слово. Удобное. Позволяет ненавидеть человека, которого ты даже не знаешь, только за его фамилию. Очень... принципиально. Йеджи сжала челюсти. Рюджин видела, как напряглись желваки на её скулах. — Ты ничего обо мне не знаешь, Шин. — А ты — обо мне. Мы квиты. Они смотрели друг на друга ещё секунду. Вечность, спрессованную в мгновение. А потом Йеджи развернулась и пошла к своей парте. Её шаги были такими же чёткими, строевыми, но Рюджин заметила, что пальцы, сжимающие лямку рюкзака, всё ещё побелели от напряжения. Йеджи села за парту. Достала учебник. Открыла его. Спина прямая, подбородок вздёрнут, взгляд в книгу. Идеальный контроль. Словно ничего не произошло. Но Рюджин видела, как дрожат её руки. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. И как блокатор на шее тихо жужжит, работая на пределе — видимо, стресс заставил её настоящий запах пробиваться сильнее, и устройство пыталось компенсировать. Учитель — господин Ли — откашлялся и начал урок. Его голос звучал неуверенно, он явно не знал, как разрядить обстановку. Класс постепенно оживал, ученики зашуршали тетрадями, заскрипели ручками. Но напряжение всё ещё висело в воздухе. Минджон наклонилась к Джимин и шепнула: — Это было... эпично. Я думала, они подерутся. Или поцелуются. Или и то, и другое. — Замолчи, — шепнула Джимин в ответ. — Не сейчас. — Молчу. Но ты сама видела. У них химия. Настоящая. Я альфа, я чувствую такие вещи. — Ты чувствуешь только то, что хочешь чувствовать. И сейчас ты хочешь, чтобы у них была химия, потому что тебе скучно. — Мне не скучно. Мне... любопытно. Это разные вещи. Джимин не ответила, но Рюджин краем уха слышала их перешёптывания. Она не реагировала. Она смотрела в окно — на серое небо, на капли дождя, стекающие по стеклу, на мокрые ветки старого клёна. Но всё, о чём она могла думать, — это запах. Молоко и карамель. Тёплый, сладкий, уютный. Запах, который она должна была ненавидеть, но не могла. Я ненавижу молоко, — повторила она про себя как мантру. — У меня непереносимость. Я не могу его пить. Я не могу его нюхать. Оно вызывает у меня тошноту. Но тошноты не было. Было только странное, тянущее чувство в груди. И амбра, которая всё ещё тянулась к парте через две от неё, где сидела Хван Йеджи. Урок тянулся бесконечно. Рюджин не слышала ни слова из того, что говорил учитель. Она смотрела в окно, но краем глаза следила за Йеджи. За тем, как та сидит — идеально прямо, не шелохнувшись. Как перелистывает страницы учебника — чёткими, отработанными движениями. Как иногда поправляет волосы — быстрым, почти нервным жестом, который выдавал её напряжение. Один раз их взгляды встретились. Случайно. Йеджи подняла глаза от учебника, и Рюджин как раз смотрела в её сторону. Секунда — и Йеджи отвернулась, но Рюджин успела заметить, как её щёки чуть порозовели. Совсем немного, но на бледной коже это было заметно. Интересно, — подумала Рюджин. — Она тоже чувствует это? Это странное притяжение? Или мне просто кажется? Ответа не было. Только дождь за окном и запах молока, который не выходил из головы. Когда прозвенел звонок, Рюджин встала первой. Она не хотела пересекаться с Йеджи в дверях — снова чувствовать этот запах, снова видеть этот холодный взгляд, снова слышать обвинения, которых она не заслужила. Она схватила рюкзак и вышла из класса быстрее, чем обычно. — Рю! — Джимин догнала её в коридоре. — Подожди. Рюджин остановилась, но не обернулась. — Что? — Ты в порядке? — В полном. — Твоя амбра говорит обратное. Она... встревоженная. И тянется назад, к классу. Рюджин резко обернулась. — Моя амбра не тянется ни к кому. Я просто... устала. Не выспалась. И этот дождь. Всё вместе. Джимин смотрела на неё долго, внимательно. Её мускусно-чайный запах был мягким, успокаивающим, но в глазах читалось беспокойство. — Ладно, — сказала она наконец. — Не хочешь говорить — не говори. Но если захочешь — я здесь. Хорошо? — Хорошо, — Рюджин кивнула. — Спасибо. Она развернулась и пошла по коридору. Ей нужно было на следующий урок, но ноги сами несли её к выходу. Хотелось выйти под дождь, вдохнуть холодный воздух, смыть с себя этот запах — молоко, карамель, блокатор. Забыть о Хван Йеджи. Но она знала, что не забудет. Потому что где-то там, в классе, осталась девушка с кошачьими глазами и дрожащими руками. Девушка, которая носила военный блокатор и притворялась альфой. Девушка, которая пахла молоком и карамелью. Девушка, которая ненавидела её за фамилию. Девушка, о которой Рюджин не могла перестать думать. --- Рюджин не пошла на следующий урок. Вместо этого она вышла на школьный двор, встала под козырьком крыльца и смотрела на дождь. Холодные капли разбивались об асфальт, создавая ритмичный шум, который обычно её успокаивал. Но не сегодня. Она достала телефон. Пальцы сами набрали сообщение Джимин: «Я в порядке. Не ищи меня. Скоро вернусь». Отправила. Убрала телефон в карман и снова уставилась на дождь. В голове крутилась одна и та же сцена. Йеджи, стоящая у доски. Её холодный голос. Её глаза, в которых на секунду мелькнул страх. И запах. Этот чёртов запах молока и карамели, который пробивался даже через военный блокатор. Почему меня это так задевает? Рюджин задавала себе этот вопрос снова и снова, но ответа не было. Она никогда не интересовалась омегами. Точнее, интересовалась, но как-то... абстрактно. В школе было много красивых омег — некоторые даже пытались с ней флиртовать, привлечённые её статусом альфы и фамилией Шин. Но Рюджин всегда было лень. Слишком много усилий: ухаживать, встречаться, ревновать, ссориться, мириться. Вся эта драма казалась ей утомительной. Она предпочитала одиночество, вебтуны и редкие походы в кафе с Джимин и Минджон. Но с Йеджи всё было иначе. Рюджин не хотела с ней встречаться. Она даже не была уверена, что хочет с ней дружить. Она просто... не могла перестать о ней думать. Не могла перестать чувствовать её запах, даже когда Йеджи не было рядом. Не могла забыть, как дрогнули её ресницы, когда их взгляды встретились. Это просто альфа-инстинкты, — убеждала она себя. — Моя альфа чувствует в ней омегу, даже через блокатор. Это биология. Ничего личного. Но биология не объясняла, почему при мысли о Йеджи у Рюджин сжималось что-то в груди. Не объясняла, почему она хотела подойти и сказать: «Я не мой отец. Я не враг тебе. Дай мне шанс». Не объясняла, почему её амбра тянулась к Йеджи, как к чему-то жизненно необходимому. Рюджин тряхнула головой, отгоняя мысли. Хватит. Она — Шин Рюджин. Альфа. Наследница «Shin Corporation». Она не будет сходить с ума из-за какой-то омеги, которая к тому же её ненавидит. Она развернулась и пошла обратно в школу. Уроки никто не отменял. --- Следующие несколько дней прошли как в тумане. Рюджин ходила на уроки, сидела у окна, делала вид, что слушает учителей, а сама украдкой наблюдала за Йеджи. Та сидела через две парты — прямая спина, вздёрнутый подбородок, идеальный контроль. Она никогда не смотрела в сторону Рюджин. Никогда не заговаривала с ней. Даже когда они случайно пересекались в коридоре, Йеджи просто проходила мимо, будто Рюджин была пустым местом. И это бесило. Не то чтобы Рюджин хотела с ней общаться. Нет. Просто... игнорировать её? Делать вид, что её не существует? После того, что случилось в первый день? Это было оскорбительно. Рюджин привыкла, что на неё обращают внимание — кто-то с опаской, кто-то с уважением, кто-то с завистью. Но чтобы её полностью игнорировали? Такого ещё не было. — Ты опять пялишься, — заметила Минджон в столовой, отправляя в рот кимчи. — Я не пялюсь, — Рюджин отвела взгляд от столика, где сидела Йеджи. Одна, как всегда. С идеально прямой спиной и книгой в руках. — Пялишься, — Минджон усмехнулась. — Уже пятый день. Я считала. — Тебе заняться нечем? — Мне всегда есть чем заняться. Но наблюдать за твоими страданиями — это отдельный вид развлечения. Бесплатный сериал. Я бы даже заплатила за подписку, если бы потребовалось. Рюджин швырнула в неё салфеткой. Минджон поймала её на лету и рассмеялась. — Ладно, ладно, не кипятись. Но серьёзно, Рю. Ты не можешь вечно ходить кругами. Либо подойди и поговори с ней, либо забудь. Третьего не дано. — Я не хожу кругами. И мне не о чем с ней говорить. Она ясно дала понять, что ненавидит меня и всю мою семью. Что я должна сделать? Подойти и сказать: «Привет, я дочь твоего врага, давай дружить»? — Ну, для начала можно просто поздороваться. «Привет, Хван». И посмотреть на реакцию. Если пошлёт — значит, пошлёт. Ты хотя бы попытаешься. А так ты просто тратишь время, глядя на неё издалека и накручивая себя. Джимин, сидящая рядом с Минджон, молчала. Она ела рис, поглядывая то на Рюджин, то на Йеджи. Её мускусно-чайный запах был ровным, спокойным, но в глазах читалась задумчивость. — Что думаешь? — спросила её Рюджин. Джимин отложила палочки. — Я думаю, что Минджон права в одном: ты не можешь вечно ходить кругами. Но я также думаю, что спешить не стоит. Йеджи — не обычная омега. Она годами строила стены вокруг себя. Если ты попытаешься пробить их силой, она только укрепит оборону. Ей нужно время. Много времени. И кто-то, кто покажет ей, что не все Шины — враги. — И как я это покажу? Я даже подойти к ней не могу — она меня игнорирует. — Не игнорирует, — Джимин покачала головой. — Она делает вид, что игнорирует. Это разные вещи. Я сижу ближе к ней на некоторых уроках и вижу, как она иногда... замирает. Когда ты проходишь мимо. Когда твоя амбра становится гуще. Она чувствует тебя, Рю. И это её пугает. Рюджин замолчала. Она не знала, что с этой информацией делать. Йеджи чувствует её. Боится её. И что теперь? Как подойти к человеку, который тебя боится? — Дай ей время, — повторила Джимин. — Я пытаюсь с ней сблизиться, но это медленный процесс. Очень медленный. Она только начала позволять мне сидеть рядом в библиотеке. Мы почти не разговариваем — просто читаем. Иногда она спрашивает что-то про домашнее задание, и на этом всё. Но это прогресс. Месяц назад она бы даже не села рядом со мной. — Месяц? — Рюджин нахмурилась. — Я не хочу ждать месяц. — А придётся, — Джимин пожала плечами. — С Йеджи по-другому нельзя. Она как дикий зверь, который всю жизнь прожил в клетке. Если открыть дверцу и сразу попытаться её погладить — она укусит. Нужно просто... быть рядом. Показывать, что ты не опасна. И ждать, когда она сама сделает шаг навстречу. Рюджин смотрела на столик, где сидела Йеджи. Та перевернула страницу книги, даже не подняв глаз. Её блокатор тихо жужжал, но Рюджин всё равно чувствовала молоко. Тёплое, сладкое, с карамелью. Ждать, — подумала она. — Я ненавижу ждать. Но, кажется, другого выхода не было. --- Ю Джимин не была терпеливой от природы. Она просто научилась ждать. Жизнь омеги в мире, где правят альфы, учит этому быстро: хочешь чего-то — жди. Хочешь, чтобы тебя услышали, — жди. Хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьёз, — жди и доказывай, что ты достойна. Но с Йеджи было иначе. Джимин не ждала, пока её воспримут всерьёз. Она ждала, пока Йеджи поймёт, что ей не нужно защищаться. Что здесь, в этой школе, в этом моменте, с этим конкретным человеком, она может просто... быть. Это занимало время. Первую неделю Джимин просто сидела в библиотеке через стол от Йеджи. Она не пыталась заговорить, не смотрела в её сторону слишком часто. Просто приходила, садилась, читала учебник. Иногда их взгляды встречались, и Джимин просто кивала — нейтрально, без давления. Йеджи не отвечала, но и не отворачивалась сразу. Это было началом. Вторую неделю Джимин пересела на один стол ближе. Йеджи заметила — Джимин видела, как напряглись её плечи, как она чуть отодвинулась, увеличивая дистанцию. Но Джимин не стала приближаться ещё. Она просто сидела, читала, источала свой спокойный мускусно-чайный запах. И через несколько дней плечи Йеджи расслабились. Она привыкла. Третью неделю Джимин рискнула заговорить. — Извини, — сказала она тихо, не поднимая глаз от учебника. — Ты не знаешь, какой параграф задали по экономике? Я пропустила, когда учитель объяснял. Пауза. Долгая. Джимин уже думала, что ответа не будет. — Параграфы четыре и пять, — голос Йеджи был тихим, почти шёпотом. — Плюс задачи в конце пятого. — Спасибо, — Джимин кивнула и вернулась к чтению. Она не стала развивать разговор. Не спросила, как дела, не попыталась представиться заново. Просто приняла информацию и замолчала. Это было важно — показать, что она не лезет в личное пространство, не требует ничего взамен. Просто... соседка по библиотеке. На четвёртой неделе Йеджи заговорила первой. — Почему ты всегда сидишь здесь? — спросила она, не глядя на Джимин. — В библиотеке много других мест. Джимин отложила учебник. — Здесь тихо, — ответила она. — И свет хороший. А ещё... — она сделала паузу. — Мне нравится твой запах. Йеджи резко повернулась. В её глазах плескалась паника. — Что?! — Тише, — Джимин подняла руку. — Я не хотела тебя пугать. Я просто... чувствую его. Через блокатор. Это молоко и карамель, да? Йеджи смотрела на неё, как на привидение. Её пальцы, сжимающие книгу, побелели. Блокатор на шее зажужжал громче — видимо, стресс заставил её настоящий запах пробиваться сильнее. — Откуда ты... — У меня хороший нюх, — Джимин пожала плечами. — Всегда был. И я не враг тебе, Хван Йеджи. Я не Шин. Я просто омега, которая сидит в библиотеке и учит экономику. Я никому не скажу. Обещаю. Йеджи молчала долго. Очень долго. Джимин уже думала, что она сейчас встанет и уйдёт, и больше никогда не вернётся в эту библиотеку. Но Йеджи не ушла. Она просто сидела, смотрела на Джимин, и в её глазах — впервые за всё время — не было страха. Только усталость. Бесконечная, глубокая усталость. — Меня зовут Хван Йеджи, — сказала она наконец. — Но ты это уже знаешь. — А меня — Ю Джимин. И да, я знаю. Приятно познакомиться. По-настоящему. Йеджи кивнула. Чуть заметно, но кивнула. — Ты странная, Ю Джимин. — Я знаю. Но это лучше, чем быть обычной. Уголок губ Йеджи дрогнул. Почти улыбка. Они вернулись к книгам. За окном шумел дождь. В библиотеке пахло старой бумагой, мускусом, зелёным чаем и — едва уловимо — молоком с карамелью. Это было начало. --- Прошёл месяц. Октябрь сменился ноябрём, и Сеул утонул в холодных дождях. Листья с деревьев облетели, оставив голые ветки, которые царапали серое небо, как трещины на старом фарфоре. Школьный двор превратился в море луж, и ученики всё реже выходили на переменах — предпочитали толпиться в коридорах, у батарей. Рюджин и Йеджи не разговаривали. Но что-то изменилось. Йеджи больше не игнорировала Рюджин полностью. Когда они пересекались в коридоре, она не отворачивалась демонстративно — просто проходила мимо, как проходят мимо незнакомцев. Иногда их взгляды встречались на долю секунды, и Йеджи не отводила глаза сразу. Это было... что-то. Рюджин научилась замечать мелочи. То, как Йеджи поправляет волосы, когда нервничает. То, как она сжимает ручку сильнее обычного, когда кто-то подходит слишком близко. То, как её блокатор жужжит громче в людных местах — видимо, стресс заставлял её запах пробиваться сильнее, и устройство работало на пределе. Она также заметила, что Йеджи стала чаще смотреть в её сторону. Быстро, украдкой, но Рюджин ловила эти взгляды. И каждый раз внутри что-то переворачивалось. Однажды они столкнулись в дверях столовой. Буквально. Рюджин выходила, Йеджи заходила, и они врезались друг в друга. Поднос в руках Йеджи накренился, и стакан с соком полетел на пол, разбрызгивая оранжевую жидкость по плитке. — Смотри, куда идёшь, Шин, — процедила Йеджи, отступая на шаг. Её блокатор зажужжал громче, и Рюджин почувствовала молоко — сильнее, чем обычно. Тёплое, сладкое, с карамелью. — Это ты в меня врезалась, Хван, — ответила Рюджин. — Я стояла в дверях. — Ты стояла посреди прохода, как... как памятник самой себе. — Потому что дверь узкая. Или ты предлагаешь мне проходить сквозь стены? Я, знаешь ли, не призрак. Кто-то из проходящих мимо учеников хмыкнул. Йеджи сжала челюсти, и Рюджин увидела, как на её скулах заиграли желваки. — Просто отойди, Шин. — Уже отошла, — Рюджин сделала шаг в сторону, освобождая проход. — Прошу, Ваше Высочество. Проход свободен. Можете шествовать. Йеджи прошла мимо, даже не взглянув на неё. Но Рюджин заметила, как дрогнули её пальцы, сжимающие поднос. И как на долю секунды расширились зрачки, когда их запахи — амбра и молоко — смешались в дверном проёме. Вечером Рюджин лежала в кровати и прокручивала этот момент в голове. Почему её это так задевает? Почему она не может просто... забыть? Выкинуть Йеджи из головы и жить дальше, как жила до её появления? Ответа не было. Только амбра, которая становилась теплее при мысли о ней. --- В другой раз они встретились у автомата с кофе. Рюджин стояла, ждала, пока нальётся её американо, когда почувствовала знакомый запах. Молоко. Карамель. Блокатор. Она обернулась. Йеджи стояла в очереди за ней, глядя в телефон. Их взгляды встретились. — Шин, — сказала Йеджи нейтрально. Не холодно, не враждебно. Просто... констатация факта. — Хван, — ответила Рюджин так же. Повисла пауза. Кофе-машина зашумела, наливая следующую порцию. — Ты всегда пьёшь американо? — спросила Йеджи, не глядя на неё. Рюджин моргнула. Это был... странный вопрос. Слишком обычный. Слишком человеческий. Не про войну семей, не про контракты, не про фамилии. Просто про кофе. — Да, — ответила она. — Без сахара. А ты? — Латте. С двойной порцией молока. Рюджин чуть не поперхнулась. Молоко. Конечно. Она любит молоко. Пахнет молоком. Пьёт латте с двойной порцией молока. Это было так... очевидно. И так странно мило. — Непереносимость лактозы, — сказала Рюджин, сама не зная зачем. — У меня. Поэтому американо. Чёрный, как моя душа. Йеджи подняла глаза от телефона. В них мелькнуло что-то — не насмешка, не презрение. Скорее... любопытство. — Серьёзно? — Серьёзно. С детства. Один глоток молока — и я в туалете на час. Весело. Йеджи смотрела на неё ещё секунду. Потом уголок её губ дрогнул. — Сочувствую, — сказала она. — Молоко — это лучшее, что есть в мире. — Я догадалась. Кофе-машина пискнула, сигнализируя, что латте готов. Йеджи взяла стаканчик, кивнула Рюджин — просто кивнула, без вражды, — и ушла. Рюджин осталась стоять у автомата, сжимая в руках свой американо. Её амбра стала гуще, теплее, и тянулась вслед за Йеджи. Она спросила про кофе, — думала Рюджин. — Просто про кофе. Не про отца. Не про контракт. Про кофе. Это... прогресс? Она не знала. Но впервые за долгое время ей хотелось улыбаться. --- Ноябрь принёс холода и затяжные ливни. Школьный двор превратился в серое месиво, и все перемены ученики проводили в здании, сбиваясь в кучки по классам и интересам. Рюджин стояла у окна в коридоре, глядя на потоки воды за стеклом, когда услышала знакомые шаги. И запах. Молоко. Карамель. Блокатор. Но сегодня — слабее. Намного слабее. Она обернулась. Йеджи шла по коридору, и вид у неё был плохой. Очень плохой. Бледная кожа, испарина на висках, дрожащие руки. Она прижимала к груди учебники так, словно они были единственным, что удерживало её на ногах. Блокатор на шее тихо жужжал, но запах молока пробивался сквозь него — густой, сладкий, почти одуряющий. — Хван, — окликнула Рюджин, сама не зная зачем. Йеджи вздрогнула и обернулась. В её глазах плескалась паника — настоящая, животная, как у загнанного зверя. — Отстань, Шин. Она хотела уйти, но пошатнулась. Рюджин инстинктивно шагнула вперёд и поймала её за локоть. Прикосновение обожгло. Кожа Йеджи была горячей. Слишком горячей. И запах молока — тёплый, сладкий, карамельный — ударил в нос с такой силой, что у Рюджин закружилась голова. Блокатор почти не работает, — поняла она. — У неё температура. Высокая. Блокатор не справляется с жаром. — У тебя температура, — сказала Рюджин, не отпуская её локоть. — Ты зачем в школе? Тебе нужно лежать в постели, а не таскать учебники. — Пусти, — Йеджи попыталась вырваться, но сил не хватило. Её рука в пальцах Рюджин дрожала. — Мне нужно... на урок... у меня контрольная... — Какая, к чёрту, контрольная? Ты горишь. У тебя, наверное, под сорок. Рюджин, не слушая возражений, потащила её по коридору в сторону медпункта. Йеджи сопротивлялась слабо, больше для вида. Её шаги были неуверенными, она спотыкалась, и Рюджин пришлось практически нести её на себе. Запах молока становился всё сильнее, заполнял коридор, и Рюджин чувствовала, как её амбра реагирует — становится гуще, теплее, обволакивает Йеджи, словно пытаясь защитить. Медсестра — пожилая бета с усталыми глазами и запахом ромашки — осмотрела Йеджи, измерила температуру и вынесла вердикт: — Грипп. Тридцать девять и восемь. Сильное истощение — ты вообще спишь по ночам, девочка? Постельный режим, много жидкости, и никакой школы минимум неделю. Я позвоню родителям. — Нет! — Йеджи дёрнулась на кушетке с такой силой, что медсестра отшатнулась. В её голосе было столько отчаяния, что Рюджин почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Пожалуйста. Не надо родителям. Я... я сама. Я доеду до дома. Просто дайте мне такси. — Девочка, ты еле на ногах стоишь, — медсестра нахмурилась. — Кто-то должен за тобой присмотреть. У тебя высокая температура, ты можешь потерять сознание по дороге. — Я присмотрю, — слова вырвались у Рюджин раньше, чем она успела подумать. Медсестра перевела взгляд на неё. Йеджи тоже уставилась на Рюджин — с ужасом, недоверием, паникой. — Ты? — выдохнула она. — Шин, ты... — Я отвезу тебя домой, — перебила Рюджин. — Моя машина у школы. Довезу до ворот, прослежу, чтобы ты зашла внутрь. Родителям звонить не будем. Но одну я тебя не отпущу — ты даже до выхода не дойдёшь, рухнешь в коридоре. Медсестра посмотрела на Рюджин, потом на Йеджи, потом снова на Рюджин. В её глазах читалось сомнение. — Ты Шин Рюджин, да? Дочь президента «Shin Corporation»? — Да. — А она — Хван Йеджи. Дочь президента «Hwang Group». — Да. Медсестра вздохнула. — Я слышала о вражде ваших семей. Весь город слышал. Ты уверена, что хочешь помочь... ей? — Уверена, — ответила Рюджин твёрдо. — Она больна. Остальное не важно. Медсестра смотрела на неё ещё несколько секунд, потом кивнула. — Ладно. Но если завтра ей не станет лучше, я обязана сообщить семье. Таковы правила. — Договорились. Медсестра выписала справку, дала Йеджи жаропонижающее и велела пить больше воды. Рюджин помогла Йеджи подняться с кушетки — та всё ещё дрожала, и её кожа была горячей, как печка. — Обопрись на меня, — сказала Рюджин. — Я сама, — слабо возразила Йеджи. — Ты сама даже до двери не дойдёшь. Хватит строить из себя альфу. Сейчас ты не альфа. Сейчас ты больной человек, которому нужна помощь. Прими её. Йеджи смотрела на неё долго. В её глазах — затуманенных жаром и усталостью — боролись гордость и что-то ещё. Что-то, похожее на... благодарность? — Ты странная, Шин, — прошептала она наконец. — Я знаю, — Рюджин усмехнулась. — Ты тоже. Пошли. Она обняла Йеджи за талию, позволяя той опереться на себя. Йеджи была лёгкой — слишком лёгкой, как будто не ела нормально неделями. Её голова склонилась на плечо Рюджин, и запах молока — тёплый, сладкий, настоящий, без блокатора — окутал их обеих. Рюджин закрыла глаза на секунду, вдыхая этот запах. Она ненавидела молоко. С детства. Непереносимость лактозы. Но этот запах... Этот запах был другим. Он был тёплым, уютным, как пекарня холодным утром. И её амбра — солёная, смолистая, животная — тянулась к нему, как к чему-то родному. Они медленно пошли по коридору. Йеджи почти не переставляла ноги — Рюджин практически несла её. Встречные ученики расступались, глядя на них с удивлением. Ещё бы — Шин Рюджин, альфа, наследница «Shin Corporation», ведёт под руку Хван Йеджи, дочь главных конкурентов. Это была сенсация. Рюджин знала, что к вечеру об этом будет говорить вся школа. Но ей было плевать. Они дошли до парковки. Рюджин открыла пассажирскую дверь своего чёрного седана, помогла Йеджи сесть, пристегнула её ремнём — та уже почти спала, проваливаясь в лихорадочное забытьё. Её голова откинулась на подголовник, глаза закрылись. Блокатор на шее слабо жужжал, но запах молока всё равно заполнял салон. Рюджин села за руль, завела двигатель и выехала с парковки. Дождь барабанил по крыше. Дворники мерно скрипели. В салоне пахло амброй и молоком — солёное море и сладкая карамель, смешиваясь во что-то новое, чему ещё не было названия. — Адрес, — сказала Рюджин, хотя примерно знала, где находится особняк Хванов. — Ханнам-дон, — пробормотала Йеджи, не открывая глаз. — Улица Соёнвон, 47. Рюджин кивнула и повернула руль. Они ехали молча. Только дождь, дворники и тихое дыхание Йеджи. Рюджин поглядывала на неё — на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как она сжимает край пледа, который дала медсестра. Она выглядела... хрупкой. Не как альфа, которой она притворялась. Как омега, которая устала. Которая всю жизнь тащила на себе неподъёмный груз и наконец сломалась. — Почему? — тихо спросила Йеджи, не открывая глаз. — Что «почему»? — Почему ты помогаешь мне? Мы враги. Я оскорбляла тебя. Твою семью. Я сказала, что вы грязь. Почему ты не оставила меня там, в коридоре? Рюджин задумалась. Она сама не знала ответа. Или знала, но не была готова его признать. — Потому что ты больна, — сказала она наконец. — А я не добиваю лежачих. И потому что... — она замолчала, подбирая слова. — Потому что я не мой отец. И ты не твой. Мы не обязаны воевать только потому, что наши фамилии — Шин и Хван. Йеджи молчала долго. Рюджин уже думала, что она уснула. — Ты правда так думаешь? — прошептала Йеджи. — Или это просто слова? — Я правда так думаю, — ответила Рюджин. — Я никогда не врала тебе, Хван. С первого дня. Я не в курсе дел отца. Мне плевать на войну корпораций. Я просто... хочу, чтобы меня оставили в покое. И тебя, кажется, тоже. Йеджи открыла глаза. Посмотрела на Рюджин — долгим, изучающим взглядом, в котором уже не было льда. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. — Ты странная, Шин Рюджин, — сказала она в третий раз за день. — Я знаю, — Рюджин усмехнулась. — Ты тоже. Но, может, это и неплохо. Может, странные люди лучше понимают друг друга. Йеджи не ответила. Но уголок её губ дрогнул. Почти улыбка. Они подъехали к особняку Хванов. Огромные ворота, высокий забор, камеры наблюдения. Рюджин остановила машину, заглушила двигатель. — Приехали. Йеджи не двигалась. Сидела, вцепившись в плед, и смотрела на свой дом с таким выражением, будто это была тюрьма. — Твой брат дома? — спросила Рюджин. — Он поможет тебе дойти? — Хёнджин? — Йеджи горько усмехнулась. — Он, наверное, в клубе. Или у подружки. Или и там, и там. Он не заметит, даже если я умру. Он... он любит меня, но по-своему. Издалека. — А родители? — Отец на работе. Он всегда на работе. Мать... — Йеджи замолчала. — Не важно. Рюджин почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она представила, как Йеджи заходит в этот огромный пустой дом, где никто её не ждёт, ложится в холодную постель и лежит одна с температурой под сорок. И никто не принесёт ей чай. Никто не поправит одеяло. Никто не скажет: «Всё будет хорошо». — Я провожу тебя до двери, — сказала Рюджин. — Не надо. Я сама. — Ты на ногах еле стоишь. Не спорь. Рюджин вышла из машины, обошла её и открыла пассажирскую дверь. Дождь мгновенно намочил её волосы, потёк по лицу, по шее. Холодные капли смешивались с амброй, делая запах свежее, резче. Йеджи смотрела на неё снизу вверх. В её глазах — затуманенных жаром и усталостью — было что-то, чего Рюджин никогда раньше не видела. Уязвимость. Настоящая, незащищённая. — Давай руку, — сказала Рюджин. Йеджи колебалась секунду. Потом протянула руку. Их пальцы соприкоснулись. Горячая кожа Йеджи обожгла холодные от дождя пальцы Рюджин. Амбра и молоко смешались в воздухе, создавая странный, пьянящий коктейль. Рюджин почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Не от холода. От чего-то другого. Чего-то, что она отказывалась называть. Она помогла Йеджи дойти до крыльца. Особняк Хванов был огромным, тёмным, без единого огонька в окнах. Йеджи достала ключи дрожащими руками, открыла дверь. — Спасибо, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос был тихим, почти шёпотом. — Я... я запомню это, Шин Рюджин. — Не за что, Хван Йеджи, — ответила Рюджин. — Выздоравливай. И... поешь что-нибудь. Ты слишком лёгкая. Йеджи кивнула и скрылась за дверью. Рюджин осталась стоять под дождём, глядя на закрытую дверь. Её амбра — солёная, смолистая, животная — всё ещё тянулась к дому, словно не хотела отпускать. Дождь лил всё сильнее, но она не двигалась. Я ненавижу молоко, — подумала она. — У меня непереносимость. Но уже знала, что это ложь. Она развернулась и пошла к машине. Села за руль, включила двигатель, но не тронулась с места. Просто сидела, смотрела на дождь и думала о девушке с кошачьими глазами, которая пахла молоком и карамелью. О девушке, которая притворялась альфой, но внутри была хрупкой и одинокой. О девушке, которая ненавидела её за фамилию, но позволила помочь. О девушке, о которой Рюджин не могла перестать думать. Что со мной происходит? Ответа не было. Только дождь, амбра и эхо молочного запаха, который всё ещё витал в салоне. --- Йеджи не пришла в школу на следующий день. И через день. И через три. Рюджин ловила себя на том, что смотрит на пустую парту через две от своей. На то, как солнечный свет — редкий в ноябре — падает на неё, не встречая знакомой фигуры с прямой спиной. На то, как в воздухе больше нет молочного запаха, прикрытого блокатором. И это... беспокоило её. Сильнее, чем должно было. — Ты опять пялишься, — заметила Минджон в столовой. — Я не пялюсь, — Рюджин отвела взгляд от пустого столика, где обычно сидела Йеджи. — Пялишься. На пустое место. Это уже новый уровень. — Отстань, Минджон. — Не отстану. Ты сама не своя с тех пор, как отвезла её домой. Что случилось в машине? — Ничего не случилось. Я довезла её до дома, помогла дойти до двери, уехала. Всё. — И она что-то сказала? — Сказала «спасибо». И что запомнит это. Минджон присвистнула. — «Запомнит это». Звучит как начало дорамы. Я бы на твоём месте не обнадёживалась, но и не списывала со счетов. Она явно не привыкла, чтобы ей помогали. Особенно Шины. — Я не обнадёживаюсь. Мне просто... интересно, как она там. Грипп с температурой под сорок — это серьёзно. А она говорила, что дома никого нет. Джимин, сидящая рядом, отложила палочки. — Я пыталась ей написать, — сказала она. — Вчера и сегодня. Она не отвечает. — Может, телефон разрядился? — предположила Минджон. — Может, — Джимин нахмурилась. — Или, может, ей настолько плохо, что она не может ответить. Или... её родители узнали, что она болеет, и забрали телефон. Я слышала, что у Хванов очень строгий контроль. Особенно над Йеджи. Рюджин почувствовала, как внутри всё сжалось. Она представила Йеджи в пустом особняке, с высокой температурой, без телефона, без помощи. Одну. И это было... невыносимо. — Я съезжу к ней, — сказала она, вставая. — Что? — Минджон уставилась на неё. — Рю, ты серьёзно? К Хванам? В их логово? Твой отец тебя убьёт, если узнает. — Мой отец не узнает. А если узнает — я что-нибудь придумаю. — Она тебя даже не впустит. У них охрана, камеры, забор в три метра. — Я не собираюсь вламываться. Я просто... подъеду. Посмотрю, горит ли свет в окнах. Может, оставлю записку у ворот. Что-нибудь. Джимин смотрела на неё долго. Потом кивнула. — Поезжай. Но будь осторожна. Если её отец или брат увидят тебя там... будут проблемы. — Я справлюсь. Рюджин схватила рюкзак и вышла из столовой. Она не знала, зачем едет. Не знала, что скажет, если Йеджи действительно выйдет. Она просто знала, что не может сидеть сложа руки, пока где-то там, в огромном холодном доме, лежит больная омега, которую никто не навещает. Я ненавижу молоко, — подумала она, садясь в машину. — Но к ней меня тянет. И я не знаю, что с этим делать. Она завела двигатель и поехала в Ханнам-дон. --- Особняк Хванов выглядел так же, как в тот дождливый день — огромный, тёмный, безжизненный. Высокий забор, камеры, ворота с электронным замком. Рюджин остановила машину на другой стороне улицы, под старым клёном, и стала смотреть. Окна были тёмными. Все. Даже днём, в три часа, когда солнце ещё не село, дом казался пустым. Ни движения за стёклами, ни света в глубине комнат. Только ветер шевелил голые ветки деревьев в саду. Рюджин достала телефон. Нашла номер Джимин. «Я на месте. Окна тёмные. Дом выглядит пустым». Ответ пришёл через минуту. «Может, она спит. Или лежит в комнате, которая выходит на другую сторону. Не делай глупостей, Рю». «Я просто посижу здесь немного. Посмотрю». «Ты сталкер». «Я не сталкер. Я... волнуюсь. Это другое». «Конечно, другое. Ладно, сиди. Если что — звони». Рюджин убрала телефон и снова уставилась на особняк. Она не знала, сколько просидела так — пятнадцать минут, полчаса, час. Дождь снова начал накрапывать, капли застучали по крыше машины, создавая ритмичный, убаюкивающий шум. Она уже собиралась уезжать — глупо, бессмысленно, что она здесь делает, — когда входная дверь открылась. Рюджин замерла. На крыльцо вышла Йеджи. Она была в домашней одежде — свободный свитер, спортивные штаны, волосы собраны в небрежный пучок. Без школьной формы, без идеальной укладки, без маски альфы. Просто... девушка. Уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами, но живая. И без блокатора. Рюджин поняла это сразу, как только опустила стекло на пару сантиметров. Запах молока — тёплый, сладкий, с карамелью — поплыл через улицу, смешиваясь с дождём. Чистый, настоящий, без химической примеси. Так пахла Йеджи на самом деле. Так пахла омега, которую она прятала ото всех. У Рюджин перехватило дыхание. Йеджи стояла на крыльце, подставив лицо дождю, и просто... дышала. Её плечи были расслаблены, глаза закрыты. Она выглядела так, будто впервые за долгое время могла просто быть собой. Без страха, что кто-то узнает. Без напряжения, что кто-то почувствует её настоящий запах. Рюджин смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Впервые она видела Йеджи такой — настоящей. Уязвимой. Красивой. Она хотела выйти из машины. Подойти. Сказать... что? «Я волновалась»? «Ты как»? «Твой запах — лучшее, что я когда-либо чувствовала»? Но она не вышла. Просто сидела и смотрела. А потом Йеджи открыла глаза и посмотрела прямо на её машину. Их взгляды встретились через улицу, через дождь, через пелену падающих капель. Рюджин видела, как расширились глаза Йеджи — узнавание, шок, страх. Она дёрнулась, схватилась за шею, где обычно был блокатор, — и поняла, что его нет. Что она стоит на крыльце своего дома, пахнущая молоком, а напротив, в машине, сидит Шин Рюджин. Альфа. Дочь врага. Человек, который теперь знает её секрет. Рюджин медленно подняла руку. Не махая, не угрожая. Просто показала ладонь — открытую, мирную. «Я не опасна. Я не враг. Я просто... здесь». Йеджи смотрела на неё долго. Очень долго. Дождь капал с её волос, с ресниц, стекал по щекам, как слёзы. А потом она — медленно, неуверенно — подняла руку в ответ. Всего на секунду. А потом развернулась и ушла в дом. Дверь закрылась. Рюджин осталась сидеть в машине, глядя на тёмные окна. Её сердце колотилось где-то в горле. Амбра в салоне стала гуще, теплее, и тянулась через улицу, к дому, где скрылась Йеджи. Она знает, — думала Рюджин. — Теперь она точно знает, что я знаю. И она не убежала. Не закрылась. Она... подняла руку в ответ. Это было мало. Крошечный шаг. Но для Йеджи — огромный. Может быть, первый шаг к доверию за всю её жизнь. Рюджин завела двигатель и поехала домой. Всю дорогу она думала о запахе молока. Тёплом, сладком, настоящем. О том, как Йеджи стояла под дождём, подставив лицо небу, и просто дышала. О том, как она подняла руку в ответ. Я ненавижу молоко, — повторила Рюджин про себя. — У меня непереносимость. Но это была ложь. И она это знала. Она больше не ненавидела молоко. Она хотела вдыхать этот запах вечно. --- Йеджи вернулась в школу через неделю. Рюджин узнала об этом, ещё не дойдя до класса. Запах молока и блокатора плыл по коридору, смешиваясь с обычным школьным шумом, и её амбра мгновенно отреагировала — стала гуще, теплее, потянулась навстречу, как растение к солнцу. Рюджин одёрнула себя, попыталась успокоить собственный запах, но он не слушался. Он никогда не слушался, когда дело касалось Йеджи. Она вошла в класс и сразу увидела её. Йеджи сидела на своём месте — через две парты от окна. Прямая спина, вздёрнутый подбородок, волосы собраны в идеальный хвост. Школьная форма выглажена, ни одной лишней складки. Блокатор на шее тихо жужжал, маскируя молочный запах химическим шлейфом. Со стороны казалось, что ничего не изменилось. Та же ледяная королева, та же неприступная альфа. Но Рюджин видела больше. Она заметила, что Йеджи похудела за неделю болезни — скулы стали острее, запястья тоньше. Заметила тёмные круги под глазами, которые не смог скрыть даже аккуратный макияж. Заметила, как дрогнули её пальцы, когда Рюджин вошла в класс — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но она заметила. Их взгляды встретились. На долю секунды. Йеджи не отвернулась сразу, не окатила её ледяным презрением. Просто посмотрела — нейтрально, спокойно, как смотрят на знакомого человека, с которым не дружат, но и не враждуют. А потом вернулась к учебнику. Рюджин прошла на своё место, стараясь не показывать, как колотится сердце. Она села, достала тетрадь, сделала вид, что читает. Но всё её внимание было приковано к девушке через две парты. Она вернулась, — думала Рюджин. — Выздоровела. Выглядит... уставшей, но живой. И она не смотрит на меня как на врага. Может, это что-то значит? Урок тянулся бесконечно. Рюджин не слышала ни слова из того, что говорил учитель — кажется, что-то о корейской истории, о династии Чосон, о реформах. Она смотрела в окно, но краем глаза следила за Йеджи. За тем, как та сидит — всё так же идеально прямо, но плечи уже не такие напряжённые, как раньше. Как перелистывает страницы — медленно, задумчиво. Как иногда поднимает глаза к доске, и в них больше нет той затравленности, что была до болезни. Ей лучше, — поняла Рюджин. — Не физически — она всё ещё выглядит истощённой. Но внутри. Она больше не загнанный зверь. Она... спокойнее. Может, неделя без школы, без необходимости притворяться пошла ей на пользу. На перемене Рюджин вышла в коридор, встала у окна, глядя на серое ноябрьское небо. Она не знала, что делать. Подойти? Поздороваться? Спросить, как здоровье? Или сделать вид, что ничего не было — не было той поездки под дождём, не было её руки на её локте, не было того момента у ворот, когда Йеджи подняла руку в ответ? — Шин. Голос раздался за спиной — тихий, но узнаваемый. С лёгкой хрипотцой после болезни. Рюджин обернулась. Йеджи стояла в двух шагах, прижимая к груди учебник. Её блокатор тихо жужжал, но Рюджин всё равно чувствовала молоко — слабее, чем обычно, почти заглушённое, но всё равно тёплое, сладкое. — Хван, — ответила Рюджин, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Повисла пауза. Вокруг них сновали ученики, гудели голоса, звенел смех. Но Рюджин казалось, что они одни в целом мире. — Я... — Йеджи запнулась. Это было так непохоже на неё — всегда уверенную, всегда точную в формулировках. — Я хотела сказать спасибо. За тот день. Ты не обязана была помогать. Но ты помогла. Рюджин пожала плечами, хотя внутри всё пело. — Ты была больна. Любой нормальный человек помог бы. — Нормальный человек — да. Но не дочь Шинов. Ты могла пройти мимо. Или позлорадствовать. Или сделать вид, что не заметила. Но ты... — Йеджи замолчала, подбирая слова. — Ты отвезла меня домой. Под дождём. И потом... ты приезжала. Я видела твою машину. Рюджин почувствовала, как теплеют уши. — Я просто... волновалась. Ты не отвечала на сообщения Джимин. Я подумала, может, тебе нужна помощь. — Мне не нужна помощь, — Йеджи вскинула подбородок, и на секунду в ней проснулась та самая ледяная королева. А потом плечи опустились. — Но... спасибо. За то, что волновалась. За то, что приехала. За то, что... не рассказала никому. — О чём? — Рюджин притворилась, что не понимает. Йеджи посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В её глазах — тёмных, кошачьих — читалось что-то сложное. Недоверие, смешанное с надеждой. Страх, смешанный с благодарностью. — Ты знаешь, о чём, — сказала она тихо. — Ты почувствовала мой запах. Настоящий. Когда блокатор сломался от температуры. И потом... у ворот. Ты видела меня без блокатора. Ты знаешь, что я омега. Рюджин молчала. Отрицать было глупо. Подтверждать — рискованно. Она просто смотрела на Йеджи и ждала. — Почему ты никому не рассказала? — спросила Йеджи почти шёпотом. — Ты могла уничтожить меня. Мою семью. Всю «Hwang Group». Один звонок — и конкуренты узнали бы, что наследница Хванов — омега. Что они подделали документы. Это был бы конец. Почему ты этого не сделала? Рюджин задумалась. Она могла бы сказать что-то красивое — о чести, о морали, о том, что она не опускается до такого. Но это было бы неправдой. Или не всей правдой. — Потому что это не моя война, — сказала она наконец. — Война моего отца. Не моя. Я не хочу разрушать твою жизнь из-за того, что наши родители ненавидят друг друга. Это... глупо. И несправедливо. Ты не выбирала родиться омегой. Ты не выбирала, чтобы тебя заставляли притворяться альфой. Ты просто... выживала. Как умела. Я не имею права тебя за это судить. И уж точно не имею права использовать это против тебя. Йеджи смотрела на неё, и в её глазах что-то менялось. Лёд таял. Медленно, неохотно, но таял. Рюджин видела, как дрогнули её губы, как расширились зрачки, как она глубоко вдохнула, будто впервые за долгое время. — Ты странная, Шин Рюджин, — сказала она. Это была уже четвёртая или пятая «странная» за время их знакомства. Но теперь это звучало иначе. Не как насмешка. Не как констатация факта. Как... комплимент. — Я знаю, — Рюджин позволила себе лёгкую улыбку. — Ты тоже. Но, может, странные люди лучше понимают друг друга. Йеджи не ответила. Но уголок её губ дрогнул. Почти улыбка. Почти. Звонок прозвенел, призывая на следующий урок. Йеджи вздрогнула, словно очнувшись от сна. — Мне пора, — сказала она, отступая на шаг. — Но... спасибо. Правда. Я не забуду. Она развернулась и пошла по коридору. Её спина была прямой, шаги — чёткими, строевыми. Но Рюджин видела, как на секунду её плечи расслабились. Как она глубоко вдохнула. Как поправила волосы — не нервно, а спокойно. Что-то изменилось, — подумала Рюджин, глядя ей вслед. — Между нами что-то изменилось. Она больше не смотрит на меня как на врага. Может быть... может быть, это начало? Она не знала, начало чего именно. Но впервые за долгое время ей было всё равно. Просто хотелось, чтобы это «что-то» продолжалось. --- Прошла ещё неделя. Ноябрь подходил к концу, и Сеул готовился к зиме — первые заморозки по утрам, ледяной ветер, голые ветки деревьев, стучащие в окна. Школьная жизнь текла своим чередом: уроки, перемены, домашка, редкие походы в кафе. Рюджин и Йеджи не стали друзьями. Они всё ещё не разговаривали на переменах, не сидели вместе в столовой, не обменивались шутками. Но что-то изменилось. Они больше не были врагами. Теперь, когда они пересекались в коридоре, Йеджи не отворачивалась. Иногда она даже кивала — коротко, сдержанно, но кивала. Рюджин кивала в ответ. Это был их ритуал — молчаливое признание того, что между ними больше нет войны. А ещё Йеджи начала приходить в библиотеку. Не к Рюджин — к Джимин. Та всё так же сидела в дальнем углу, за столиком у окна, и делала вид, что учится, хотя на самом деле ждала Йеджи. Они встречались там почти каждый день после уроков. Сначала просто сидели рядом и молчали. Потом начали обмениваться короткими фразами — о домашнем задании, о погоде, о книгах. Потом Джимин рискнула спросить что-то личное. — Почему ты всегда носишь блокатор? — спросила она однажды, не глядя на Йеджи. — Я знаю, что ты омега. Ты знаешь, что я знаю. Но почему именно военный класс? Это же тяжело — постоянно чувствовать его на шее, слышать жужжание. Разве нельзя что-то полегче? Йеджи молчала долго. Джимин уже думала, что она не ответит. — Отец выбрал, — сказала она наконец. — Сказал, что только военный класс даёт полную гарантию. Что никто не почувствует. Никто не узнает. Он боится, что если кто-то узнает, что я омега, то... всё рухнет. Бизнес. Репутация. Семья. Я — его главный секрет. И его главный позор. — Ты не позор, — тихо сказала Джимин. Йеджи горько усмехнулась. — Для него — позор. Он хотел альфу. Наследника. Сильного, властного, который продолжит династию. А родилась я. Омега. Слабая, бесполезная, пахнущая молоком. Он смотрел на меня, когда мне было пять лет, и говорил: «Ты должна стать альфой. У тебя нет выбора. Если ты не станешь альфой, ты уничтожишь всё, что я построил». И я стала. Блокатор, тренировки осанки, уроки риторики, контроль каждого жеста, каждого взгляда. Вся моя жизнь — это спектакль. И я так устала. Джимин протянула руку и накрыла ладонь Йеджи своей. Тёплый мускусно-чайный запах смешался с молочным. — Ты не обязана притворяться передо мной, — сказала она. — Я не твой отец. Мне не нужна альфа. Мне нужна ты. Настоящая. Та, которая любит молоко и карамель. Та, которая устала. Та, которая хочет просто... быть. Йеджи смотрела на их руки. Её пальцы дрожали. — Я не знаю, кто я настоящая, — прошептала она. — Я так долго притворялась, что забыла. Может, меня вообще нет. Может, есть только маска. — Ты есть, — твёрдо сказала Джимин. — Я вижу тебя. И... не только я. Йеджи подняла глаза. — О чём ты? Джимин помедлила. Потом сказала: — Рюджин. Она тоже видит тебя. Настоящую. Она почувствовала твой запах в первый же день. И никому не сказала. Она могла уничтожить тебя, но не стала. Она помогла тебе, когда ты болела. Она приезжала к твоему дому, просто чтобы убедиться, что ты в порядке. Она... неравнодушна к тебе, Йеджи. Йеджи отдёрнула руку. — Шин Рюджин — дочь моего врага. — Она не её отец. Как и ты — не твой. Вы обе заложники этой войны. Но вы не обязаны воевать. Йеджи молчала. В её глазах боролись страх и что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. — Я не могу, — сказала она наконец. — Если отец узнает, что я хоть как-то общаюсь с Шинами... он меня уничтожит. Он и так едва терпит моё существование. А если я предам семью... — А что такое семья? — перебила Джимин. — Люди, которые заставляют тебя носить военный блокатор с пяти лет? Люди, которые стыдятся твоей истинной природы? Люди, которые даже не заметили, что ты умирала с температурой под сорок в пустом доме? Это не семья, Йеджи. Это тюрьма. Йеджи закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза — одна-единственная, но Джимин видела её. — Я не знаю, как жить иначе, — прошептала Йеджи. — Я не умею. — Научишься, — Джимин снова взяла её за руку. — Медленно. Шаг за шагом. Я помогу. И Рюджин поможет, если ты позволишь. Она хорошая. Правда. Просто... дай ей шанс. И себе дай шанс. Йеджи не ответила. Но её пальцы сжали руку Джимин в ответ. Слабо, неуверенно, но сжали. Это было начало. --- Рюджин не знала об этих разговорах. Она вообще старалась не думать о Йеджи больше, чем необходимо. Получалось плохо. В тот день она задержалась после уроков — нужно было забрать книгу из библиотеки, которую она заказала для проекта по литературе. Она шла по пустому коридору, когда услышала шаги за спиной. И запах. Молоко. Карамель. Блокатор. Она обернулась. Йеджи стояла в нескольких шагах, прижимая к груди стопку книг. Их взгляды встретились. — Шин, — сказала Йеджи. Нейтрально. Без льда. — Хван, — ответила Рюджин. Тоже нейтрально. Повисла пауза. В коридоре было пусто — только они двое, лампы дневного света и далёкий шум с улицы. — Ты в библиотеку? — спросила Йеджи. — Да. Книгу забрать. А ты? — Тоже. Учебник по экономике. — Опять экономика? Ты её, кажется, круглосуточно учишь. Йеджи чуть пожала плечами. — Отец требует, чтобы я была лучшей. По всем предметам. Особенно по экономике. Это... важно для имиджа наследницы. — Имидж, — повторила Рюджин. — Вся твоя жизнь — это имидж? Йеджи посмотрела на неё. В её глазах что-то мелькнуло — не обида, не злость. Усталость. — Да, — сказала она тихо. — Вся моя жизнь — это имидж. А у тебя разве не так? Ты же Шин. Наследница «Shin Corporation». На тебя тоже смотрят. Ждут, что ты будешь идеальной альфой. Идеальной дочерью. Идеальным продолжением династии. Рюджин задумалась. — Смотрят, — признала она. — Но мне плевать. Я не пытаюсь быть идеальной. Я просто... живу. Как получается. — Должно быть, это легко, — в голосе Йеджи не было сарказма. Только зависть. — Просто жить. Не думать о том, что каждое твоё движение оценивают. Не бояться, что кто-то узнает твой секрет. Не носить блокатор, который жужжит в ухо даже ночью. Рюджин сделала шаг вперёд. Неосознанно. Просто... захотелось быть ближе. — Ты можешь снять его, — сказала она тихо. — Хотя бы иногда. Когда ты одна. Или с теми, кому доверяешь. — Я не доверяю никому, — ответила Йеджи, но её голос дрогнул. — Кроме, может быть... Джимин. Она странная. Но хорошая. — Она лучшая, — согласилась Рюджин. — И она умеет хранить секреты. Если ты когда-нибудь захочешь... просто побыть собой. Без блокатора. Она не осудит. И я... — она запнулась. — Я тоже не осужу. Если ты вдруг... ну, захочешь. Йеджи смотрела на неё долго. Очень долго. Рюджин уже думала, что сказала что-то не то, перешла границу, испортила хрупкое перемирие. — Ты правда не рассказала никому, — сказала Йеджи. — О том, что я омега. Прошло уже больше месяца. Ты могла бы уничтожить меня в любой момент. Но не стала. Почему? Рюджин вздохнула. — Я уже говорила. Это не моя война. И... — она замолчала, подбирая слова. — Твой запах. Молоко и карамель. Я ненавижу молоко с детства. Непереносимость лактозы. Меня тошнит от одного запаха. Но твой запах... он другой. Я не знаю, как объяснить. Он не вызывает тошноты. Он вызывает... что-то другое. Я не могу перестать о нём думать. Глаза Йеджи расширились. Она отступила на шаг. — Ты... что? — Я не знаю, что это значит, — честно сказала Рюджин. — Может, ничего. Может, просто биология — альфа чувствует омегу, даже через блокатор. Но я подумала, что ты должна знать. Я не враг тебе, Хван Йеджи. Я не хочу тебя уничтожать. Я просто... хочу, чтобы ты могла быть собой. Без страха. Хотя бы иногда. Хотя бы с кем-то. В коридоре повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как жужжит блокатор на шее Йеджи. А потом Йеджи сделала то, чего Рюджин не ожидала. Она подошла ближе. Не к Рюджин — к окну. Встала рядом, глядя на серое ноябрьское небо. И тихо сказала: — Когда мне было пять, отец впервые надел на меня блокатор. Он сказал: «Ты не омега. Ты альфа. Ты наследница. Никто не должен узнать правду». Я плакала. Блокатор был тяжёлым, неудобным, он царапал кожу. А отец просто смотрел на меня и ждал, когда я перестану. Он не обнял меня. Не сказал, что всё будет хорошо. Просто ждал. И я перестала плакать. Научилась. С тех пор я не плакала ни разу. До прошлой недели. Когда Джимин взяла меня за руку в библиотеке. Рюджин слушала, затаив дыхание. Йеджи никогда не говорила о себе. Никогда не открывалась. А сейчас она стояла рядом и рассказывала о своём детстве. О своей боли. О своём одиночестве. — Ты не обязана рассказывать мне это, — тихо сказала Рюджин. — Я знаю, — Йеджи повернулась к ней. В её глазах стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. — Но я хочу. Потому что ты... ты странная, Шин Рюджин. Ты могла уничтожить меня. Но не стала. Ты помогла мне, когда я болела. Ты приезжала к моему дому, просто чтобы убедиться, что я жива. Ты смотришь на меня не как на врага. Ты смотришь на меня как на... человека. И я не знаю, что с этим делать. Рюджин молчала. Она не знала, что сказать. Все слова казались неправильными, недостаточными. — Я тоже не знаю, — призналась она наконец. — Но, может, нам и не нужно знать. Может, достаточно просто... быть. Рядом. Без войны. Без масок. Хотя бы попробовать. Йеджи смотрела на неё. Слеза всё-таки скатилась по её щеке — одна-единственная, но Рюджин видела её. — Попробовать, — повторила Йеджи. — Звучит... страшно. — Я знаю. Но я буду рядом. Если ты позволишь. Йеджи не ответила. Но она не ушла. Просто стояла рядом, у окна, глядя на серое небо. И Рюджин стояла рядом с ней. Они не разговаривали. Просто... были. Вместе. В тишине пустого коридора. И впервые за всё время их знакомства Рюджин чувствовала, что между ними больше нет стены. Только хрупкий, тонкий мост, который они только начали строить. --- После разговора в пустом коридоре что-то изменилось. Не кардинально, не сразу — тонкими, почти незаметными штрихами, как художник добавляет света на тёмный холст. Йеджи больше не избегала Рюджин. Они всё ещё не разговаривали на переменах, не сидели вместе в столовой, не обменивались шутками, как старые друзья. Но когда их взгляды встречались в классе, Йеджи не отворачивалась. Иногда она даже кивала — коротко, сдержанно, едва заметно. Рюджин кивала в ответ. Это был их ритуал, молчаливое признание того, что между ними больше нет войны. Джимин заметила это первой. — Вы странные, — сказала она однажды в столовой, когда Рюджин в очередной раз бросила взгляд на столик, где сидела Йеджи. Та, как всегда, была одна, с книгой и нетронутым подносом. Её спина была прямой, но плечи уже не казались такими напряжёнными, как в первые недели. — Вы не разговариваете, не общаетесь, но постоянно смотрите друг на друга. Как два диких зверя, которые ходят кругами и не решаются подойти. — Я не смотрю, — соврала Рюджин, отводя взгляд и утыкаясь в свой поднос. — Смотришь, — Минджон усмехнулась, запихивая в рот кимчи. Её мятно-перечный запах был сегодня особенно ярким — она только что вернулась с физкультуры и ещё не остыла, щёки раскраснелись, волосы растрепались. — У тебя амбра меняется каждый раз, когда она входит в помещение. Становится гуще, теплее. И тянется к ней. Я альфа, я чувствую такие вещи. Это... забавно. — Ничего забавного. Просто биология. Альфа чувствует омегу, даже через блокатор. Это инстинкты, ничего личного. — Ага, биология, — Минджон переглянулась с Джимин, и в её глазах заплясали смешинки. — Биология не объясняет, почему ты вчера полчаса стояла у окна в коридоре и смотрела, как она идёт к воротам школы. Рюджин замерла с палочками в руке. Кусочек риса упал обратно в тарелку. — Я не стояла. Я ждала, пока снег закончится. — Снег шёл весь день и не думал заканчиваться. Я проходила мимо, видела. Ты стояла, прислонившись плечом к стеклу, и смотрела на неё. Даже не заметила, как я прошла мимо и поздоровалась. А я, между прочим, громко поздоровалась. Два раза. Рюджин почувствовала, как теплеют уши. Она действительно не слышала Минджон. Она вообще ничего не слышала в тот момент — только стук собственного сердца и шум снега за окном. Йеджи шла к воротам одна, без зонта, и снежинки запутывались в её тёмных волосах. Она на секунду остановилась, подняла лицо к небу — и Рюджин показалось, что время замерло. Йеджи была красива в этот момент. Не той отточенной, искусственной красотой, которую она демонстрировала в классе — с идеальной осанкой и ледяным взглядом. А настоящей, живой, уязвимой. Рюджин не могла отвести взгляд, пока машина Йеджи не скрылась за поворотом. — Ты покраснела, — заметила Минджон с довольной ухмылкой. — Омега заставляет альфу краснеть. Это что-то новенькое. — Я не краснею. Просто здесь душно. — Окна открыты. На улице минус пять. Рюджин швырнула в Минджон салфеткой. Та поймала её на лету и рассмеялась — громко, открыто, совершенно не по-альфачьи. Несколько учеников за соседними столиками обернулись, но Минджон было плевать. Она вообще редко обращала внимание на то, что думают другие. — Ладно, ладно, не кипятись, — сказала она, отсмеявшись. — Но серьёзно, Рю. Вы уже почти два месяца ходите кругами. Может, пора что-то сделать? Подойти, поговорить, пригласить куда-нибудь? В кафе, в кино, просто погулять? Ты же альфа. Действуй. — Куда? — Рюджин горько усмехнулась. — В кафе? Чтобы она снова сказала, что не общается с «такими, как я»? Чтобы напомнила мне, что моя семья — грязь, а я — дочь врага? Спасибо, я уже слышала это в первый день. Незабываемые впечатления. — Она уже так не скажет, — тихо вставила Джимин. Она отложила палочки и посмотрела на Рюджин серьёзно. Её мускусно-чайный запах был ровным, спокойным, как всегда, но в глазах читалось что-то глубокое, понимающее. Джимин вообще многое понимала без слов — это было одно из её качеств, которые Рюджин ценила больше всего. — Она изменилась за эти недели, — продолжила Джимин. — Она всё ещё закрытая, всё ещё боится, всё ещё носит этот чёртов блокатор и вздрагивает, когда кто-то подходит слишком близко. Но она... смягчилась. По крайней мере, со мной. И она спрашивала о тебе. Рюджин замерла. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось быстро-быстро, как у пойманной птицы. — Что? — её голос прозвучал хрипло. — Когда? Что она спрашивала? — В библиотеке. Позавчера. Мы сидели, читали, каждая своё. Она вдруг закрыла книгу и спросила — тихо, даже не глядя на меня: «Почему Шин Рюджин всегда сидит у окна? Даже когда солнце слепит, даже когда там ничего интересного. Почему?» Рюджин сглотнула. Она не знала, что Йеджи замечает такие мелочи. Что она вообще смотрит в её сторону. — И что ты ответила? — Правду. Что тебе нравится смотреть на небо. На облака, на снег, на дождь. Что это тебя успокаивает. Что ты вообще много смотришь в окно — может, потому что внутри тебе тесно, а там, снаружи, больше пространства. Рюджин почувствовала, как внутри что-то сжалось. Джимин видела её насквозь. Всегда видела. Она никогда не говорила об этом вслух — о том, что Рюджин задыхается в своём доме, в своей семье, в своей роли «идеальной наследницы». Но она знала. И теперь Йеджи тоже знает. — И что она сказала? — спросила Рюджин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего. Просто кивнула и вернулась к книге. Но перед уходом, когда уже собирала вещи, она вдруг сказала — очень тихо, почти шёпотом, будто самой себе: «У неё красивый запах. Амбра. Как море и старый храм одновременно». В столовой повисла тишина. Рюджин смотрела на Джимин и не могла поверить своим ушам. Сердце колотилось где-то в горле, амбра вокруг неё стала гуще, теплее, и тянулась через всю столовую — к столику, где сидела Йеджи. — Она правда так сказала? — прошептала Рюджин. — Ты не выдумываешь? — Я бы не стала выдумывать такое, — Джимин мягко улыбнулась. — Это её слова, Рю. Она чувствует тебя. Даже через блокатор. И ей нравится твой запах. Это... много значит. Для неё особенно. Она же всю жизнь скрывает свой собственный запах. А тут она признаёт, что твой — красивый. Это не просто observation. Это... opening. Минджон присвистнула, откидываясь на спинку стула. — Ого. Это уже серьёзно. Омега, которая носит военный блокатор с пяти лет, говорит, что альфе нравится её запах? Да она практически призналась в любви. По меркам Йеджи, конечно. Для неё сказать такое — это как для обычного человека серенаду под окном спеть и кольцо подарить. — Она не признавалась, — возразила Рюджин, но голос дрогнул. — Просто... констатировала факт. Запах и правда красивый. Это объективно. — Ага, конечно, — Минджон закатила глаза. — «У неё красивый запах» — это не констатация факта, Рю. Это invitation. Приглашение. Она даёт тебе знак. Маленький, осторожный, почти незаметный — но знак. Она не закрывается от тебя. Она... присматривается. Ждёт, что ты сделаешь дальше. — Я не знаю, что делать, — призналась Рюджин. Она отложила палочки — аппетит пропал окончательно. — Я никогда... я не умею. Я всегда была одна. Мне было комфортно одной. Никто не ждал от меня ничего, кроме как быть «наследницей». Я не умею ухаживать, не умею говорить красивые слова, не умею... быть с кем-то. Она замолчала, глядя в стол. Её амбра стала тяжелее, с ноткой горечи — так пахнет море перед штормом. — А теперь я думаю о ней постоянно, — продолжила она тихо. — О её запахе. О том, как она поправляет волосы, когда нервничает — быстрым, почти незаметным движением. О том, как сжимает ручку сильнее, если кто-то подходит слишком близко к её парте. О том, как её глаза теплеют, когда она смотрит на тебя, Джимин. Совсем чуть-чуть, но я вижу. Я хочу, чтобы она так же смотрела на меня. Но не знаю, как это сделать. Я боюсь всё испортить. Одно неверное слово, один неверный шаг — и она снова закроется, снова наденет свою ледяную броню, и я больше никогда не увижу её настоящей. Она подняла глаза. Джимин смотрела на неё с мягкой, понимающей улыбкой. Минджон — с любопытством и лёгкой усмешкой, но без насмешки. — Ты не испортишь, — сказала Джимин. Она протянула руку через стол и накрыла ладонь Рюджин своей. Тёплый мускусно-чайный запах окутал их обеих — омега успокаивала альфу. — Просто будь собой. Не пытайся быть идеальной, не пытайся играть роль «правильной альфы». Ты — это ты. Ленивая, саркастичная, иногда неуклюжая в чувствах. С амброй, которая пахнет морем и смолой. И ей это нравится. Она сама сказала. Твоя задача — не завоевать её, не покорить, не впечатлить. Твоя задача — просто быть рядом. Показывать, что ты безопасна. Что ты не осудишь, не предашь, не используешь её секрет против неё. Всё остальное придёт само. Со временем. — Время, — Рюджин вздохнула. — Я ненавижу ждать. — Я знаю. Но с Йеджи по-другому нельзя. Она как дикий цветок, который всю жизнь рос в тени. Если ты вытащишь его на солнце слишком резко — он сгорит. Нужно постепенно. Сначала чуть-чуть света. Потом ещё чуть-чуть. И однажды она сама расцветёт. Рюджин смотрела на их руки — маленькая ладонь Джимин поверх её, альфа и омега, но без иерархии, без доминирования. Просто поддержка. Просто дружба. — Спасибо, — сказала она тихо. — Я попробую. — Вот и молодец, — Минджон хлопнула её по плечу. — А теперь ешь, а то остынет. Альфа должна хорошо питаться. Для поддержания сил. Особенно когда собирается завоёвывать сердце прекрасной омеги, которая пахнет молоком и карамелью. — Я не собираюсь никого завоёвывать, — буркнула Рюджин, но уголки её губ дрогнули. — Ага, конечно. Твоя амбра говорит об обратном. Она сейчас такая тёплая и сладкая, что мне самой захотелось молока. А я молоко не пью. Рюджин швырнула в неё ещё одну салфетку. Минджон поймала и рассмеялась. Джимин смотрела на них и улыбалась. Ей нравилось, когда они вот так дурачились. Это значило, что всё идёт как надо. Медленно, неуверенно, но идёт. --- Рюджин не спала в ту ночь. Лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове слова Джимин. «У неё красивый запах. Амбра. Как море и старый храм одновременно». Она представляла, как Йеджи говорит это — тихо, почти шёпотом, будто самой себе. Представляла, как она сидит в библиотеке, одна, и думает о ней. О её запахе. И от этой мысли внутри разливалось странное, незнакомое тепло. Она больше не ненавидела молоко. Она хотела вдыхать его вечно. --- Снег шёл третий день подряд. Крупные, пушистые хлопья кружились за окнами школы, укрывая двор белым одеялом, и в классах было темнее обычного — серое небо не пропускало достаточно света. Учителя включали лампы, но их жёлтое свечение только добавляло уюта, смешиваясь с запахами мокрой одежды, мела и десятков ученических феромонов. Рюджин сидела у своего окна, глядя на падающий снег, и думала о Йеджи. Это становилось привычкой — думать о ней. На уроках, на переменах, дома перед сном. Её амбра — солёная, смолистая, тёплая — теперь всегда была чуть гуще, чем раньше, и тянулась в ту сторону, где сидела Йеджи. Минджон называла это «альфа-радаром» и каждый раз усмехалась, когда Рюджин краснела. Сегодня был последний учебный день перед зимними каникулами. Коридоры гудели от предвкушения — ученики обсуждали планы, обменивались поздравлениями, договаривались о встречах. Рюджин ни с кем не договаривалась. Её планы на каникулы были просты: лежать на диване, читать вебтуны и стараться не думать о том, что она не увидит Йеджи целых две недели. После уроков она пошла в библиотеку. Не потому, что нужна была книга — она просто знала, что Йеджи там. Знала, потому что Джимин рассказала: Йеджи проводит в библиотеке почти всё свободное время. «Ей некуда идти, — сказала Джимин. — Домой она не торопится, друзей у неё нет, кроме меня. А книги... книги её убежище». Рюджин вошла в библиотеку и сразу почувствовала знакомый запах. Молоко. Карамель. Блокатор. Он был слабым, почти заглушённым запахом старых книг и пыли, но она всё равно уловила его. Её амбра мгновенно отреагировала — стала теплее, потянулась вглубь помещения. Йеджи сидела в своём обычном месте — в дальнем углу, за столиком у окна. Перед ней лежала раскрытая книга, но она не читала. Смотрела в окно, на падающий снег, и её лицо было... другим. Не холодным, не напряжённым. Спокойным. Почти умиротворённым. Рюджин замерла у входа. Она не знала, стоит ли подходить. После их последнего разговора в коридоре прошло уже несколько дней, и они не обменялись ни словом. Только взгляды, только кивки. Может, Йеджи не хочет, чтобы её беспокоили. Может, ей нужно побыть одной. Но Йеджи повернула голову и посмотрела прямо на неё. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Рюджин ждала, что Йеджи отведёт глаза, сделает вид, что не заметила, вернётся к книге. Но она не отвела. Она просто смотрела — спокойно, без страха, без льда. И в этом взгляде было что-то, от чего у Рюджин перехватило дыхание. — Шин, — сказала Йеджи. Тихо, но в пустой библиотеке её голос прозвучал отчётливо. — Ты так и будешь стоять в дверях? Рюджин сглотнула и шагнула вперёд. Подошла к столику, остановилась напротив. — Можно? — спросила она, указывая на стул рядом. Йеджи чуть кивнула. Рюджин села. Они оказались совсем близко — разделённые только узким библиотечным столом. Запах молока стал сильнее, теплее, и амбра Рюджин потянулась к нему, смешиваясь в воздухе. Море и карамель, соль и сладость. — Ты часто здесь сидишь, — сказала Рюджин, не зная, с чего начать. — Да. Здесь тихо. И никто не смотрит. — Я смотрю. Йеджи подняла бровь. — Ты — исключение. Ты всегда смотришь. Рюджин почувствовала, как теплеют уши. — Я не специально. Просто... не могу не смотреть. Повисла пауза. Йеджи опустила глаза, её пальцы коснулись корешка книги — нервный жест, который Рюджин уже научилась распознавать. — Почему? — спросила Йеджи тихо. — Почему ты не можешь не смотреть? Что ты видишь? Рюджин задумалась. Она могла бы соврать. Сказать что-то нейтральное, безопасное. Отступить. Но она устала отступать. — Я вижу тебя, — сказала она. — Настоящую. Не маску, которую ты носишь для всех. Не идеальную альфу с прямой спиной и ледяным взглядом. Я вижу, как ты поправляешь волосы, когда нервничаешь. Как сжимаешь ручку, когда кто-то подходит слишком близко. Как твои плечи расслабляются, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Я вижу, как ты улыбаешься Джимин — не так, как всем остальным. Теплее. Искреннее. Я вижу тебя, Йеджи. И ты... красивая. Очень красивая. В библиотеке стало тихо. Так тихо, что слышно было, как снег падает за окном — мягко, невесомо, укрывая мир белым одеялом. Йеджи смотрела на Рюджин, и в её глазах — тёмных, глубоких — что-то дрожало. Не лёд. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему Рюджин не могла найти название. — Ты правда это видишь? — прошептала Йеджи. — Или просто говоришь то, что я хочу услышать? — Я никогда не вру тебе, — ответила Рюджин. — Я не умею. Я слишком ленивая для игр. Всё, что я говорю — правда. Я вижу тебя. И мне нравится то, что я вижу. Очень нравится. Йеджи опустила глаза. Её ресницы дрожали. Рюджин видела, как она сжимает край книги, как белеют костяшки её пальцев. А потом — медленно, неуверенно — она подняла руку и коснулась шеи. Там, где под тканью водолазки скрывался блокатор. — Я устала, — прошептала она. — Так устала притворяться. Каждый день просыпаться и надевать эту маску. Контролировать каждый жест, каждый взгляд, каждый вдох. Я не помню, когда в последний раз была собой. Настоящей. Без страха, что кто-то узнает. — Ты можешь быть собой со мной, — сказала Рюджин. — Я не расскажу. Не осужу. Не использую это против тебя. Я просто... хочу быть рядом. Если ты позволишь. Йеджи подняла глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, дрожащие на ресницах, как утренняя роса. — Ты странная, Шин Рюджин, — сказала она. Но теперь это звучало иначе. Не как констатация факта. Как... признание. — Я знаю, — Рюджин мягко улыбнулась. — Ты тоже. Но, может, странные люди лучше понимают друг друга. Йеджи смотрела на неё. Долго. Очень долго. А потом — медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление — потянулась к блокатору. Её пальцы дрожали. Рюджин видела, как она борется с собой — с годами страха, с голосом отца в голове, с привычкой прятаться. — Не надо, — тихо сказала Рюджин. — Если ты не готова — не надо. Я могу ждать. Я не тороплю. Но Йеджи покачала головой. — Я хочу, — прошептала она. — Впервые в жизни я хочу, чтобы кто-то увидел меня настоящую. Без маски. Без блокатора. Просто... меня. Она нажала на устройство. Раздался тихий щелчок, и жужжание прекратилось. Запах ударил в Рюджин, как волна. Молоко. Тёплое, сладкое, с карамельной нотой. Но не приглушённое, не искажённое химией. Чистое. Настоящее. Так пахла Йеджи на самом деле — как пекарня холодным утром, как детство, как что-то родное, чего Рюджин никогда не знала, но всегда искала. Она закрыла глаза, вдыхая этот запах. Её амбра — солёная, смолистая, животная — стала гуще, теплее, и потянулась к Йеджи, окутывая её, как одеялом. Море и карамель смешались в воздухе, создавая что-то новое, чему ещё не было названия. — Красиво, — прошептала Рюджин, не открывая глаз. — Очень красиво. Когда она открыла глаза, Йеджи смотрела на неё. По её щекам текли слёзы — беззвучные, прозрачные, но она не вытирала их. Просто сидела и позволяла себе плакать. Впервые за долгие, долгие годы. — Я боялась, — сказала она. — Что ты почувствуешь и... отвернёшься. Что мой запах покажется тебе отвратительным. Что ты увидишь меня настоящую и поймёшь, что я не стою твоего внимания. — Ты стоишь всего, — ответила Рюджин. — Всего мира. Я ненавидела молоко с детства. Непереносимость лактозы. Меня тошнило от одного запаха. Но твой запах... он другой. Я не могу перестать о нём думать. Я хочу вдыхать его вечно. Йеджи всхлипнула. А потом — медленно, неуверенно — подалась вперёд через стол. Их лица оказались совсем близко. Рюджин видела каждую ресничку, каждую капельку влаги на щеках, каждую золотистую искорку в тёмных глазах. Запах молока окутывал её, тёплый, сладкий, настоящий. — Можно? — прошептала Рюджин. Йеджи не ответила словами. Она просто закрыла глаза и чуть наклонила голову. Рюджин сократила последнее расстояние. Их губы встретились. Это было нежно. Осторожно. Как первый снег — лёгкий, невесомый, тающий на коже. Йеджи пахла молоком и карамелью, и Рюджин чувствовала, как её амбра обнимает их обеих, создавая кокон из моря и сладости. Губы Йеджи были мягкими, чуть солёными от слёз, и дрожали. Рюджин не углубляла поцелуй — просто прижималась, давая Йеджи время привыкнуть, понять, что это безопасно. Что она не сделает больно. Это длилось всего несколько секунд. Но Рюджин показалось, что прошла вечность. Прекрасная, хрупкая вечность, которую она хотела бы растянуть навсегда. А потом Йеджи резко отстранилась. Её глаза были широко распахнуты, щёки залились густым румянцем — ярким, как осенние клёны. Она прижала пальцы к губам, словно не веря, что это произошло. Её дыхание было частым, прерывистым, а запах молока стал ещё слаще — омега внутри неё реагировала на поцелуй альфы. — Я... — выдохнула она. — Я не... Она не закончила. Вскочила, чуть не опрокинув стул. Схватила свою книгу, прижала к груди, как щит. Её глаза метались — не зная, куда смотреть, что делать, как быть. — Йеджи, — Рюджин поднялась, протягивая руку. — Подожди. Я не хотела тебя напугать. Прости, если... — Нет! — Йеджи отступила на шаг. Её голос дрожал. — Не извиняйся. Это не... ты не... Это я. Я не знаю, как... Я никогда... Она замолчала, прикусив губу. Румянец стал ещё ярче, распространяясь на шею, на уши. Она выглядела... потерянной. Испуганной. И безумно, невероятно красивой в своей уязвимости. — Мне нужно идти, — выпалила она. — Правда. У меня... репетитор. Макроэкономика. Я опаздываю. — Йеджи... Но она уже развернулась и почти бегом направилась к выходу. Её шаги были быстрыми, неровными — совсем не такими, как обычно. Она не оглянулась. Только у двери на секунду замерла, словно хотела что-то сказать. Но не сказала. Просто выскользнула в коридор, и дверь за ней закрылась с мягким стуком. Рюджин осталась стоять в пустой библиотеке. Её амбра всё ещё тянулась к двери, туда, где исчезла Йеджи. Запах молока постепенно таял в воздухе, но она всё ещё чувствовала его на своих губах. Тёплый, сладкий, с карамелью. Она коснулась своих губ. Они горели. Сердце колотилось где-то в горле. Я поцеловала её, — думала она. — Я по-настоящему поцеловала её. И она... она не оттолкнула меня сразу. Она ответила. Я чувствовала, как её губы дрогнули навстречу. Но потом она испугалась. Убежала. Рюджин опустилась на стул. Ей нужно было перевести дыхание. Понять, что делать дальше. Бежать за ней? Объяснять? Извиняться? Или дать ей время? Она не знала. Но одно она знала точно: этот поцелуй изменил всё. Между ними больше не было стены. Только страх. Только неуверенность. Только два человека, которые никогда не учились любить, но отчаянно хотели попробовать. За окном падал снег. Крупные, пушистые хлопья кружились в свете уличных фонарей, укрывая мир белым одеялом. Рюджин смотрела на них и улыбалась — глупо, счастливо, совершенно не по-альфачьи. Она больше не ненавидела молоко. --- Рюджин не спала всю ночь. Лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждую секунду того момента в библиотеке. Как Йеджи сняла блокатор. Как её запах — чистый, настоящий — заполнил комнату. Как она наклонилась вперёд и закрыла глаза. Как их губы встретились. И как она потом убежала. Рюджин не знала, что делать. Написать ей? Позвонить? У неё даже не было номера Йеджи. Прийти к её дому? Это было бы слишком — после всего, что случилось, явиться к воротам особняка Хванов было бы вторжением. Да и что она скажет? «Прости, что поцеловала тебя, я не хотела тебя напугать, давай забудем»? Но она не хотела забывать. Она хотела повторить. Снова и снова. На следующее утро она отправила сообщение Джимин. «Мне нужен твой совет. Срочно.» Ответ пришёл через минуту. «Что случилось? Ты какая-то взволнованная. Твоя амбра, наверное, сейчас на весь район слышна.» «Я поцеловала Йеджи.» Тишина. Три точки появились, исчезли, появились снова. «ТЫ ЧТО?!» «В библиотеке. Вчера. Она сняла блокатор. Я сказала, что её запах красивый. А потом... это просто случилось. Я не планировала. Она наклонилась, и я просто... поцеловала её. А она ответила. Но потом оттолкнула меня, покраснела и убежала. Я не знаю, что делать. Я всё испортила?» Три точки снова замигали. «Ты не испортила. Вы обе просто... неуклюжие в чувствах. Она убежала не потому, что ей не понравилось. Она убежала, потому что испугалась. Ей понравилось, Рю. Очень понравилось. Но она не знает, как с этим быть. Её никогда не учили принимать любовь. Только отдавать долг семье.» Рюджин перечитала сообщение три раза. «Ей понравилось». Эти слова отзывались в груди тёплой волной. «И что мне делать?» «Дай ей время. Не дави. Она сама придёт, когда будет готова. А пока... просто будь рядом. Как всегда. Покажи, что ничего не изменилось. Что ты не жалеешь о поцелуе, но и не требуешь продолжения. Что ты уважаешь её границы.» Рюджин вздохнула. Ждать. Снова ждать. Это было невыносимо. «Я попробую. Спасибо, Джимин.» «Обращайся. И, Рю... ты молодец. Правда. Ты делаешь то, чего никто никогда для неё не делал — видишь её настоящую и принимаешь такой, какая она есть. Это бесценно.» Рюджин отложила телефон и уставилась в потолок. За окном падал снег — такой же, как вчера. Она думала о Йеджи. О её губах, мягких и солёных от слёз. О её запахе — тёплом молоке с карамелью. О том, как она покраснела и убежала, прижимая книгу к груди. Рюджин улыбнулась. Это было самое лучшее, самое страшное, самое прекрасное, что случалось с ней за всю жизнь. И она готова была ждать. Столько, сколько потребуется. --- Зимние каникулы начались, и школа опустела. Коридоры, которые ещё неделю назад гудели от голосов и смеха, теперь стояли тихими и тёмными, только редкие лампы дежурного освещения отбрасывали длинные тени на пол. Снег продолжал падать — мягкий, невесомый, он укрывал город белым одеялом, приглушая звуки и делая мир похожим на сказку. Рюджин сидела дома, на своём любимом диване, и листала телефон. На экране мелькали фотографии, посты, сообщения — но она не видела их. Её мысли были далеко. В библиотеке. Там, где остался запах молока и карамели. Там, где их губы встретились в первый раз. Прошло уже четыре дня с того момента. Четыре долгих, бесконечных дня, за которые Рюджин успела передумать обо всём на свете. Она прокручивала в голове каждую секунду их разговора, каждый жест Йеджи, каждое слово. «У неё красивый запах. Амбра. Как море и старый храм одновременно». «Ты странная, Шин Рюджин». И этот поцелуй — нежный, осторожный, как первый снег. А потом — бегство. Йеджи, красная, смущённая, испуганная, убегающая из библиотеки, прижимая книгу к груди. Рюджин не пыталась связаться с ней. Джимин сказала: «Дай ей время». И Рюджин давала. Но каждая минута этого ожидания была пыткой. Она не знала, что чувствует Йеджи. Жалеет ли о поцелуе? Злится ли на неё? Или, может быть, тоже лежит сейчас в своей постели, смотрит в потолок и думает о том же, о чём думает Рюджин? — Ты опять в телефоне, — Юна плюхнулась на диван рядом, заставив Рюджин вздрогнуть. — Уже четвёртый день. Ты вообще с каникул не встаёшь. Лежишь, смотришь в экран и улыбаешься, как дурочка. Что там такого интересного? — Ничего, — Рюджин заблокировала телефон и отложила его в сторону. — Просто отдыхаю. — Ага, отдыхаешь, — Юна прищурилась. Её стираксовый запах — сладкая смола с корицей и гвоздикой — стал острее, любопытнее. — Твоя амбра в последнее время странная. Густая, тёплая, и тянется куда-то. Как будто ты кого-то ждёшь. Или скучаешь по кому-то. Рюджин почувствовала, как теплеют уши. Чёртова Юна со своим нюхом. Альфа на альфу — они всегда чувствуют друг друга острее, чем остальных. — Тебе кажется. Просто каникулы, расслабляюсь. — Конечно, кажется, — Юна хмыкнула, но не стала допрашивать дальше. Вместо этого она потянулась за пультом и включила телевизор. — Ладно, храни свои секреты. Но знай: я всё равно узнаю. Я всегда узнаю. Рюджин ничего не ответила. Она смотрела в экран, но не видела, что там происходит. Её мысли снова вернулись к Йеджи. Где она сейчас? Что делает? Думает ли обо мне? Она не знала ответов. И это сводило с ума. --- Йеджи сидела в своей комнате, на кровати, поджав колени к груди, и смотрела в окно. Снег падал — такой же, как в тот день в библиотеке. Крупные, пушистые хлопья кружились в свете уличного фонаря, и ей казалось, что время остановилось. Застыло в том моменте, когда губы Рюджин коснулись её губ. Она прижала пальцы ко рту. Губы всё ещё горели. Прошло четыре дня, а она всё ещё чувствовала этот поцелуй. Нежный, осторожный, как будто Рюджин боялась её сломать. Как будто она была чем-то хрупким, драгоценным, что нужно беречь. Никто никогда не целовал её так. Никто вообще не целовал её. Вся её жизнь была подчинена одной цели: быть идеальной альфой. Идеальной наследницей. Идеальной дочерью. В этой картине не было места для поцелуев. Для чувств. Для любви. А теперь... теперь она не знала, что делать. Она сняла блокатор перед Рюджин. Позволила ей почувствовать свой настоящий запах. Молоко и карамель. Тёплый, сладкий, уязвимый. И Рюджин не отвернулась. Не поморщилась. Она закрыла глаза, вдохнула глубже и сказала: «Красиво. Очень красиво». А потом поцеловала. И Йеджи ответила. Её губы дрогнули навстречу, её тело само подалась вперёд, её омега внутри запела от счастья, потому что альфа, которую она... о которой она... приняла её. Настоящую. А потом страх накрыл её с головой. Что, если это ошибка? Что, если Рюджин просто пожалела её? Что, если завтра она проснётся и поймёт, что Йеджи — дочь врага, омега-подделка, — не стоит её внимания? Она убежала. Покраснела, как девчонка, и убежала, даже не оглянувшись. И теперь не знала, что делать дальше. Написать? Позвонить? У неё не было номера Рюджин. Прийти к ней? Это было невозможно — отец следил за каждым её шагом, особенно на каникулах. «Ты должна заниматься, — сказал он. — Никаких гуляний. Никаких друзей. Только учёба. Ты — будущее «Hwang Group». Не забывай об этом». Она не забывала. Она никогда не забывала. Но впервые в жизни ей хотелось плюнуть на всё и просто... быть с ней. С Шин Рюджин. С альфой, которая пахла морем и старой смолой. С альфой, которая смотрела на неё не как на врага, а как на... человека. Как на кого-то ценного. Красивого. Настоящего. Йеджи уткнулась лицом в колени и тихо застонала. Она не знала, что делать. Она никогда не училась этому. Вся её жизнь была расписана по минутам: школа, репетиторы, бизнес-книги, тренировки осанки, контроль запаха. В этом расписании не было строчки «влюбиться в дочь врага и не сойти с ума». Но она уже влюбилась. И сходила с ума. Прямо сейчас, в своей идеально чистой, безликой комнате, под жужжание блокатора, который она снова надела после того дня. Она коснулась устройства на шее. Ей хотелось сорвать его. Выбросить в окно. Позволить своему настоящему запаху заполнить комнату, дом, весь мир. Но она не могла. Отец узнает. И тогда... она даже думать боялась о том, что будет тогда. Она достала телефон. Нашла контакт Джимин. Единственного человека, которому она могла хоть как-то доверять. «Джимин. Мне нужен совет.» Ответ пришёл через минуту. «Я ждала, когда ты напишешь. Что случилось?» Йеджи закусила губу. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение. «Рюджин поцеловала меня. В библиотеке. А я... я убежала. Я не знаю, что делать. Я всё испортила?» Три точки появились, исчезли, появились снова. «Ты не испортила. Вы обе просто... неуклюжие. Рюджин тоже не знает, что делать. Она мне написала в тот же вечер. Сказала, что боится, что напугала тебя. Что жалеет, если сделала что-то не так.» Йеджи перечитала сообщение три раза. Рюджин написала Джимин. Рюджин боялась, что напугала её. Рюджин жалела, если сделала что-то не так. Сердце забилось быстрее. «Она не сделала ничего плохого. Мне... понравилось. Очень понравилось. Но я испугалась. Я не знаю, как быть с кем-то. Я никогда... ни с кем...» «Я знаю, Йеджи. И Рюджин знает. Она не торопит. Она готова ждать. Дай себе время. Пойми, чего ты хочешь. А когда будешь готова — просто скажи ей. Она поймёт.» Йеджи смотрела на экран. Слова Джимин были простыми, но от них становилось легче. «Она готова ждать». Рюджин готова ждать. Её. Хван Йеджи. Омегу, которая притворяется альфой. Дочь врага. Человека, который даже не знает, кто она на самом деле. «Спасибо, Джимин. Я подумаю.» «Думай. Но не слишком долго. А то Рюджин тут уже весь диван пролежала от переживаний. Минджон говорит, что её амбра теперь на весь район слышна — такая густая и тёплая. Она скучает по тебе, Йеджи. Очень.» Йеджи почувствовала, как губы сами собой складываются в улыбку. Глупую, счастливую, совершенно не подобающую «идеальной наследнице». Рюджин скучает по ней. Рюджин лежит на диване и переживает. Рюджин думает о ней. Она отложила телефон и снова посмотрела в окно. Снег всё падал. Такой же, как в тот день. И впервые за долгое время Йеджи почувствовала не страх, а что-то другое. Что-то тёплое, светлое, похожее на надежду. Может быть, у них получится. Может быть, она сможет научиться. Не сейчас. Не сразу. Но когда-нибудь. Она коснулась губ и улыбнулась. --- Юна заметила неладное ещё до каникул. Но тогда она списала это на предпраздничное настроение — Рюджин всегда становилась чуть мягче в декабре, когда в доме пахло хвоей и мандаринами. Но теперь, на каникулах, когда они проводили вместе почти целые дни, Юна видела: с сестрой что-то происходит. Рюджин изменилась. Не внешне — она всё так же лежала на диване с телефоном, всё так же лениво отвечала на вопросы, всё так же закатывала глаза, когда Юна пыталась втянуть её в разговор о бизнесе. Но что-то в ней стало другим. Её амбра — солёная, смолистая, тёплая — теперь почти всегда была гуще, чем раньше. И тянулась куда-то. Не в пространстве — Юна не чувствовала направления. Но было ясно: Рюджин думает о ком-то. Постоянно. Её амбра становилась особенно тёплой, когда она смотрела в телефон и улыбалась — не своей обычной ленивой усмешкой, а мягко, почти нежно. Юна не была дурой. Она читала об этом. Альфа-феромоны меняются, когда альфа находит «своего» человека. Не просто омегу для инстинктивного влечения, а кого-то, кто затрагивает глубже. Кого-то, кто важен. Но кто? Она начала наблюдать внимательнее. Прислушиваться к разговорам Рюджин по телефону — та редко звонила при Юне, но иногда забывалась. И однажды Юна услышала имя. — Джимин говорит, что она спрашивала обо мне? — голос Рюджин был тихим, взволнованным. Она стояла у окна в своей комнате, думая, что Юна внизу. — И что ты ответила?.. Правда? Она так сказала? Юна замерла за дверью. Она? Кто «она»? И почему Рюджин так волнуется? А потом она услышала ещё одно имя. Тихое, почти шёпотом. — Йеджи... Я не знаю, что делать. Я думаю о ней постоянно. Юна отшатнулась от двери. Йеджи. Хван Йеджи. Дочь главных врагов их семьи. Омега, которая притворялась альфой. Та самая, о которой отец говорил с такой ненавистью. Рюджин влюблена в Хван Йеджи. Юна прижала руку ко рту, чтобы не закричать. В голове крутилась одна мысль: Рюджин влюблена в дочь врага. В омегу, которую наша семья должна ненавидеть. Если отец узнает... Она не знала, что с этой информацией делать. Рассказать? Промолчать? Она разрывалась между сестринской верностью и желанием быть «правильной» дочерью. Она решила пока ничего не говорить. Просто наблюдать. Может, это временно. Может, Рюджин просто... увлеклась. Это пройдёт. Но это не прошло. --- Тот самый ужин случился через неделю после каникул, в середине января. За окнами особняка Шинов падал снег — крупные, пушистые хлопья кружились в свете уличных фонарей. В доме всё ещё пахло хвоей и мандаринами — Юна не спешила убирать праздничный декор, утверждая, что «зима только началась, и нам нужно больше уюта». Мамы не было уже пять лет, и Юна, сама того не осознавая, пыталась заполнить пустоту этими маленькими ритуалами — свечами, гирляндами, запахами, которые напоминали о том времени, когда дом был полон. Рюджин сидела за обеденным столом, ковыряясь в рисе. Она выглядела... счастливой. Не так, как обычно — спокойно-равнодушной. А по-настоящему счастливой. Её глаза блестели, губы то и дело складывались в лёгкую улыбку, а амбра была тёплой, почти сладкой. Она только что вернулась из школы, где снова видела Йеджи. Они не разговаривали — после каникул Йеджи всё ещё держалась отстранённо, — но их взгляды встретились в коридоре, и Йеджи... покраснела. Отвернулась, прижала книги к груди и быстро ушла. Но Рюджин успела заметить лёгкую улыбку на её губах. Этого было достаточно, чтобы весь день ходить счастливой. Юна смотрела на сестру и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Рюджин даже не скрывает. Она сидит за одним столом с отцом, который ненавидит Хванов, и улыбается, думая о Хван Йеджи. Это было... неправильно. Опасно. Если отец заметит... Отец, Шин Мёнсо, разрезал стейк с методичной точностью. Его кедрово-кожаный запах был ровным, спокойным — он был в хорошем настроении. Сделка в Пусане наконец закрылась, и «Shin Corporation» получила контракт, который Хваны пытались оспорить последние полгода. — Хороший день, — произнёс он, не поднимая глаз. — Хваны наконец отстали. Поняли, что проиграли. Сокчин прислал официальное письмо — поздравляет с победой. Сквозь зубы, но поздравляет. Приятно. — Он всегда проигрывает в итоге, — поддакнула Юна, желая угодить отцу. — Потому что ты лучше. У тебя альфа-чутьё, а у него только хитрость и ложь. Отец хмыкнул, но в его глазах мелькнуло удовольствие. — Не льсти, Юна. Но да, я лучше. Потому что я альфа, а он — бета. У него нет чутья, нет инстинктов. Только хитрость и ложь. И дочь у него такая же — фальшивая альфа, подделка. Блокатор носит, притворяется. Жалкое зрелище. Рюджин напряглась. Юна видела, как её пальцы сжали палочки сильнее, как амбра стала гуще, но с ноткой тревоги. Она хотела что-то сказать, но сдержалась. — Говорят, она учится в вашей школе, — продолжил отец, не замечая напряжения. — Хван Йеджи. Интересно, как она выглядит без своего блокатора? Наверное, жалкое зрелище. Омега, которая пытается строить из себя альфу. Смешно. — Она не жалкая, — вырвалось у Рюджин. За столом повисла тишина. Отец медленно поднял глаза. Его кедровый запах стал тяжелее. — Что ты сказала? Рюджин поняла, что прокололась. Она опустила взгляд. — Ничего. Просто... мы учимся в одном классе. Она не выглядит жалкой. Она держится уверенно. Вот и всё. Отец смотрел на неё долго. Очень долго. Юна затаила дыхание. — Ты с ней общаешься? — спросил он ледяным тоном. — Нет. Просто вижу в школе. Мы не разговариваем. — Вот и правильно. Хваны — враги. Запомни это. Всегда. — Я помню, — ответила Рюджин, и Юна слышала, как дрогнул её голос. Отец вернулся к еде. Разговор перешёл на другие темы — тендеры, акции, планы на следующий год. Юна участвовала в обсуждении, задавала вопросы, смеялась над шутками отца. Она хотела показать, какая она «правильная» дочь. Какая лояльная. Какая достойная наследница. Может быть, она пыталась заполнить пустоту, оставленную матерью, отцовским одобрением. Может быть, просто боялась, что если она не будет идеальной, отец перестанет её любить. Так же, как, казалось, перестал любить Рюджин за её равнодушие к бизнесу. А потом это случилось. Отец спросил что-то о школе, о том, как учатся дочери, какие у них успехи. Юна, желая блеснуть осведомлённостью, начала рассказывать о своих оценках, о победе в олимпиаде по экономике, о том, как её хвалил учитель. А потом, не подумав, добавила: — А Рюджин, кажется, подружилась с новенькой. С Хван Йеджи. Я видела их вместе после школы. Они разговаривали. Она сказала это легко, между прочим, как констатацию факта. Она не думала, что это что-то серьёзное. Просто наблюдение. Младшая сестра делится новостями о старшей. Обычное дело. Но воздух в столовой мгновенно сгустился. Отец замер. Его рука с ножом остановилась на полпути к стейку. Кедрово-кожаный запах стал тяжёлым, агрессивным, почти удушающим. Юна почувствовала, как внутри всё холодеет. — С Хван Йеджи? — переспросил он. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты видела Рюджин с дочерью Хванов? Юна поняла, что натворила. Она бросила взгляд на Рюджин. Та сидела бледная, с побелевшими костяшками пальцев, сжимающих палочки. Её амбра металась — страх, гнев, отчаяние. — Я... наверное, я ошиблась, — попыталась исправить Юна. — Может, это была не она. Я видела издалека. Просто показалось. — Ты сказала — Хван Йеджи, — отец отложил нож. — Ты знаешь, как она выглядит. Ты не могла ошибиться. Юна молчала. Сердце колотилось где-то в горле. Она перевела взгляд на Рюджин — в её глазах плескалась такая боль и ярость, что Юна физически ощутила удар. — Рюджин, — отец повернулся к старшей дочери. — Это правда? Ты общаешься с Хван Йеджи? Рюджин подняла голову. Её лицо было бледным, но глаза горели. — Да, — сказала она. — Это правда. В столовой повисла мёртвая тишина. Даже прислуга, беты с нейтральными запахами, замерли у стен, боясь пошевелиться. — Ты общаешься с дочерью моего врага, — медленно произнёс отец. — С омегой, которая притворяется альфой. С представительницей семьи, которая пыталась уничтожить всё, что я построил. И ты молчала? — Она не её отец, — сказала Рюджин. Её голос дрожал, но она не отводила взгляда. — Она не выбирала родиться в этой семье. Она не выбирала быть омегой. Её заставили притворяться. Она просто выживает. Как умеет. — Мне плевать, как она выживает! — отец ударил кулаком по столу. Фарфор звякнул, стакан с водой покачнулся. Его кедровый запах стал невыносимо тяжёлым, агрессивным, альфа в нём рвался наружу. — Она — Хван. Этого достаточно. Ты моя дочь. Моя наследница. Ты не имеешь права общаться с врагом. Это предательство. — Я не предаю тебя, — голос Рюджин стал твёрже. — Я просто не хочу воевать. Это твоя война, папа. Не моя. Я не обязана ненавидеть человека только за его фамилию. Отец смотрел на неё. Его глаза — тёмные, тяжёлые — горели яростью. Юна вжалась в стул, мечтая провалиться сквозь землю. Что она наделала? Она просто сказала. Она не хотела этого. — Значит, так, — произнёс отец ледяным тоном. — Ты считаешь, что это не твоя война. Что ты можешь дружить с врагами семьи и это нормально. Хорошо. Я покажу тебе, что значит быть Шин. Что значит ответственность перед семьёй. Он встал. Высокий, широкоплечий, с кедрово-кожаным запахом, который заполнил всю столовую. — Ты поедешь учиться за границу. В США. Я договорюсь с университетом — у меня есть связи в Стэнфорде. Будешь изучать бизнес-администрирование. Вернёшься, когда получишь диплом. И до тех пор — никаких контактов с Хван Йеджи. Никаких. Рюджин вскочила. Её стул с грохотом отъехал назад. — Что?! Ты не можешь так поступить! Я не поеду! Это моя жизнь! — Твоя жизнь принадлежит этой семье, — отрезал отец. — Ты — Шин. И ты будешь делать то, что нужно для семьи. А то, что ты устроила здесь — дружба с врагом, ложь, скрытность, — это позор. Ты опозорила имя своей матери. И моё. И ты исправишь это. Учёбой. Дисциплиной. Расстоянием. Упоминание матери ударило Рюджин сильнее всего. Она замерла, и Юна увидела, как её глаза наполнились слезами — не пролитыми, но близко. — Папа, пожалуйста... — начала Юна, но отец оборвал её взглядом. — Ты молчи. Ты правильно сделала, что рассказала. Хоть кто-то в этом доме помнит о верности семье. Юна замерла. Слова отца ударили её, как пощёчина. Он думает, что она рассказала специально. Что она хотела навредить Рюджин. Но это не так. Она просто проговорилась. Случайно. Она посмотрела на Рюджин. Та стояла, сжав кулаки, и её глаза горели. Но не яростью к отцу. Яростью к ней. К Юне. — Ты, — выдохнула Рюджин. — Ты рассказала ему. Ты следила за мной и рассказала. — Я не следила! — голос Юны сорвался. — Я просто увидела. Случайно. И сказала, не подумав. Я не хотела... — Не хотела? — Рюджин горько рассмеялась. — Ты всегда хотела быть любимой дочерью. Всегда хотела компанию. Всегда смотрела на меня как на конкурентку. И вот — ты получила, что хотела. Папа отправит меня за границу, а ты останешься здесь. Наследница. Поздравляю. — Рю, я правда не хотела... — Не называй меня так. Ты мне не сестра. Ты предательница. Как и все, кто носит фамилию Шин. Рюджин развернулась и вышла из столовой. Её шаги гулко отдавались в тишине дома. Хлопнула дверь — она ушла в свою комнату. Юна осталась сидеть за столом, глядя в пустоту. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Отец что-то говорил — о том, что она молодец, что он гордится ею, что теперь она будет единственной наследницей. Но она не слышала. В ушах звенели слова Рюджин: «Ты мне не сестра. Ты предательница». Она не хотела этого. Она просто сказала. Но было поздно. --- Шин Мёнсо не откладывал дел в долгий ящик. На следующий же день после того ужина он позвонил своему старому другу — Ким Джинхо, отцу Минджон. Семьи Шин и Ким дружили уже много лет, с тех пор как Мёнсо и Джинхо вместе начинали бизнес, ещё будучи молодыми альфами с амбициями и пустыми карманами. Разговор состоялся в кабинете Мёнсо — просторной комнате с тёмными деревянными панелями, кожаными креслами и запахом кедра и табака. Мёнсо сидел в своём кресле, вертя в пальцах стакан с виски, и смотрел на экран ноутбука, где отображалось лицо его старого друга. Ким Джинхо был альфой примерно того же возраста — пятьдесят с небольшим, но выглядел моложе благодаря спортивному телосложению и энергичному блеску в глазах. Его запах — сандал и чёрный перец — был таким же сильным и уверенным, как и он сам. — Мёнсо, — поприветствовал он, поднимая свой стакан. — Давно не созванивались. Как дела? Как девочки? — Девочки, — Мёнсо горько усмехнулся. — Вот о них я и хотел поговорить. Точнее, о Рюджин. Джинхо нахмурился. — Что-то случилось? — Моя дочь — моя собственная дочь, альфа, наследница «Shin Corporation» — общается с дочерью Хванов. С Хван Йеджи. За моей спиной. Месяцами. Джинхо присвистнул. — С дочерью Сокчина? С той, что притворяется альфой? — С ней самой. Я узнал случайно — Юна проговорилась за ужином. Если бы не она, я бы так и не узнал, что моя старшая дочь водит дружбу с врагом. В кабинете повисла тишина. Джинхо отпил из своего стакана, обдумывая услышанное. — И что ты собираешься делать? — Отправлю её за границу. В США. В Стэнфорд. Пусть учится, получает диплом по бизнес-администрированию. Подальше от этой Хван. Подальше от соблазна предать семью. Джинхо кивнул медленно. — Разумно. Дистанция лечит многие увлечения. Но Рюджин согласилась? — А куда она денется? Она Шин. Она будет делать то, что нужно для семьи. Это её долг. Я уже передаю компанию ей — официально, через совет директоров. Пусть чувствует ответственность. Джинхо задумался. Его сандалово-перечный запах стал глубже — признак того, что он принимает решение. — Знаешь, Мёнсо... У меня есть встречное предложение. — Слушаю. — Отправь Минджон вместе с ней. Мёнсо удивлённо поднял брови. — Минджон? Твою дочь? — Да. Она всё равно собиралась учиться за границей — мы обсуждали это с женой. Ей нужен международный опыт, нужно выучить язык как следует. И я хочу, чтобы она была подальше от своей омеги. От этой Ю Джимин. Мёнсо нахмурился. — А что не так с Джимин? Милая девочка, из хорошей семьи. — Дело не в семье. Дело в Минджон. Она слишком увлеклась. Бегает за этой Джимин с первого дня, забрасывает подарками, стихи пишет. Это несолидно для альфы из семьи Ким. Ей нужно повзрослеть. Набраться опыта. Понять, что мир не крутится вокруг одной омеги. Мёнсо хмыкнул. — Ты хочешь разлучить их. — Я хочу, чтобы моя дочь выросла. И получила образование. А если их чувства настоящие — они выдержат разлуку. Если нет — значит, это было несерьёзно. Мёнсо задумался. Идея была интересной. Две альфы из дружественных семей, вместе за границей. Они присмотрят друг за другом. И Рюджин не будет чувствовать себя совсем одинокой. — Хорошо, — сказал он наконец. — Договорились. Отправляем их вместе. Я займусь документами для Рюджин. А ты займись Минджон. — К весеннему семестру, — сказал Джинхо. — Февраль. Через месяц. — Через месяц? Это быстро. — Успеют. Я всё устрою. А ты подготовь Рюджин. И будь помягче с ней. Она твоя дочь. Не враг. Мёнсо кивнул, но в его глазах не было мягкости. Он думал о жене. О том, как она умирала пять лет назад и просила его беречь дочерей. «Они — всё, что у тебя останется, Мёнсо. Не потеряй их». Он пытался. Но иногда ему казалось, что он теряет их обеих — одну из-за её равнодушия, другую из-за её чрезмерного рвения. Может быть, это к лучшему. Может быть, разлука пойдёт им всем на пользу. --- Рюджин узнала обо всём через два дня. Отец вызвал её в кабинет. Она вошла, стараясь держать спину прямо, но внутри всё дрожало. После того ужина они не разговаривали — Рюджин избегала отца, запиралась в своей комнате, ела отдельно. — Садись, — отец указал на кресло напротив. Она села. Их взгляды встретились. В глазах отца не было ярости, как в тот вечер. Только холод. Только решение, которое он уже принял и не собирался менять. — Ты поедешь в США, — сказал он без предисловий. — В Стэнфорд. На бизнес-администрирование. Документы уже готовят. Выезжаешь в начале февраля. Минджон поедет с тобой. Рюджин почувствовала, как земля уходит из-под ног. — В феврале? Но это же через три недели. Я не готова. — Будешь готова. И ещё кое-что. Я передаю тебе компанию. Официально. Через совет директоров. «Shin Corporation» будет твоей. Рюджин замерла. Это было последнее, что она ожидала услышать. — Что? А как же Юна? — Юне я куплю другую компанию. Поменьше. Пусть учится управлять. А «Shin Corporation» — это наше главное наследие. Оно должно остаться у старшей дочери. У тебя. Рюджин смотрела на отца и не могла понять, что чувствует. Гнев? Обиду? Разочарование? — Я не хочу компанию, — сказала она тихо. — Я никогда её не хотела. — Знаю. Но это не имеет значения. Ты — Шин. Ты возьмёшь на себя эту ответственность. Потому что больше некому. Рюджин закрыла глаза. Выбора не было. Совсем. — Мне нужно подумать. — Думай. Но помни: у тебя три недели. Потом самолёт. Она встала и вышла из кабинета, не оглядываясь. В коридоре её ждала Юна. Она стояла, прислонившись к стене, и в её глазах стояли слёзы. — Рю... Я слышала. Про компанию. Про заграницу. Про всё. Рюджин прошла мимо, не останавливаясь. — Рю, пожалуйста! — Юна схватила её за руку. — Я не хотела! Я правда не хотела! Рюджин вырвала руку. — Ты получила, что хотела. Компания не досталась тебе, но папа купит тебе другую. Ты будешь управлять, строить карьеру, быть «правильной» дочерью. А я уеду. Исчезну из твоей жизни. Ты должна быть счастлива. — Я не хочу, чтобы ты исчезала! — голос Юны сорвался. — Ты моя сестра! Я люблю тебя, Рю! — Любишь? Твоя любовь только что разрушила мою жизнь. Спасибо, Юна. Спасибо за такую любовь. Она развернулась и ушла. Юна осталась стоять в коридоре, глядя ей вслед. Слёзы текли по её щекам. Она всё испортила. Своими руками. Своим глупым, неосторожным языком. --- Рюджин не знала, как сказать Йеджи. Она откладывала этот момент день за днём, находя отговорки. Но ничего не менялось. Отец подготовил документы, Минджон подтвердила, что тоже едет, дата вылета была назначена. Обратного пути не было. Она решила встретиться с Йеджи в библиотеке. В том самом месте, где они впервые заговорили по-настоящему. Где Йеджи сняла блокатор. Где они поцеловались. Библиотека была пуста. Только снег падал за окнами. Рюджин сидела за их столиком и ждала. Она написала Йеджи короткое сообщение: «Приходи в библиотеку. Нам нужно поговорить». Йеджи пришла через двадцать минут. Вошла тихо и остановилась у двери. Её блокатор тихо жужжал, но Рюджин всё равно чувствовала молоко — тёплое, сладкое. — Шин. Что случилось? Твоё сообщение... ты никогда не пишешь мне. Я испугалась. — Садись. Пожалуйста. Йеджи села. Рюджин видела в её глазах тревогу, смешанную с надеждой. — Мой отец узнал о нас. Юна рассказала. Случайно, но рассказала. Он отправляет меня за границу. В США. Учиться. Через три недели. На несколько лет. В библиотеке повисла тишина. — За границу? — голос Йеджи дрогнул. — Надолго? — Пока не получу диплом. Йеджи опустила глаза. Её пальцы сжались в кулаки. — Я не хочу ехать, — сказала Рюджин. — Но у меня нет выбора. Он передаёт мне компанию. «Shin Corporation». Я должна буду управлять ей, когда вернусь. Йеджи подняла глаза. В них стояли слёзы. — Компанию? Ту самую, из-за которой наши семьи воюют? Мы будем врагами. По-настоящему. — Я не хочу быть твоим врагом. Я никогда этого не хотела. — Я тоже не хочу. Но, может быть... может быть, это к лучшему. Мы с тобой из разных миров. Наши семьи ненавидят друг друга. Мы будем прятаться, врать, бояться всю жизнь. Это не жизнь, Рюджин. Это пытка. — Ты хочешь закончить это? После всего, что было? — Я не хочу. Но я не вижу другого выхода. Ты уезжаешь. На годы. А я остаюсь здесь. Одна. С отцом, который меня ненавидит. С блокатором на шее. Я не выдержу, Рюджин. Я не смогу ждать тебя годами, не зная, вернёшься ли ты. Рюджин встала. Обогнула стол и опустилась на колени перед стулом Йеджи. Взяла её руки в свои. — Посмотри на меня. Йеджи подняла глаза. — Я вернусь. Я не знаю, сколько это займёт. Но я вернусь. И когда я вернусь, я найду тебя. Где бы ты ни была. Кем бы ты ни стала. Я найду тебя, Йеджи. Потому что ты единственное, что имеет значение. — Ты правда веришь в это? Что у нас получится? — Я не знаю. Но я хочу попробовать. С тобой. Только с тобой. Йеджи закрыла глаза и прижалась лбом ко лбу Рюджин. Их запахи смешались — амбра и молоко, море и карамель. — Я буду ждать, — прошептала Йеджи. — Не знаю, как. Не знаю, смогу ли. Но я буду ждать. Потому что ты единственная, кто видел меня настоящую. И не отвернулся. Рюджин коснулась её щеки, стёрла слезу. — Ты не потеряешь. Я обещаю. А потом Йеджи поцеловала её. Сама. Первая. Неуверенно, дрожа, но по-настоящему. И Рюджин ответила — нежно, осторожно, как в первый раз. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-прощание. Поцелуй-надежда. — Я буду ждать, Шин Рюджин. Возвращайся скорее. — Я вернусь, Хван Йеджи. Обязательно вернусь. --- Три недели пролетели как один день. Рюджин собирала вещи, прощалась с друзьями, пыталась провести как можно больше времени с Йеджи — украдкой, в библиотеке. Они не говорили о будущем. Просто были вместе. Читали, молчали, иногда держались за руки под столом. Джимин и Минджон тоже прощались. Минджон рыдала в плечо Джимин в школьном коридоре, пока та гладила её по волосам и шептала: «Я буду ждать. Ты вернёшься, и мы поженимся. Обещаю». Юна пыталась поговорить с Рюджин. Оставляла записки под дверью, писала сообщения, ждала в коридоре. Но Рюджин не отвечала. Для неё Юна перестала существовать. В день отъезда Юна стояла у окна своей комнаты и смотрела, как машина увозит сестру в аэропорт. Снег падал. Рюджин не оглянулась. Не помахала. Просто села в машину и уехала. Юна опустилась на пол и заплакала. Она всё испортила. И теперь не знала, как это исправить. --- Прошла неделя после отъезда Рюджин. Юна не могла есть, не могла спать, не могла сосредоточиться на уроках. Всё, о чём она думала — это лицо сестры в тот вечер. Боль и ярость в её глазах. И слова: «Ты мне не сестра. Ты предательница». Отец был доволен. Он хвалил Юну за «верность семье», говорил, что теперь она — главная надежда «Shin Corporation», что он купит для неё компанию, как только она закончит школу. Но Юне было плевать. Она не хотела компанию. Она хотела вернуть сестру. Но как? Рюджин не отвечала на сообщения, не звонила. Минджон, которая уехала вместе с ней, передавала через Джимин короткие весточки — «у нас всё нормально», «Рюджин держится», — но не более. Рюджин не хотела говорить с Юной. И Юна понимала: она это заслужила. Оставалось только одно. Йеджи. Юна не знала, что именно она может сделать. Просто чувствовала: если она хочет искупить вину перед сестрой, она должна позаботиться о той, кого Рюджин любит. Даже если Йеджи никогда об этом не узнает. Даже если Рюджин никогда об этом не узнает. Это было нужно не им — ей самой. Но подойти к Йеджи оказалось невозможно. Она пыталась дважды. Первый раз — в школьном коридоре, на перемене. Йеджи стояла у окна, одна, глядя на падающий снег. Юна набралась смелости, подошла и сказала: «Хван Йеджи. Я хочу поговорить». Йеджи повернула голову, посмотрела на неё — и в этом взгляде было столько холода и боли, что Юна физически отшатнулась. «Нам не о чем говорить, Шин Юна», — сказала Йеджи и ушла, даже не дав ей открыть рот. Второй раз — в библиотеке. Юна села за соседний столик, надеясь, что Йеджи заговорит первой. Но Йеджи просто собрала вещи и пересела в другой угол, подальше. Она не кричала, не обвиняла. Просто... исключила Юну из своего пространства. Это было хуже любой агрессии. Юна поняла: Йеджи не примет её помощь. По крайней мере, не напрямую. Слишком много боли, слишком много недоверия. И виной тому была Юна. Она почти сдалась. Почти решила, что ничего не может сделать. А потом случайно заговорила с Джимин. Это произошло в школьной столовой. Юна сидела одна — как и почти всегда теперь, — ковыряясь в рисе. Джимин проходила мимо с подносом, и их взгляды встретились. Юна ожидала, что Джимин, подруга Рюджин и Йеджи, просто пройдёт мимо. Но Джимин остановилась. — Можно? — спросила она, указывая на место напротив. Юна моргнула. — Ты... хочешь сесть со мной? — А почему нет? Ты сестра Рюджин. Я знаю, что между вами произошло, но... ты не монстр. Просто человек, который ошибся. Юна почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она быстро заморгала, прогоняя их. — Садись, — сказала она хрипло. Джимин села. Её мускусно-чайный запах был тёплым, успокаивающим. Они ели молча, и это молчание не было неловким. Джимин умела создавать вокруг себя атмосферу покоя — Юна только сейчас это поняла. — Как она? — спросила Юна наконец. — Йеджи. Я пыталась... но она не хочет со мной говорить. Я понимаю почему. Просто... я хочу знать, что с ней всё в порядке. Хотя бы это. Джимин отложила палочки и посмотрела на Юну внимательно. — С ней не всё в порядке, — сказала она честно. — Она скучает по Рюджин. Очень. Но она не показывает этого — ты же знаешь, какая она. Ходит с прямой спиной, с ледяным взглядом, будто ничего не случилось. А по ночам, наверное, плачет в подушку. Она мне не рассказывает, но я чувствую. Её запах... он стал горьким. Даже через блокатор. Молоко с карамелью, но с привкусом тоски. Это тяжело. Юна опустила глаза. Она знала, что это её вина. Каждое слово Джимин было как удар. — Я хочу помочь, — сказала она тихо. — Но не знаю как. Она не подпускает меня. И я... я не знаю, что ей нужно. Джимин задумалась. — Знаешь, что ей нужно на самом деле? Не подарки, не слова, не попытки подружиться. Ей нужно, чтобы кто-то просто... был рядом. Не лез в душу, не требовал ничего взамен. Просто был. Чтобы она знала: если она захочет — она может прийти. А если не захочет — её оставят в покое. Юна нахмурилась. — И как это сделать, если она даже не смотрит в мою сторону? — Тихо, — сказала Джимин. — Незаметно. Ты можешь, например, следить, чтобы у неё всегда был обед. Она часто забывает есть — сидит в библиотеке часами, а потом у неё кружится голова. Я иногда приношу ей что-то, но я не всегда могу. Или... ты можешь следить, чтобы её никто не задирал в школе. Я знаю, некоторые альфы пытались к ней приставать — думали, раз она «альфа», то с ней можно помериться силами. Она справляется, но это выматывает её. Если ты, как альфа из влиятельной семьи, дашь понять, что она под твоей защитой... это многое изменит. Даже если она никогда об этом не узнает. Юна слушала, и в её голове что-то складывалось. Тихая помощь. Без ожидания благодарности. Без попыток заслужить прощение. Просто... потому что так правильно. — Я поняла, — сказала она. — Спасибо, Джимин. — Не за что, — Джимин мягко улыбнулась. — И знаешь... Рюджин любит тебя. Даже сейчас. Она просто не готова простить. Но когда-нибудь будет готова. И то, что ты делаешь сейчас — это не ради прощения. Это ради неё. И ради себя. Юна кивнула. Она не могла говорить — в горле стоял ком. --- С того дня Юна начала действовать. Тихо, незаметно, как советовала Джимин. Она следила, чтобы у Йеджи всегда был обед. Не подходила к ней сама — просто оставляла контейнер с едой на её столике в библиотеке, когда Йеджи отходила за книгами. Без записки, без подписи. Йеджи, наверное, думала, что это Джимин. Юна не разубеждала. Она следила, чтобы Йеджи никто не задирал. Однажды она услышала, как трое альф из параллельного класса обсуждают «новенькую, которая строит из себя крутую». Они планировали «поставить её на место» после уроков. Юна подошла к ним — невысокая, но с таким взглядом, что они заткнулись на полуслове. — Если я узнаю, что вы хоть пальцем тронули Хван Йеджи, — сказала она тихо, но в голосе звенела сталь, — я лично прослежу, чтобы ваши родители потеряли все контракты с «Shin Corporation». Вы знаете, кто мой отец. Вы знаете, что я могу это сделать. А теперь исчезните. Они исчезли. Йеджи так и не узнала, что её хотели задеть. Юна не собиралась ей рассказывать. Она следила, чтобы у Йеджи было всё необходимое. Однажды Джимин упомянула, что у Йеджи порвался ремешок на рюкзаке, а новый она купить не может — отец контролирует все её расходы. На следующий день на стуле Йеджи в библиотеке лежал новый ремешок — точно такой же, как старый. Без записки. Йеджи нахмурилась, огляделась, но никого не увидела. Юна наблюдала из-за стеллажа, затаив дыхание. Когда Йеджи пристегнула новый ремешок и чуть улыбнулась — сама себе, украдкой, — у Юны защипало в глазах. Она ничего не ждала взамен. Не пыталась заговорить с Йеджи, не искала её взгляда, не напрашивалась на благодарность. Просто делала. День за днём. Неделя за неделей. Джимин иногда писала ей: «Она сегодня улыбнулась. Не знаю почему, но улыбнулась». И Юна позволяла себе верить, что это из-за её тихой помощи. Даже если это было не так. --- Однажды они с Джимин сидели в том же кафе, где когда-то Рюджин, Джимин и Минджон проводили время после школы. Теперь Минджон была в Америке, Рюджин — в Америке, и всё было по-другому. Но Джимин всё равно позвала Юну. Сказала: «Пойдём, посидим. Тебе нужно выходить из дома». Они пили кофе — Джимин латте, Юна американо, как Рюджин. Юна сама не заметила, как начала копировать сестру в мелочах. Может, так она чувствовала себя ближе к ней. — Знаешь, — сказала Джимин, глядя в окно на падающий снег, — я думаю, она замечает. Йеджи. Она не говорит, но... она стала чуть спокойнее. Чуть мягче. Как будто знает, что кто-то о ней заботится. Даже если не понимает, кто именно. Юна покачала головой. — Это не важно. Я делаю это не для того, чтобы она узнала. — А для чего? Юна задумалась. Она никогда не формулировала это словами. — Для себя, — сказала она наконец. — Чтобы, когда Рюджин вернётся... я могла посмотреть ей в глаза. Не просить прощения. Просто... знать, что я сделала всё, что могла. Что я не просто сидела и жалела себя. Что я пыталась. Джимин кивнула. — Это правильно. И ещё... Рюджин узнает. Не сейчас. Но когда-нибудь. Я расскажу ей. Или Йеджи расскажет. Или ты сама. И тогда она поймёт, что ты не предательница. Что ты просто... оступилась. А потом делала всё, чтобы исправить. Юна смотрела в свою чашку. Кофе остыл, но она не замечала. — Ты правда веришь, что она простит меня? — Я верю, что она тебя любит. А любовь... она сильнее обиды. Всегда. Просто нужно время. Юна кивнула. Она готова была ждать. Столько, сколько потребуется. --- Так прошли месяцы. Зима сменилась весной, весна — летом. Рюджин не звонила, но Минджон передавала через Джимин, что у неё всё хорошо. Что она учится, много читает, почти не улыбается, но держится. Юна хранила эти короткие весточки как сокровище. Йеджи так и не узнала, кто оставляет ей обеды, кто защищает её от задир, кто кладёт на её стул новые ремешки и тёплые носки зимой. Она, наверное, думала, что это Джимин. А Джимин не разубеждала — она понимала, что Юне это не нужно. Юна просто продолжала. Тихо, незаметно, день за днём. Это было её искупление. Не громкое, не героическое. Маленькое, личное, почти невидимое. Но настоящее. И где-то глубоко внутри она верила: когда Рюджин вернётся, она это почувствует. Не словами — сердцем. Поймёт, что Юна не враг. Что она просто младшая сестра, которая ошиблась, но сделала всё, чтобы исправить. А пока — снег сменился цветущими вишнями, вишни — зелёной листвой, листва — золотой осенью. Время шло. И Юна ждала.