Молоко на кончике языка.

Самолёт приземлился в Сан-Франциско ранним утром. Рюджин смотрела в иллюминатор на чужое небо — бледно-голубое, с редкими облаками, совсем не такое, как в Сеуле, — и чувствовала пустоту. Не грусть, не злость, не страх. Просто пустоту. Как будто всё, что составляло её жизнь, осталось по ту сторону океана, а здесь, в Калифорнии, она была никем. Просто ещё одна корейская студентка с чемоданом и тяжёлым запахом амбры. Минджон сидела рядом. Всю дорогу она молчала — не спала, не ела, не смотрела фильмы на экране спинки переднего кресла. Просто сидела, отвернувшись к иллюминатору, и её мятно-перечный запах был глухим, приглушённым, как будто кто-то накрыл его одеялом. Рюджин не лезла с вопросами. Она знала: Минджон оставила в Сеуле Джимин. Свою омегу. Своего человека. Свою причину просыпаться по утрам и забывать тетради под кроватью. И сейчас она переживала это молча, по-своему — уходя в себя, сжимаясь в комок, становясь тише. Где-то над Тихим океаном, когда салон погрузился в полумрак и пассажиры уснули, Минджон вдруг наклонилась и положила голову Рюджин на плечо. Без слов. Без объяснений. Просто прижалась, как котёнок, ищущий тепла. Рюджин замерла на секунду, потом медленно, осторожно, положила свою ладонь поверх её руки. Минджон не отстранилась. Её дыхание было неровным, прерывистым — Рюджин слышала, как она пытается сдержать слёзы. — Я скучаю по ней, — прошептала Минджон так тихо, что Рюджин едва разобрала слова. — Уже скучаю. Мы даже не долетели ещё, а я уже скучаю. Это нормально? — Нормально, — ответила Рюджин. — Я тоже скучаю. По Йеджи. Каждую секунду. Минджон всхлипнула — один раз, коротко, и замолчала. Через несколько минут её дыхание выровнялось. Она уснула, уткнувшись носом в плечо Рюджин, и её мятно-перечный запах стал чуть мягче, теплее. Рюджин сидела неподвижно, боясь разбудить, и смотрела в темноту за иллюминатором. Где-то там, внизу, остался Сеул. Йеджи. Всё, что было важно. Она закрыла глаза. Спать не хотелось. Хотелось, чтобы этот полёт никогда не заканчивался — потому что там, в Калифорнии, начиналась новая жизнь, к которой она не была готова. --- Когда шасси коснулись полосы, Минджон вздрогнула и резко выпрямилась. Несколько секунд она моргала, оглядываясь, будто не понимая, где находится. А потом её взгляд упал в иллюминатор. — Ого, — выдохнула она. — Пальмы. Рю, ты видишь? Настоящие пальмы. Не в горшке в вестибюле отеля, не на картинке в учебнике. Живые. Растут. Из земли. Рюджин проследила за её взглядом. Вдоль дороги, ведущей от терминала, действительно росли пальмы — высокие, с раскидистыми листьями, совершенно неуместные посреди февральской прохлады. Они выглядели так, будто их по ошибке завезли сюда из какого-то тропического рая, и они так и остались, смирившись с чужым климатом. — Вижу, — сказала Рюджин. — Это аэропорт. Здесь везде пальмы. — Нет, ты не понимаешь, — Минджон прилипла к стеклу, как ребёнок. Её голос всё ещё был хриплым после сна и слёз, но в нём уже прорезались знакомые нотки — те самые, с которыми она когда-то рассказывала про призрака, ворующего тетради. — Пальмы — это знак. Это намёк от вселенной. Типа: «Девочки, вы в Калифорнии. Здесь всё по-другому. Здесь можно начать заново». Понимаешь? — Вселенная не посылает знаки через пальмы. — Посылает. Ты просто не умеешь их читать. Вот смотри: пальма — она же выживает где угодно. Ей пофиг на климат, на почву, на всё. Она просто растёт. И мы будем. Как пальмы. Назло всему. Рюджин посмотрела на неё. Глаза у Минджон всё ещё были красными, на ресницах блестели остатки слёз, но она улыбалась — натянуто, через силу, но улыбалась. Потому что это был её способ справляться. Не плакать днями напролёт, не замыкаться в себе, а придумывать дурацкие теории про пальмы и вселенную. — Ладно, — сказала Рюджин. — Будем как пальмы. — Вот! Другое дело! — Минджон хлопнула её по колену. — А теперь пошли. У нас новая жизнь. И я хочу есть. Надеюсь, в общежитии кормят лучше, чем в самолёте. Тот омлет был похож на резину. Я пыталась его жевать, Рю. Честно пыталась. Но он сопротивлялся. — Ты съела две порции. — Я была голодная. И надеялась, что вторая порция будет лучше. Она не была. Они встали, достали чемоданы с верхних полок и пошли к выходу. Минджон шагала чуть впереди, вертя головой по сторонам и комментируя всё подряд — от цвета коврового покрытия до формы уборщика. Рюджин шла следом, молча, и чувствовала, как внутри что-то медленно, неохотно отпускает. Пальмы. Новая жизнь. Может, Минджон права. Может, здесь действительно можно начать заново. --- Общежитие оказалось не общежитием, а небольшой квартирой в жилом комплексе недалеко от кампуса. Две спальни, общая гостиная, кухня и даже балкон с видом на парковку. Минджон, увидев балкон, заявила, что будет выращивать там «что-нибудь зелёное и полезное», но за три года так ничего и не посадила — только однажды купила кактус, забыла его полить, и он героически погиб. Первые дни прошли в хаосе. Они распаковывали чемоданы, спорили о том, кто займёт комнату с большим окном. Минджон утверждала, что имеет право на лучшее место, потому что «я старше, Рю, на три месяца и шестнадцать дней, смирись». Рюджин утверждала, что старшинство не даёт привилегий. Они спорили час, в итоге бросили монетку. Выиграла Минджон. — Судьба! — завопила она, врываясь в комнату с большим окном. — Судьба на моей стороне! Видишь, вселенная снова посылает знаки! — Ты подбросила монетку четыре раза, пока не выпал нужный результат. Это не судьба, это статистика. — Статистика на моей стороне! Ещё лучше! Рюджин закатила глаза и пошла распаковывать вещи в своей комнате — поменьше, но зато с видом на стену соседнего здания. Ей было всё равно. Она могла бы жить в чулане — лишь бы её оставили в покое. Но Минджон не оставляла. — Рю! Где моя зубная щётка? — В ванной. Где ты её оставила. — Нет, я её переложила! В чемодан! Или в сумку? Или... о, вот она. В холодильнике. — Почему она в холодильнике? — Я не знаю! Я не помню! Я распаковывала вещи в три часа ночи, потому что не могла уснуть! Мой мозг отключился! Не осуждай меня! — Я не осуждаю. Я просто... удивляюсь. Каждый раз заново. — Удивление — это первый шаг к восхищению. Ты на правильном пути. Рюджин не ответила. Она смотрела на Минджон, которая держала зубную щётку так, будто нашла сокровище, и чувствовала, как уголки губ сами ползут вверх. Это было странно. Она не улыбалась с того самого ужина, когда отец объявил об отъезде. А тут — Минджон с щёткой в холодильнике — и улыбка сама просится наружу. — Ты улыбаешься, — заметила Минджон, прищурившись. — Я вижу. Не отрицай. — Я не улыбаюсь. У меня нервный тик. — Нервный тик от моей гениальности. Понимаю. Я бы тоже дёргалась. Рюджин закатила глаза и ушла в свою комнату. Но улыбка ещё долго не сходила с лица. --- Первая неделя в Стэнфорде была самой трудной. Рюджин ходила на лекции, сидела в библиотеке, возвращалась в квартиру и ложилась в кровать. Смотрела в потолок. Думала о Йеджи. О её запахе — молоке и карамели. О том, как она стояла под дождём у ворот своего дома, без блокатора, и подняла руку в ответ. О том, как их губы встретились в библиотеке. Она доставала блокнот и писала. Не отправляла — просто писала. Строчка за строчкой. О том, как скучает. О том, как ненавидит себя за то, что уехала. О том, как боится, что Йеджи перестанет ждать. Минджон тоже скучала. Но по-своему. Она не писала писем — она звонила. Каждый вечер, в одно и то же время, когда в Сеуле было утро. Садилась на балкон, набирала номер Джимин и говорила. Час, два, иногда три — пока голос не становился хриплым, а глаза красными. Рюджин не подслушивала, но иногда, проходя мимо, слышала обрывки фраз: «Я скучаю по твоему запаху», «Здесь всё не так», «Возвращайся... то есть я вернусь... то есть мы обе вернёмся... запуталась». После этих разговоров Минджон возвращалась в гостиную — тихая, задумчивая, с потухшим взглядом. Садилась на диван рядом с Рюджин и молчала. Иногда клала голову ей на плечо, как в самолёте. Рюджин не сбрасывала. Они сидели так вдвоём, две альфы, потерявшие своих омег, и смотрели в потолок. — Знаешь, — сказала однажды Минджон в такую минуту, — я рада, что ты здесь. Что мы вместе. Если бы я была одна... я бы, наверное, свихнулась. Или сожгла квартиру. Или и то, и другое. — Ты и так чуть не сожгла квартиру, когда пыталась поджарить тост. — Это был не тост. Это был эксперимент. Я хотела проверить, сколько времени тост может находиться в тостере без последствий. — И сколько? — Сорок семь секунд. На сорок восьмой начинается пожар. Я записала. Для науки. Рюджин фыркнула. Минджон улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему. — Вот. Ты смеёшься. Значит, не всё потеряно. Мы справимся, Рю. Не знаю как, но справимся. У нас есть пальмы. И тако. И наука. — При чём здесь тако? — При том, что завтра мы идём их есть. Я узнала, тут недалеко есть место, где делают лучшие тако в Калифорнии. Мы пойдём, будем есть, и ты перестанешь быть гробом. Хотя бы на час. — Я не гроб. — Гроб. Траурный гроб с амброй. Но я тебя исправлю. У меня план. — У тебя всегда есть план. — И он всегда гениальный. Привыкай. Рюджин не ответила, но внутри что-то теплело. Медленно, неохотно, но теплело. Может, Минджон права. Может, тако и вправду поможет. Завтра они это проверят. --- После прогулки к озеру что-то неуловимо изменилось. Не кардинально — Рюджин всё так же просыпалась в шесть утра, варила рис, смотрела на парковку из окна. Но теперь, прежде чем сесть за учебники, она иногда выходила на балкон. Просто стояла, облокотившись на перила, и смотрела на пальмы. Они всё ещё казались ей чужими, неправильными — не так шумели, не так пахли, не так отбрасывали тень. Но в этой неправильности было что-то... освобождающее. Как будто здесь, среди пальм, можно было быть неправильной тоже. Минджон заметила перемену не сразу. Она вообще мало что замечала по утрам, потому что выползала из своей комнаты ближе к полудню, взъерошенная и сонная, и первым делом шла к холодильнику за апельсиновым соком. Но однажды, проходя мимо балкона с заветным стаканом, она замерла. — Ты стоишь, — констатировала она. — Стою. — На балконе. Добровольно. Не потому что я тебя выгнала. — Здесь свежий воздух. Минджон прищурилась, разглядывая её так, будто Рюджин была редким видом бабочки, внезапно появившимся в их квартире. — Свежий воздух был здесь и месяц назад. Ты им не интересовалась. Ты сидела в своей комнате, как гроб, и смотрела в стену. А теперь стоишь на балконе и смотришь на пальмы. Это прогресс. Я запишу. — Куда запишешь? — В свой блокнот достижений. У меня есть блокнот. Я веду учёт твоих успехов. «Улыбнулась в клубе», «Съела тако без отвращения», «Признала, что чуррос вкусный», «Вышла на балкон добровольно». Хочешь посмотреть? — Нет. — Ну и ладно. Я всё равно покажу, когда он заполнится. Это будет исторический документ. «Как Минджон спасла Рюджин от превращения в мебель». Бестселлер. Рюджин закатила глаза, но уголки губ дрогнули. Минджон торжествующе хмыкнула и ушла на кухню — греть свои неизбежно подгорающие тосты. День потёк своим чередом. Лекции, конспекты, обед в студенческой столовой, где Минджон пыталась подружиться с кассиршей, а Рюджин молча ела рис. Вечером они сидели в гостиной: Минджон на полу, обложившись учебниками, которые она не читала, а использовала как подставку для ноутбука; Рюджин на диване, с блокнотом в руках. Она писала письмо Йеджи — не для отправки, просто чтобы выплеснуть мысли. «Сегодня стояла на балконе. Смотрела на пальмы. Они всё ещё странные. Но, кажется, я начинаю к ним привыкать. Минджон говорит, это прогресс. Она ведёт блокнот моих достижений. Это очень в её духе. Скучаю по тебе. Скучаю по нашему молчанию в библиотеке. Здесь библиотека огромная, но в ней нет тебя. Это делает её пустой». — Рю, — голос Минджон вырвал её из мыслей. — Ты опять пишешь? — Нет. Рисую. — Что рисуешь? — Пальму. Минджон перегнулась через подлокотник, пытаясь заглянуть в блокнот. Рюджин захлопнула его. — Эй! Я хотела посмотреть! Я никогда не видела, как ты рисуешь! — Я не рисую. Я соврала. Я писала. — О! Письмо Йеджи? Отправь! — Не отправлю. Оно... личное. — Все письма личные. В этом их смысл. Но она же твоя омега. Ей можно читать личное. Ей нужно читать личное. Как иначе она узнает, что ты не робот, а живой человек с чувствами? Рюджин задумалась. В словах Минджон был резон. Йеджи действительно не знала, что Рюджин пишет ей письма. Она получала только редкие сообщения — про пальмы, про уток, про сожжённые тосты. Но не это. Не то, что Рюджин чувствовала на самом деле. — Может, когда-нибудь, — сказала она уклончиво. Минджон вздохнула, но не стала настаивать. Она вернулась к своему ноутбуку, и через минуту из динамиков зазвучала музыка — что-то латиноамериканское, ритмичное, совершенно не подходящее для спокойного вечера. — Что это? — спросила Рюджин. — Саундтрек к нашей новой жизни. Я решила, что нам нужен саундтрек. Будет играть фоном, пока мы учимся. Вдохновлять. — Это отвлекает. — Это вдохновляет. Чувствуешь ритм? Это ритм свободы, Рю. Ритм Калифорнии. Под него хорошо думается. — Под него хочется танцевать. Я не могу учиться под музыку. — А ты попробуй. Выйди из зоны комфорта. Сделай что-то новое. Например, потанцуй. Прямо сейчас. — Я не буду танцевать в гостиной в десять вечера. — Боишься, что соседи увидят? У нас нет соседей. Только пальмы за окном. А пальмы не осуждают. Пальмы понимают. Рюджин посмотрела на неё. Минджон сидела на полу, обхватив колени, и смотрела с таким искренним энтузиазмом, что отказать было невозможно. — Один танец, — сдалась Рюджин. — И ты выключишь музыку. — Один танец! — согласилась Минджон и сделала музыку громче. Рюджин встала с дивана. Чувствовала она себя глупо. Очень глупо. Стоять посреди гостиной в пижаме, под латиноамериканские ритмы, и пытаться двигаться. Минджон уже была на ногах — она танцевала легко, свободно, как будто музыка жила у неё внутри и просто вырывалась наружу. Рюджин начала неуверенно покачиваться. Влево. Вправо. Руки висели как плети. — Расслабься! — крикнула Минджон сквозь музыку. — Представь, что ты... осьминог! — Опять осьминог?! — Осьминоги грациозные! У них восемь ног, и они все двигаются в гармонии! Будь осьминогом! — Я не хочу быть осьминогом! Я хочу быть... медузой. Медузы просто плывут. Никуда не торопятся. — Хорошо! Будь медузой! Плыви! Рюджин закрыла глаза и попыталась «плыть». Получалось плохо. Она больше напоминала человека, который пытается выбраться из невидимой паутины. Но музыка делала своё дело — ритм проникал под кожу, заставлял двигаться, забываться. Она открыла глаза, посмотрела на Минджон — та сияла, как новогодняя гирлянда, и её мятно-перечный запах был ярким, живым, заразительным. Рюджин улыбнулась. По-настоящему. И продолжила «плыть». Через полчаса они обе рухнули на диван — запыхавшиеся, вспотевшие, но довольные. Музыка всё ещё играла, но тише, фоном. — Видишь? — сказала Минджон, переводя дыхание. — Иногда нужно просто... быть медузой. Отпустить контроль. Позволить себе глупости. — Это было глупо, — согласилась Рюджин. — Но... весело. — Весело! Она сказала «весело»! — Минджон схватила воображаемый микрофон. — Исторический момент! Рюджин признала, что ей было весело! Записываю в блокнот! — У тебя нет блокнота. Ты его выдумала. — У меня есть блокнот в сердце. Я всё запоминаю. «Весело» — галочка. «Танцевала как медуза» — галочка. «Улыбалась» — три галочки. — Почему три? — Потому что улыбалась искренне, а не из вежливости. Это редкость. Это ценится. Рюджин не нашлась, что ответить. Она просто лежала на диване, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри что-то slowly but surely меняется. Не кардинально. Не навсегда. Но меняется. --- Прошла неделя. Рюджин вернулась к своему ритму: лекции, библиотека, рис по утрам. Но теперь в этом ритме появились новые ноты — короткие прогулки до озера, фотографии пальм для Йеджи, редкие танцы в гостиной под латиноамериканскую музыку. Минджон называла это «реабилитацией» и вела воображаемый блокнот достижений, который с каждым днём становился всё толще. В тот день Рюджин снова пошла в библиотеку. Одна — Минджон убежала на какую-то встречу театральной студии, куда записалась «для расширения горизонтов». Библиотека встретила её привычной тишиной, запахом старых книг и мягким светом настольных ламп. Рюджин прошла в свой любимый угол — у окна, с видом на внутренний двор и пальмы. Села, достала учебник по макроэкономике, открыла на нужной странице. И замерла. Не потому что не хотела учиться. Просто в окне отражалось небо — бледно-голубое, с редкими облаками, и пальмы покачивались на ветру. Она смотрела на них и думала о том, как странно устроен мир. Где-то там, за океаном, Йеджи, возможно, тоже смотрит в окно. Только в её окне — сеульский смог, голые ветки деревьев и снег, который всё ещё не растаял. Рюджин достала телефон. Сделала фото — пальмы на фоне неба. Открыла чат с Йеджи. Написала: «Здесь пальмы. Они всё ещё странные. Но я к ним привыкаю. Минджон говорит, это прогресс. Я думаю, это просто калифорнийский воздух. Он делает вещи... другими. Даже меня. Я становлюсь другой? Не знаю. Но я всё ещё скучаю. Это не меняется.» Отправила. Ответ пришёл не сразу — Йеджи, наверное, была занята. Рюджин убрала телефон и снова уставилась в учебник. Буквы плыли перед глазами, отказываясь складываться в слова. — Привет. Голос раздался над ухом, и Рюджин вздрогнула. Она подняла глаза. Рядом со столиком стоял парень. Высокий, широкоплечий, с самоуверенной улыбкой и запахом — что-то древесное, с ноткой мускуса. Альфа. Белая футболка, дорогие часы, волосы уложены гелем. Он смотрел на неё так, будто уже знал, что она скажет «да», о чём бы он ни попросил. Рюджин моргнула. — Привет, — ответила она нейтрально. — Я Тайлер, — он протянул руку. — Ты новенькая, да? Из Кореи? Я видел тебя на лекции по макроэкономике. У тебя акцент. Милый. Рюджин посмотрела на его руку. Пожала — коротко, сухо, едва коснувшись. — Рюджин. И я не «милая». Я занятая. Учебник, видишь? Макроэкономика. Очень скучно. Тебе не понравится. Она надеялась, что он уйдёт. Ошиблась. Тайлер усмехнулся и отодвинул стул напротив. — Макроэкономика — это скучно, согласен, — сказал он, усаживаясь без приглашения. — Но с правильной компанией даже скучное становится интересным. Я, кстати, отлично разбираюсь в предмете. Могу помочь. Если хочешь. Его древесный запах стал гуще — он пытался произвести впечатление, подавить, показать, кто здесь главный альфа. Стандартный приём. Рюджин видела такое сотни раз. В Сеуле, в школе «Хансун», такие, как Тайлер, либо быстро понимали, с кем связались, либо... — Спасибо, я справлюсь сама, — ответила она и снова уткнулась в учебник. Тайлер не уходил. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и продолжал смотреть на неё. Рюджин чувствовала его взгляд — липкий, оценивающий, как будто он прикидывал, сколько усилий потребуется, чтобы «завоевать» её. — Слушай, Рюджин, — он растянул её имя, как жвачку, — давай честно. Ты красивая. Я красивый. Мы оба альфы, но это даже интереснее. Может, сходим куда-нибудь? Тут недалеко есть бар, отличные коктейли. Расслабишься. А то сидишь тут одна, с учебником, как... не знаю, как библиотечный призрак. Рюджин медленно подняла глаза. — Библиотечный призрак? — Ну, в хорошем смысле. Загадочная. Молчаливая. Красивая. Она закрыла учебник. Положила руки на стол. Посмотрела ему прямо в глаза. — Тайлер. Я ценю... прямоту. Но у меня есть девушка. В Корее. Я люблю её. Очень. И я не хочу никуда с тобой идти. Ни в бар, ни в кафе, ни в библиотеку. Особенно в библиотеку — это моё место. Так что, пожалуйста, найди другой стул. Вон там, в углу, свободный. И симпатичная блондинка через два столика от него. Она, кажется, тоже альфа. Вам будет о чём поговорить. Тайлер моргнул. Он явно не ожидал такого ответа. Его древесный запах на секунду сбился — растерянность, непонимание, — а потом снова стал гуще, но теперь с ноткой раздражения. — Девушка? В Корее? — он хмыкнул. — Это не считается. Что там, за океаном? Ты здесь, она там. Это не отношения, это... переписка. А я здесь. Живой. Настоящий. И я могу дать тебе то, что она не может. Прямо сейчас. Рюджин почувствовала, как внутри закипает гнев. Её амбра — солёная, смолистая — стала тяжелее, и в ней прорезалась та самая животная, первобытная нота, от которой омеги в школе «Хансун» вжимались в стулья. — Послушай меня внимательно, — сказала она тихо, но в голосе звенела сталь. — То, что у меня есть в Корее — это не «переписка». Это моя жизнь. Моя омега. Моя причина просыпаться по утрам и терпеть этот чёртов учебник по макроэкономике. И если ты ещё раз скажешь, что это «не считается», я... я сделаю так, что ты пожалеешь. Не знаю как. Но Минджон говорит, у меня талант находить потерянное и класть на видное место. Хочешь проверить, что я найду у тебя? Тайлер смотрел на неё. Его улыбка медленно сползала с лица, как плохо приклеенные обои. Он явно не привык, чтобы ему отказывали. Тем более так. Тем более альфа альфе. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Понял. Извини, что побеспокоил. Он развернулся и пошёл прочь — не к блондинке, а к выходу. Рюджин проводила его взглядом и только потом заметила, что у неё дрожат руки. Не от страха — от гнева. И от чего-то ещё. От облегчения? От того, что она впервые за долгое время защитила то, что ей дорого? Не перед отцом, не перед обстоятельствами — перед чужим человеком, который даже не понимал, о чём говорит. Она выдохнула. Открыла учебник. Буквы всё ещё плыли, но теперь по другой причине. Телефон пискнул. Сообщение от Йеджи. «Ты не становишься другой. Ты просто становишься собой. Той, кого я увидела в библиотеке. Той, кто не отвернулась. Я рада, что пальмы тебе помогают. Но я всё равно хочу, чтобы ты вернулась. Пальмы подождут. Я — нет. Шучу. Подожду. Но возвращайся скорее.» Рюджин перечитала сообщение три раза. Уголки губ дрогнули. Она набрала ответ: «Тут один альфа пытался меня «завоевать». Я сказала ему, что у меня есть омега в Корее. Он не поверил. Пришлось быть убедительной. Кажется, я его напугала. Минджон будет гордиться. Скучаю. Возвращаюсь. Медленно, но возвращаюсь.» Ответ пришёл почти мгновенно. «Напугала альфу? Расскажи подробнее. Хочу знать, как моя альфа защищает нашу честь. И да, я горжусь. Даже больше, чем Минджон. Возвращайся. Я жду.» Рюджин улыбнулась. Настоящей, широкой улыбкой, от которой на щеках появились ямочки. Она не знала, видит ли их кто-то. Ей было всё равно. Где-то вдалеке хлопнула дверь библиотеки — Тайлер ушёл. Рюджин осталась одна, среди книг и пальм за окном. Она снова была в своём ритме. Но теперь этот ритм звучал иначе. Громче. Увереннее. Как будто она наконец настроила правильную частоту. --- Первая неделя в Стэнфорде тянулась бесконечно. Рюджин просыпалась в шесть утра по будильнику — старая привычка, въевшаяся в тело ещё со школы, — и первые секунды не понимала, где находится. Не было знакомого запаха старой сосны за окном, не было приглушённых шагов прислуги за дверью, не было Юны, которая вечно врывалась без стука. Была чужая комната, чужой потолок, чужой свет — слишком яркий, слишком резкий, калифорнийский. Она лежала, глядя в белый потолок, и слушала тишину. Минджон ещё спала — её комната была за стеной, и оттуда не доносилось ни звука. Минджон вообще спала как убитая, особенно после ночных звонков Джимин, которые выматывали её до дна. Рюджин не будила. Она тихо вставала, шла на кухню, варила себе рис — потому что рис был единственным, что она умела готовить, и единственным, что напоминало о доме, не причиняя боли. Она садилась за стол, ела из маленькой миски, смотрела в окно на парковку и думала о Йеджи. Что она сейчас делает? Спит? Или тоже сидит где-то, смотрит в окно и думает обо мне? Ответа не было. Только рис, только парковка, только чужая страна за стеклом. Минджон выползала из своей комнаты ближе к полудню, если не было пар. Взъерошенная, с красными глазами — то ли от недосыпа, то ли от слёз, она никогда не уточняла, а Рюджин не спрашивала. Минджон шла на кухню, наливала себе апельсиновый сок — единственное, что она признавала из еды по утрам, — и садилась напротив. — Опять рис, — констатировала она без осуждения. Просто факт. — Опять. — Ты когда-нибудь пробовала что-то другое? Яйца? Тосты? Хлопья? В Америке, знаешь ли, едят хлопья. Это такая традиция. Насыпаешь в миску, заливаешь молоком, ешь. Очень просто. — Я не ем молоко. Непереносимость. — А, точно. Забыла. Тогда без молока. Просто сухие хлопья. Хрустишь и страдаешь. Очень по-корейски. Рюджин не ответила. Она доела рис, помыла миску, поставила на сушилку. Минджон наблюдала за ней, подперев щёку рукой. — Ты как робот, — сказала она задумчиво. — Всё по расписанию. Рис в семь утра. Душ в семь пятнадцать. Учёба с восьми до восьми. Сон. Повтор. Ты вообще живая? — Живая. Просто... так проще. — Проще не значит лучше. Иногда лучше — это хаос. Как у меня. Посмотри на меня: я забыла, какой сегодня день, потеряла один носок, не могу найти зарядку от ноутбука, но я счастлива. Ну, почти счастлива. Насколько это возможно вдали от Джимин. Рюджин повернулась к ней. Минджон сидела в мятой футболке, с растрёпанными волосами и кругами под глазами, но в её взгляде действительно было что-то живое. Не сломленное. Не угасшее. Она горела — тихо, неровно, но горела. — Как ты это делаешь? — спросила Рюджин. — Как ты... не тонешь? Минджон задумалась. Покрутила стакан с соком в пальцах. — Я тону, — сказала она наконец. — Каждую ночь. Особенно после разговоров с Джимин. Я кладу трубку и чувствую, как внутри всё обрывается. Как будто меня разрезали пополам, и одна половина осталась там, в Сеуле, а вторая здесь, и они не могут срастись. Но потом наступает утро. Я просыпаюсь, вижу солнце, слышу, как ты гремишь своей рисовой миской, и думаю: «Окей. Ещё один день. Я справлюсь». И справляюсь. Не потому что сильная. А потому что выбора нет. Либо справляться, либо лечь и не встать. А я не могу не встать. Джимин ждёт. И твоя Йеджи ждёт. Мы им нужны живыми, Рю. Не идеальными. Не счастливыми. Просто живыми. Рюджин молчала. Слова Минджон падали в неё, как камни в воду, расходясь кругами. Мы им нужны живыми. Она не думала об этом так. Она думала, что должна быть сильной, успешной, достойной. Что должна вернуться другой — лучшей версией себя. А Минджон говорила: просто живой. Просто вернуться. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что ты здесь. Что говоришь это. Что не даёшь мне утонуть. Минджон улыбнулась — мягко, без обычной дурашливости. — Это взаимно, Рю. Ты тоже меня держишь. Даже когда просто сидишь и ешь свой рис. Твоё присутствие... оно якорит. Как будто пока ты здесь, мир не рухнет окончательно. Они помолчали. За окном шумели пальмы — калифорнийский ветер трепал их листья, и звук был совсем не похож на шелест старой сосны в Сонбук-доне. Но в этом чужом звуке было что-то успокаивающее. Что-то, что говорило: вы здесь. вы справляетесь. вы живые. — Ладно, — Минджон хлопнула ладонями по столу, разрушая тишину. — Хватит философии. У меня есть важный вопрос. — Какой? — Где моя зарядка? Я искала везде. Под кроватью, в ванной, в холодильнике. Её нигде нет. Ты не видела? — Она в розетке возле дивана. Ты вчера её туда воткнула и забыла. — О! — Минджон просияла, будто ей сообщили о выигрыше в лотерею. — Ты мой спаситель. Я серьёзно. Без тебя я бы потеряла всё. Зарядку, носки, смысл жизни. Всё. — Смысл жизни ты пока не теряла. — Теряла. Но ты его нашла и положила на видное место. Как зарядку. Ты такой человек, Рю. Ты находишь потерянное и кладёшь на видное место. Даже если это потерянное — я сама. Рюджин не нашлась, что ответить. Она просто стояла и смотрела, как Минджон, радостно напевая что-то себе под нос, идёт к дивану за своей зарядкой. В груди разливалось странное тепло. Не такое, как при мысли о Йеджи, — другое. Более спокойное, ровное, как угли в костре, которые греют, но не обжигают. Может, это и есть дружба. Настоящая. Та, ради которой стоит просыпаться по утрам. --- Дни складывались в недели. Рюджин ходила на лекции, сидела в библиотеке, писала письма в блокнот. Минджон пыталась готовить, сжигала макароны, звонила Джимин, теряла носки. Они существовали параллельно, но в этих параллельных линиях было что-то общее — молчаливое понимание, что они не одни. Что есть кто-то, кто слышит, как ты плачешь по ночам, и не осуждает. Кто найдёт твою зарядку и положит на видное место. Кто сварит рис, когда у тебя нет сил даже на то, чтобы открыть холодильник. Однажды вечером, когда Рюджин в очередной раз сидела с блокнотом, Минджон ввалилась в её комнату без стука. — Всё. Хватит. Мы идём гулять. — Я пишу. — Ты пишешь одно и то же уже месяц. «Я скучаю. Я люблю тебя. Я вернусь». Йеджи это знает. Ей не нужно читать это в сотый раз. Ей нужно, чтобы ты вышла на улицу и вдохнула воздух. Чтобы ты увидела что-то, о чём сможешь ей рассказать. Не о том, как ты страдаешь, а о том, как живёшь. Понимаешь? Рюджин подняла глаза. Минджон стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела серьёзно. Без обычной дурашливости. Без «ты гроб» и «пошли есть тако». Просто смотрела — и ждала. — Ладно, — сказала Рюджин, закрывая блокнот. — Куда идём? — В парк. Там озеро. И утки. И белки. Я видела в инстаграме. Очень мило. Ты будешь смотреть на уток и думать: «О, утка. Расскажу Йеджи». И это будет первый раз за месяц, когда ты расскажешь ей что-то кроме «я скучаю». — Откуда ты знаешь, что я ей рассказываю? — Я не знаю. Я догадываюсь. Ты не очень изобретательна в выражении чувств, Рю. Это нормально. Не все могут быть как я — писать поэмы и петь серенады. Но хотя бы про уток. Про уток ты можешь. Рюджин вздохнула и встала. Минджон просияла. — Вот! Другое дело! Пошли, пошли, пока солнце не село. Утки не ждут. Они вышли из квартиры. Минджон шагала впереди, размахивая руками и комментируя всё подряд — от формы облаков до цвета почтового ящика. Рюджин шла следом, молча, и думала: может, она права. Может, Йеджи правда нужно знать, что я живу. Не просто существую — живу. Она достала телефон и сделала фото — пальмы на фоне закатного неба. Отправила Йеджи. «Здесь растут пальмы. Настоящие. Как в дорамах. Только в дорамах они красивее. Или это я плохо фотографирую. В общем, пальмы. Скучаю. Но уже чуть меньше, потому что смотрю на пальмы и думаю о тебе. Это странно?» Ответ пришёл через несколько минут. «Очень странно. Но я рада, что ты смотришь на пальмы. Значит, ты вышла из квартиры. Прогресс. Сделай ещё фото. Только не пальм. Себя. Хочу увидеть тебя. Живую. Настоящую.» Рюджин замерла посреди тротуара. Минджон обернулась. — Ты чего? — Она хочет моё фото. — О! — Минджон тут же оказалась рядом и выхватила телефон. — Я сделаю! Я умею! У меня опыт! — Какой опыт? Ты фотографировала только сожжённые макароны. — И они выглядели эпично! Встань сюда, к пальме. Да, вот так. Улыбнись. Нет, не как на паспорт. Как будто ты рада меня видеть. Да, вот так. Идеально! Щелчок. Рюджин на фото получилась немного растерянной, с лёгкой тенью улыбки на губах и пальмой за спиной. — Отправляй, — скомандовала Минджон. — Она будет счастлива. Рюджин отправила. Ответ пришёл почти мгновенно. «Ты красивая. Даже с пальмой. Особенно с пальмой. Возвращайся скорее. Я хочу увидеть это вживую.» Рюджин смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не полностью. Не навсегда. Но на этот момент — отпускает. Она здесь. Она жива. Она смотрит на пальмы и отправляет фото девушке, которую любит. И этого достаточно. — Ну? — Минджон заглянула в экран. — Что она пишет? — Что я красивая. — Я же говорила! Я гениальный фотограф! Ладно, пошли к уткам. Им тоже нужны фото. — Уткам не нужны фото. — Нужны. Они просто стесняются попросить. Я их понимаю. Я тоже стесняюсь. Иногда. Редко. Почти никогда. Но бывает. Рюджин фыркнула и пошла за ней. К уткам. К пальмам. К новой жизни, которая slowly but surely становилась её собственной. --- Пятница началась как обычно. Рюджин проснулась в шесть утра, даже без будильника — внутренние часы, въевшиеся в тело ещё со школы, не сбились ни на минуту. За окном едва светало, и пальмы на фоне бледнеющего неба выглядели как тени из другого мира. Она полежала немного, глядя в потолок и слушая тишину. Минджон ещё спала — из её комнаты не доносилось ни звука. Рюджин встала, накинула халат и прошла на кухню. Достала рис, промыла, поставила вариться. Эти движения стали для неё ритуалом — единственным, что связывало её с домом и не причиняло боли. Она смотрела, как вода закипает, как рис набухает, и думала о том, что в Сеуле сейчас вечер. Йеджи, наверное, сидит в библиотеке или уже вернулась домой, в свой пустой особняк, где пахнет бергамотом и ложью. Она достала телефон. Открыла чат с Йеджи. Последнее сообщение было вчера — короткое «Скучаю. Спокойной ночи». Рюджин набрала: «Доброе утро. Или вечер. У меня утро. Сварила рис. Смотрю на пальмы. Они всё ещё странные. Ты как?» Отправила. Ответа пока не было — Йеджи, наверное, спала. Или не хотела отвечать. Рюджин отогнала вторую мысль и вернулась к плите. Рис сварился. Она переложила его в миску, села за стол у окна и начала есть. Вкус был пресным, привычным, успокаивающим. Она ела и смотрела на парковку, где блестели под утренним солнцем чужие машины. Где-то там, за океаном, был её дом. Её сестра. Её омега. Её жизнь, которую у неё отняли. — Доброе утро, гроб. Рюджин не обернулась. Она уже привыкла к этому ритуалу: ровно в полдень Минджон выползала из своей комнаты, взъерошенная, сонная, в одной и той же мятой футболке с надписью «I'm not lazy, I'm energy efficient». Эту футболку она купила в каком-то бутике в Сеуле за бешеные деньги просто потому, что надпись её насмешила. «Она отражает мой внутренний мир», — объяснила она тогда Рюджин, и Рюджин не нашлась, что возразить. — Я не гроб, — сказала Рюджин, не оборачиваясь. — Я просто рано встаю. — Вставать в шесть утра в пятницу — это поведение гроба, — Минджон прошлёпала босыми ногами к холодильнику и достала апельсиновый сок. — Нормальные люди спят. Или хотя бы лежат с закрытыми глазами и притворяются, что спят. А ты варишь рис. Рис, Рю. В шесть утра. В пятницу. Это диагноз. — Рис не зависит от дня недели. — Рис вообще ни от чего не зависит. Рис — это философия. Ладно, налей мне. Рюджин молча взяла у неё стакан, налила сок и вернула. Минджон приняла его с таким благоговением, будто это был эликсир жизни, и сделала большой глоток. — Ты лучшая, — сказала она, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Серьёзно. Без тебя я бы умерла от обезвоживания. Или от голода. Или от тоски. Ты мой якорь. — Ты это говоришь каждое утро. — Потому что каждое утро это правда. Ты стабильна, как восход солнца. Как прилив. Как... как рис. Ты — рис моей жизни. Рюджин фыркнула. Минджон улыбнулась, довольная собой, и допила сок. — Какие планы на день? — спросила она, ставя стакан в раковину. — У меня пар нет, я свободна, как ветер. Как пальма за окном. Как человек, который забыл помыть за собой тарелку вчера. — Ты забыла помыть тарелку позавчера. И вчера. У нас кончились чистые тарелки. — О! Точно. Я думала, почему ем сок из стакана, а рис — из кастрюли. Надо купить средство для мытья посуды. И, может, заодно сходить в кафе? В то самое, с облупившейся краской. У них круассаны — просто песня. Я угощаю. Рюджин подняла бровь. — Ты угощаешь? Ты? Ким Минджон? Которая забыла кошелёк в прошлый раз и заставила меня платить? — Это было один раз! — Три раза. Я считала. — Три — это статистическая погрешность! Сегодня я точно возьму кошелёк. И угощу тебя. Клянусь пальмами. — Пальмы не оценят, если ты снова забудешь. — Пальмы всё понимают. Они мудрые. Они видели многое. Они не осуждают. Рюджин вздохнула, но спорить не стала. В конце концов, круассаны там действительно были вкусные. И кофе хороший. И Минджон, когда не забывала кошелёк, была приятной компанией. — Ладно. Идём. Но если ты снова забудешь кошелёк, я запишу это в свой блокнот. Минджон замерла с открытым ртом. — У тебя есть блокнот?! — Теперь есть. Ты меня вдохновила. Минджон расхохоталась — громко, заливисто, на всю квартиру. Её мятно-перечный запах стал ярче, живее, и в нём прорезалась та самая искра, которую Рюджин так ценила. — О, это лучший день в моей жизни! Рюджин завела блокнот моих провалов! Я должна рассказать Джимин! Она умрёт со смеху! — Не смей. — Уже пишу! — Минджон выхватила телефон и застучала по экрану. — «Рю завела блокнот, чтобы записывать, как я забываю кошелёк. Кажется, я на неё плохо влияю. Или хорошо. Не уверена. Люблю тебя. Скучаю». Отправила! Рюджин закатила глаза и пошла одеваться. Минджон, всё ещё хихикая, побежала в свою комнату — искать чистую футболку, которая, как обычно, оказалась под кроватью. --- Кафе «Sunny Side» находилось в десяти минутах ходьбы от их квартиры. Рюджин нашла его случайно на второй неделе учёбы, когда забрела не в ту сторону после лекций и заблудилась. Она тогда стояла посреди незнакомой улицы, под палящим калифорнийским солнцем, и пыталась понять, куда идти, когда почувствовала запах кофе. Хорошего кофе. Не того, что продавали в автоматах в университете — горького, пережжённого, — а настоящего, с глубоким ароматом, от которого внутри что-то теплело. Она пошла на запах и нашла кафе. Маленькое, с облупившейся жёлтой краской на стенах и деревянными столиками, которые явно помнили ещё прошлый век. За стойкой стоял пожилой бариста с усами, как у моржа, и варил кофе в медной турке — медленно, с достоинством, как будто совершал священнодействие. Рюджин заказала американо, села у окна и впервые за долгое время почувствовала себя... почти дома. С тех пор они с Минджон приходили сюда каждую пятницу. Это стало их ритуалом — таким же, как рис по утрам для Рюджин и апельсиновый сок для Минджон. Сегодня, как обычно, они вошли под звон колокольчика над дверью. Бариста — его звали Фрэнк, и он говорил с таким густым акцентом, что Рюджин понимала только каждое третье слово, — кивнул им, как старым знакомым. — О, мои корейские девочки! — прогудел он. — Как обычно? — Да, Фрэнк, — ответила Минджон, подлетая к стойке. — Два латте, один с карамелью, один без, и три круассана. Нет, четыре. Рю, ты будешь один или два? — Один. — Четыре круассана! — исправилась Минджон. — И... — она похлопала себя по карманам. Сначала по карманам джинсов. Потом по карманам лёгкой куртки, накинутой на плечи. Потом по рюкзаку. — Кошелёк. Где мой кошелёк? Рюджин закрыла глаза и медленно досчитала до пяти. — Ты забыла его дома. — Нет, я точно брала! Я помню, как клала его в сумку! Или в карман? Или... — Минджон рылась в рюкзаке, вытаскивая оттуда учебники, блокнот, одинокий носок и упаковку жевательной резинки. — Его нет. Рю, его нет. Я забыла кошелёк. Снова. — Я записала, — сказала Рюджин, доставая свой кошелёк. — Четыре круассана и два латте. И средство для мытья посуды на обратном пути. — Ты мой герой, — выдохнула Минджон. — Я серьёзно. Я поставлю тебе памятник. Из круассанов. — Лучше верни долг. — Верну! Клянусь! Завтра же! — Ты говорила это в прошлый раз. — В прошлый раз я забыла. В этот раз я запишу. На руке. Смотри. Минджон схватила ручку со стойки и вывела на тыльной стороне ладони корявыми буквами: «ВЕРНУТЬ ДОЛГ РЮ». Потом подумала и добавила: «СРОЧНО». — Вот. Теперь я не забуду. Это на виду. Это часть меня. — Ты придёшь домой и смоешь это в душе. — Не смою. Я буду мыться осторожно. С этой рукой вообще мыться не буду. Буду ходить грязная, но с напоминанием. Фрэнк, наблюдавший за этой сценой с добродушной улыбкой, протянул им поднос с кофе и круассанами. — Вы, корейские девочки, всегда такие... энергичные? — спросил он, подбирая слово. — Только я, — гордо ответила Минджон. — Рюджин — гроб. Но я её исправляю. — Я не гроб, — в сотый раз сказала Рюджин. — Гроб, — в сотый раз ответила Минджон и пошла к их любимому столику у окна. Рюджин взяла поднос и последовала за ней. Они сели. За окном светило солнце, пальмы покачивались на ветру, где-то вдалеке шумел океан — его не было видно, но Рюджин знала, что он там. Она всегда знала, где море. Оно было частью её запаха, частью её самой. — Знаешь, — сказала Минджон, откусывая круассан и запивая его латте, — я тут подумала. Мы живём в Калифорнии уже почти два месяца. А ты всё ещё смотришь на пальмы так, будто они тебя обидели. — Они не обидели. Они просто... чужие. — Всё чужое, пока не станет своим. Вот смотри: я тоже была чужой. А теперь я твоя лучшая подруга. Или почти лучшая. Или... кто я тебе? — Головная боль. — О, это уже интимно! Головная боль — это почти семья! — Минджон просияла. — Ладно, работаем дальше. Когда-нибудь ты назовёшь меня сестрой. Я верю. Рюджин откусила круассан. Он был тёплым, маслянистым, с хрустящей корочкой. Вкусно. Она не сказала этого вслух, но Минджон, кажется, поняла по выражению лица, потому что её улыбка стала ещё шире. — Видишь? Жизнь налаживается. У тебя есть я, у меня есть ты, у нас есть круассаны и кофе. И пальмы. И где-то там, за океаном, наши омеги, которые нас ждут. Всё не так плохо, Рю. Правда. Рюджин посмотрела в окно. Пальмы покачивались, солнце светило, мир был чужим, но в нём были круассаны, кофе и Минджон, которая забыла кошелёк и написала «ВЕРНУТЬ ДОЛГ РЮ. СРОЧНО» на руке. Может, она права. Может, всё не так плохо. Она достала телефон. От Йеджи пришло сообщение. «Доброе утро. Или вечер. У меня вечер. Сижу в библиотеке. Смотрела на снег. Думала о тебе. Твой рис звучит вкусно. Пальмы всё ещё странные? Привыкай. Я хочу, чтобы ты вернулась и рассказала мне о них. Не в сообщениях. Голосом. Глядя в глаза. Скучаю.» Рюджин перечитала три раза. Потом набрала ответ: «Пальмы всё ещё странные. Но я ем круассан, и он вкусный. Минджон забыла кошелёк. Снова. Написала долг на руке. Смоет в душе, как всегда. Скучаю. Вернусь и расскажу. Глядя в глаза. Обещаю.» Она отправила и убрала телефон. Минджон смотрела на неё с улыбкой. — Йеджи? — Да. — Что пишет? — Что хочет, чтобы я вернулась и рассказала о пальмах. Глядя в глаза. — О, это романтично! — Минджон прижала руку к сердцу. — «Глядя в глаза». У вас, корейцев, всё так... глубоко. А мы, простые калифорнийские альфы, говорим: «Эй, детка, вернись, я соскучился». Без философии. Но в этом тоже есть своя прелесть. — Ты не калифорнийская альфа. Ты кореянка. Из Сеула. — Я калифорнийская альфа в душе. Пальмы приняли меня. Я одна из них. — Пальмы не принимают людей. Они деревья. — Ты просто не знаешь. У нас с пальмами особая связь. Они шелестят мне: «Минджон, ты классная. Минджон, ты забыла кошелёк, но это ничего. Минджон, ешь круассан и будь счастлива». Я слышу их. Рюджин покачала головой, но уголки губ дрогнули. Она допила кофе, доела круассан и посмотрела на Минджон, которая всё ещё сияла, как начищенный пятак. — Ладно, пальмовая альфа. Пошли за средством для мытья посуды. У нас горы грязных тарелок. — О, точно! — Минджон вскочила. — Идём! И, Рю... спасибо. За кофе. И круассаны. И за то, что ты есть. — Верни долг. — Верну! Клянусь! Смотри, у меня на руке написано! Она потрясла ладонью с корявой надписью. Рюджин вздохнула и встала. Они вышли из кафе под звон колокольчика и направились в сторону супермаркета. Солнце светило, пальмы шелестели, и где-то вдалеке шумел океан. Всё было не так плохо. --- Супермаркет находился в пяти минутах ходьбы от кафе — большой, светлый, с кондиционером, который работал так, будто пытался заморозить всех посетителей до состояния ледяных статуй. Рюджин поёжилась, входя внутрь, и пожалела, что не взяла куртку потеплее. Минджон, казалось, вообще не замечала холода — она уже убежала куда-то вглубь зала, и только её мятно-перечный запах тянулся за ней шлейфом. Рюджин медленно шла по рядам, разглядывая полки. Средство для мытья посуды. Что-нибудь с нейтральным запахом, чтобы не перебивал амбру. Она остановилась у стеллажа с бытовой химией и начала изучать этикетки. Лимон, лаванда, морской бриз, зелёное яблоко... Всё не то. Она хотела что-то без запаха, но, кажется, в Америке такого не водилось — здесь всё должно было пахнуть так, будто ты моешь посуду в райском саду. — Рю! Рю, иди сюда! — голос Минджон раздался откуда-то из соседнего ряда. Рюджин вздохнула, взяла первое попавшееся средство с надписью «Unscented» (и почему она не заметила его сразу?) и пошла на звук. Минджон стояла у полки с хлопьями и держала в руках две коробки — одну с шоколадными шариками, другую с чем-то разноцветным, похожим на радугу. — Смотри! — она потрясла коробками. — Хлопья! Настоящие американские хлопья! Я всегда мечтала попробовать! В дорамах их едят! С молоком! Большими мисками! — Ты не пьёшь молоко. У тебя нет непереносимости, но ты говорила, что оно тебе не нравится. — Это другое! Это хлопья! Они волшебные! И я буду есть их без молока. Просто сухие. Хрустеть и радоваться жизни. Беру обе! Она бросила коробки в корзину, которую Рюджин не заметила у неё в руках. В корзине уже лежали: упаковка маршмеллоу, три шоколадных батончика, банка арахисовой пасты и что-то, похожее на замороженные буррито. — Минджон. Мы пришли за средством для мытья посуды. — Я знаю! Но посмотри на это! — она вытащила из корзины банку арахисовой пасты. — Арахисовая паста! Настоящая! Я видела, как американцы едят её ложками! Я хочу попробовать! Ложкой! Как в кино! — Ты не любишь арахис. — Может, американский арахис другой. Может, он вкуснее. Может, он изменит мою жизнь. Ты не знаешь. Рюджин закрыла глаза и медленно досчитала до пяти. Потом открыла и посмотрела на Минджон, которая прижимала банку к груди, как сокровище. — Ладно. Берём арахисовую пасту. Но средство для мытья посуды я уже взяла. Пойдём на кассу. — Подожди! Я ещё хочу посмотреть на соусы! Там, говорят, есть соус ранч! Я не знаю, что это, но звучит как что-то ковбойское! Я хочу быть ковбоем! — Ты не будешь ковбоем. Ты кореянка из Сеула, которая забыла кошелёк и теперь должна мне за четыре круассана и два латте. — Я верну! У меня на руке написано! Она снова потрясла ладонью с корявой надписью. Буквы уже начали расплываться — видимо, Минджон всё-таки вспотела или случайно провела рукой по чему-то влажному. — Ладно, — сдалась Рюджин. — Иди смотри соусы. Я подожду здесь. Минджон просияла и умчалась в сторону отдела с соусами, оставив Рюджин стоять посреди прохода с корзиной, полной странных покупок. Она вздохнула и прислонилась к полке. Где-то вдалеке играла мягкая музыка — что-то инструментальное, без слов. В супермаркете пахло хлебом, чистящими средствами и чужими запахами. Рюджин закрыла глаза на секунду, просто чтобы отдохнуть от яркого света и бесконечных полок. — Эй, смотри, кто тут. Голос раздался совсем близко. Рюджин открыла глаза. Перед ней стояли трое. Парни, примерно её возраста или чуть старше. Один — высокий, широкоплечий, с коротким ёжиком светлых волос и запахом чего-то древесного, агрессивного. Второй — пониже, коренастый, с татуировкой на шее и запахом мускуса. Третий держался чуть позади, лениво ухмыляясь, и его запах был слабее — бета, не альфа. Рюджин мгновенно оценила ситуацию. Трое. Двое альф, один бета. Настроены недружелюбно — их запахи были густыми, давящими, они пытались показать превосходство. В Сеуле она бы просто прошла мимо, и никто не посмел бы её задеть — фамилия Шин работала как щит. Но здесь, в Калифорнии, она была никем. Просто азиатская девушка с корзиной, полной арахисовой пасты и маршмеллоу. — Мы тебя видели в кафе, — сказал высокий, тот, что с ёжиком. — С подружкой. Вы, азиатки, всегда такие... тихие? Или только притворяетесь? Рюджин ничего не ответила. Она просто смотрела на него, не отводя взгляда, и её амбра — солёная, смолистая — стала гуще. Не агрессивно, но предупреждающе. Как море перед штормом. — Эй, я с тобой разговариваю, — высокий шагнул ближе. Его древесный запах стал тяжелее, он пытался подавить. — Ты что, немая? Или по-английски не понимаешь? Я спросил: вы всегда такие тихие? — Я понимаю, — ответила Рюджин ровно. — Просто не вижу смысла отвечать. Ты не сказал ничего интересного. Коренастый хмыкнул. Высокий нахмурился — он явно не ожидал такого ответа. — О, у неё есть язычок, — протянул он. — Мне нравится. Слушай, мы тут просто... знакомимся. Ты новенькая, да? Из Кореи? Мы могли бы показать тебе город. Здесь есть места повеселее, чем супермаркет с арахисовой пастой. — Спасибо, не надо. У меня уже есть планы. — Какие планы? Стоять у полки с хлопьями? — высокий усмехнулся и обернулся к своим друзьям, ища поддержки. Те заухмылялись. — Брось, детка. Расслабься. Мы просто хотим пообщаться. Он протянул руку и коснулся её плеча. Это было ошибкой. Рюджин не думала. Тело среагировало само — годы тренировок, въевшиеся в мышцы, альфа-инстинкты, которые не спрашивали разрешения. Она перехватила его руку, вывернула запястье и оттолкнула от себя. Высокий отшатнулся, врезался в полку, и несколько коробок с хлопьями посыпались на пол. — Эй! — заорал он, потирая запястье. — Ты что, с ума сошла?! — Не трогай меня, — сказала Рюджин. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Никогда. Нигде. Ни при каких обстоятельствах. Коренастый шагнул вперёд, сжимая кулаки. Его мускусный запах стал агрессивным, почти удушающим. — Ты пожалеешь об этом, сучка. Он замахнулся. Рюджин уклонилась — легко, как учили, — и его кулак просвистел мимо. Она не стала бить в ответ, просто отступила на шаг, оценивая дистанцию. Двое альф, один бета. Бета не лез, стоял в стороне и смотрел. Значит, двое. — Рю! — голос Минджон раздался откуда-то сбоку. Она появилась из-за стеллажа с бутылкой соуса ранч в одной руке и пакетом чипсов в другой. Увидела сцену — рассыпанные хлопья, напряжённую Рюджин, двоих альф в боевых стойках, — и её лицо мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, глаза сузились, мятно-перечный запах стал острым, как лезвие. — Какого чёрта здесь происходит? — спросила она, роняя чипсы и соус на пол. — Твоя подружка — психованная, — бросил высокий, всё ещё потирая запястье. — Мы просто хотели познакомиться, а она набросилась. — Он трогал меня, — сказала Рюджин, не оборачиваясь. — Я предупредила. Минджон перевела взгляд с высокого на коренастого, потом на бету, который всё ещё стоял в стороне. Её ноздри раздувались — она анализировала запахи, оценивала угрозу. — Ясно, — сказала она. — Значит, двое на одну. По-джентльменски. Очень по-американски. — Заткнись, — огрызнулся коренастый. — Иди куда шла. Это не твоё дело. — Это моё дело, потому что это моя подруга. И если ты её тронешь, я тебе что-нибудь сломаю. Не знаю что, но сломаю. У меня богатая фантазия. Коренастый усмехнулся и шагнул к Минджон. Он явно считал её менее опасной — ниже ростом, с дурацкой надписью на руке, в мятой футболке. Ошибка. Минджон не стала ждать, пока он подойдёт. Она сама сократила дистанцию — быстро, неожиданно — и ударила его локтем в солнечное сплетение. Не сильно, но точно. Коренастый согнулся пополам, хватая ртом воздух. — Я предупреждала, — сказала Минджон, отступая на шаг. — У меня богатая фантазия. И я знаю, куда бить. Спасибо театральной студии, там учат падать. И бить тоже. Высокий, видя, что его приятель скрючился, взревел и бросился на Рюджин. Она была готова. Ушла в сторону, подсекла его ногу — не чтобы сломать, просто чтобы вывести из равновесия. Он рухнул на пол, врезавшись лицом в рассыпанные хлопья. — Это были мои хлопья, — заметила Минджон. — Я их ещё не купила, но уже мысленно присвоила. Теперь они в тебе. Обидно. Бета, стоявший в стороне, наконец сдвинулся с места. Он не нападал — просто смотрел то на своих поверженных друзей, то на двух корейских девушек, которые спокойно стояли посреди прохода, даже не запыхавшись. — Вы... вы ненормальные, — выдавил он. — Мы кореянки, — поправила Минджон. — У нас дорамы. Мы знаем, как драться. Это национальный спорт. После кимчи. Рюджин бросила на неё взгляд, но ничего не сказала. Она смотрела на высокого, который уже поднимался, потирая ушибленное лицо. Его древесный запах был пропитан злостью и унижением. — Вы пожалеете, — прошипел он. — Мы вас запомнили. Вы ещё встретите нас. И тогда... — Тогда что? — раздался голос откуда-то сбоку. Все обернулись. В проходе стоял охранник супермаркета — крупный мужчина в форме, с бейджиком «Джо» и выражением лица человека, который устал от всего. Рядом с ним переминался с ноги на ногу менеджер — молодой парень с планшетом. — Что здесь происходит? — спросил охранник, обводя взглядом рассыпанные хлопья, скрюченного коренастого и высокого с красным лицом. — Они напали на нас! — выпалил высокий, тыча пальцем в Рюджин и Минджон. — Без причины! Просто набросились! — Он трогал мою подругу, — сказала Минджон спокойно. — Без разрешения. Она предупредила. Он не послушал. Мы защищались. Охранник перевёл взгляд с одной компании на другую. Потом посмотрел на менеджера. Тот что-то нажал на планшете. — У нас есть камеры, — сказал менеджер. — Мы можем проверить запись. Высокий побледнел. Коренастый, всё ещё держась за живот, выпрямился и бросил на Рюджин полный ненависти взгляд. — Мы уходим, — буркнул он. — Но это не конец. Мы вас запомнили. — Я тоже вас запомнила, — ответила Минджон. — У вас двоих очень запоминающиеся лица. Такие... punchable. Это по-английски значит «по ним хочется ударить». Очень подходит. Коренастый скрипнул зубами, но ничего не ответил. Они втроём, под пристальным взглядом охранника, двинулись к выходу, оставляя за собой шлейф агрессивных запахов и унижения. Когда они скрылись за дверями, Минджон выдохнула и прислонилась к полке. — Ого, — сказала она. — Это было... бодряще. Я думала, мы просто купим средство для мытья посуды. А тут целое приключение. Калифорния не перестаёт удивлять. Рюджин ничего не ответила. Она смотрела на дверь, за которой исчезли парни, и её амбра всё ещё была густой, тяжёлой — море перед штормом. — Рю? — Минджон тронула её за плечо. — Ты в порядке? — В порядке, — ответила Рюджин. — Просто... не люблю, когда меня трогают. Без разрешения. — Я знаю. Ты молодец. Серьёзно. Я думала, ты просто будешь стоять и смотреть, как они тебя задирают. А ты... ты была как в дораме. «Не трогай меня. Никогда. Нигде». Очень впечатляюще. Я чуть не захлопала. — Ты ударила того, второго. — Ага. Локтем. Я видела этот приём в боевике. Думала, не получится. Получилось. Я теперь опасна. Меня стоит бояться. — Тебя и так стоит бояться. Ты сжигаешь макароны. — Это другое. Это кулинарный терроризм. А это — физический. У меня теперь два таланта. Рюджин фыркнула, и напряжение slowly but surely отпускало. Она подняла корзину, которая чудом осталась стоять у полки, и проверила содержимое. Арахисовая паста, маршмеллоу, шоколадные батончики, замороженные буррито. Всё на месте. — Пойдём на кассу, — сказала она. — Пока нас не выгнали за драку в отделе хлопьев. — Нас не выгонят. Мы жертвы. Почти. Ладно, пошли. Я хочу попробовать арахисовую пасту. Ложкой. Как в кино. Они пошли к кассам. Минджон, несмотря на только что пережитую стычку, уже щебетала о том, как будет есть хлопья без молока и станет «настоящей американкой». Рюджин слушала её вполуха и думала о том, что сегодня она впервые за долгое время кого-то ударила. Не на тренировке, не в спарринге. По-настоящему. И это было... странно. Но правильно. Она защитила себя. И Минджон защитила её. Они были командой. Две альфы, потерявшие своих омег, но нашедшие друг друга. Две кореянки в чужой стране, которые только что наваляли троим местным задирам в отделе хлопьев. — Знаешь, — сказала Минджон, когда они стояли в очереди на кассу, — я думаю, это было судьбоносно. Мы теперь официально крутые. Как в дорамах. У нас была уличная драка. В супермаркете. Из-за хлопьев. Это очень по-американски. — Это было не из-за хлопьев. Это было из-за того, что они приставали. — Детали. Главное — хлопья. Они стали символом нашей борьбы. Я куплю две коробки. Нет, три. В честь победы. — Ты забыла кошелёк. Плачу я. — О! Точно. Тогда одну коробку. Но самую красивую. С радугой. Рюджин покачала головой, но уголки губ дрогнули. Она оплатила покупки — средство для мытья посуды, арахисовую пасту, маршмеллоу, шоколадные батончики, буррито и одну коробку радужных хлопьев, — и они вышли из супермаркета. На улице светило солнце. Пальмы шелестели. Где-то вдалеке шумел океан. Рюджин вдохнула полной грудью и почувствовала, как внутри что-то slowly but surely встаёт на место. Они шли домой, и Минджон, прижимая к груди коробку хлопьев, рассуждала о том, что теперь им нужно придумать себе «крутые прозвища», как у героев боевиков. Рюджин слушала, кивала и думала о том, что сегодня вечером обязательно расскажет Йеджи о драке. Не чтобы похвастаться. Просто чтобы она знала: её альфа может за себя постоять. Даже в чужой стране. Даже в супермаркете. Даже с корзиной, полной маршмеллоу. Она достала телефон и набрала сообщение: «Сегодня подралась в супермаркете. Из-за хлопьев. Ну, почти. Минджон говорит, что мы теперь крутые. Я думаю, мы просто хотели купить средство для мытья посуды. Скучаю. Расскажу при встрече. Глядя в глаза.» Ответ пришёл почти мгновенно: «Ты подралась в супермаркете? Расскажи подробнее. И да, я всё ещё жду. Возвращайся скорее. Хочу увидеть свою крутую альфу. Глядя в глаза.» Рюджин улыбнулась и убрала телефон. — Эй! — Минджон толкнула её локтем. — Ты улыбаешься! Йеджи написала? — Да. — Что? — Что хочет увидеть свою крутую альфу. Глядя в глаза. — О, это романтично! Вы, корейцы, умеете в любовь. А мы, простые калифорнийские альфы... Ладно, я не калифорнийская. Но я работаю над этим. Они свернули на свою улицу. Пальмы провожали их шелестом. Солнце клонилось к закату. Впереди была квартира, грязные тарелки, арахисовая паста и, возможно, ещё одно приключение. Всё было не так плохо. --- Квартира встретила их привычной тишиной и запахом амбры, который, казалось, уже навечно въелся в стены. Минджон скинула кроссовки прямо у порога — они с глухим стуком ударились о стену — и босиком прошлёпала на кухню, прижимая к груди коробку с радужными хлопьями, как величайшее сокровище. — Так! — объявила она, водружая коробку на стол. — Сначала хлопья. Потом арахисовая паста. Потом маршмеллоу. Потом я, наверное, лопну, но это будет счастливая смерть. Рюджин молча поставила пакет с остальными покупками на столешницу и начала разбирать его. Средство для мытья посуды — в шкафчик под раковиной. Буррито — в морозилку. Шоколадные батончики — в ящик, где уже лежали три таких же, купленных в прошлый раз и забытых. Минджон всегда покупала шоколадки, но почти никогда их не ела — просто любила знать, что они есть. «Это для души, — объясняла она. — Душа хочет знать, что в доме есть шоколад». — Ты будешь хлопья? — спросила Минджон, уже открывая коробку. — Я насыплю тебе миску. Без молока. Потому что ты гроб с непереносимостью. Но гроб, который ест хлопья, — это уже почти человек. — Я не хочу хлопья. Я хочу тишины. — Тишина невкусная. А хлопья — хрустящие. Смотри! Она запустила руку в коробку, достала горсть разноцветных колечек и отправила в рот. Раздался громкий хруст. Минджон зажмурилась от удовольствия. — М-м-м! Вкусно! Как в дорамах! Только в дорамах они едят это с молоком и грустным лицом, а я счастливая и без молока. Я улучшенная версия дорамной героини. Рюджин не ответила. Она села за стол, достала телефон и открыла чат с Йеджи. Сообщение о драке в супермаркете всё ещё висело в переписке, и ответ Йеджи — «Расскажи подробнее. И да, я всё ещё жду. Возвращайся скорее. Хочу увидеть свою крутую альфу. Глядя в глаза» — заставлял сердце биться чуть быстрее. Она набрала: «Подробности: трое парней, два альфы, один бета. Приставали в супермаркете. Один тронул меня за плечо. Я вывернула ему руку. Минджон ударила второго локтем в живот. Третий убежал сам. Мы купили хлопья. Минджон теперь ест их сухими и говорит, что стала крутой. Я думаю, мы просто устали от того, что нас считают лёгкой добычей. Скучаю. Хочу домой. К тебе.» Она перечитала, подумала и добавила: «P.S. Хлопья правда вкусные. Даже без молока. Минджон заставила попробовать. Не говори ей, что я это написала. Она будет торжествовать.» Отправила. Минджон, всё ещё хрустевшая хлопьями, заглянула в её телефон. — Ты написала про хлопья? Ты признала, что они вкусные?! — Нет. — Я видела слово «хлопья»! И «вкусные»! Ты написала, что хлопья вкусные! О, это величайший день! — она вскочила и сделала победный круг по кухне, разбрасывая крошки. — Рюджин признала, что американские хлопья вкусные! Я запишу это в свой блокнот! В тот самый, воображаемый! У меня теперь есть доказательство! — У тебя нет доказательства. Ты не видела сообщение. — Я видела слово «вкусные»! Этого достаточно! Я расскажу Джимин! И Йеджи! Всем! Рюджин закатила глаза, но уголки губ дрогнули. Она уже привыкла к тому, что Минджон превращает любую мелочь в событие вселенского масштаба. Это раздражало. И одновременно... спасало. Без этого бесконечного фонтана энтузиазма их жизнь в Калифорнии была бы серой, как ноябрьское небо над Сеулом. Телефон завибрировал. Рюджин глянула на экран, ожидая ответа от Йеджи. Но это был не Йеджи. Звонил отец. Рюджин замерла. Отец не звонил просто так. Он вообще редко звонил — только по делу. И если он звонил сейчас, в разгар калифорнийского дня, значит, что-то случилось. — Кто это? — спросила Минджон, перестав жевать. — Отец. — О. Хочешь, я выйду? — Нет. Сиди. Я быстро. Рюджин взяла трубку и вышла на балкон. Пальмы шелестели, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Красиво. Она не замечала этой красоты, когда думала о Йеджи. А сейчас, с телефоном в руке, чувствовала только холод. — Алло, — сказала она. — Рюджин. — Голос отца был сухим, как всегда, но в нём звенело что-то ещё. Раздражение? Гнев? — Мне только что звонили из службы безопасности Стэнфорда. И из супермаркета. Ты подралась. Это был не вопрос. Утверждение. Рюджин закрыла глаза. — Они приставали ко мне. Один тронул меня за плечо. Я защищалась. — Ты защищалась? В супермаркете? С Минджон? Вы вдвоём избили троих местных парней? Вы понимаете, чем это могло закончиться? Ты — Шин. Моя дочь. Моя наследница. Ты не можешь просто так махать кулаками в американском супермаркете, как уличная хулиганка! Рюджин почувствовала, как внутри закипает гнев. Она сжала телефон сильнее. — А что я должна была делать? Стоять и ждать, пока они меня облапают? Улыбаться и говорить «спасибо»? Я не просила их ко мне приставать. Я просто хотела купить средство для мытья посуды. — Средство для мытья посуды, — повторил отец с таким отвращением, будто это было что-то неприличное. — Ты — наследница Shin Corporation. Ты не должна сама мыть посуду. Для этого есть прислуга. — Здесь нет прислуги. Я живу в квартире с Минджон. Мы сами моем посуду. Вернее, мою я, потому что Минджон забывает. И я не вижу в этом ничего плохого. — Ты не видишь? Ты не видишь, что твоё поведение позорит семью? Что о тебе уже идут слухи в кампусе? «Корейская альфа, которая дерётся в супермаркетах». Это то, чего ты хотела? Рюджин молчала. Она смотрела на пальмы, на закатное небо, на далёкий океан, которого не было видно, но который она чувствовала. Её амбра — солёная, смолистая — стала тяжёлой, густой. Шторм приближался. — Я хотела, чтобы меня оставили в покое, — сказала она наконец. — Я хотела учиться, жить свою жизнь, ждать возвращения домой. Я не просила, чтобы ко мне приставали в супермаркете. Я не просила, чтобы меня трогали без разрешения. Я защищалась. И Минджон защищала меня. Если это позорит семью — мне жаль. Но я не буду извиняться за то, что не дала себя ударить. В трубке повисла тишина. Долгая, тяжёлая, как небо перед грозой. Рюджин слышала дыхание отца — ровное, но напряжённое. Он думал. Или подбирал слова. Или и то, и другое. — Ты изменилась, — сказал он наконец. — Раньше ты была... спокойнее. Равнодушнее. Ты не ввязывалась в драки. — Раньше меня никто не трогал. В Сеуле все знали, кто я. Здесь я никто. И я не собираюсь быть жертвой только потому, что ты отправил меня на другой конец света. Снова тишина. Рюджин почти физически ощущала, как отец переваривает её слова. — Я позвоню Ким Джинхо, — сказал он. — Отцу Минджон. Пусть он тоже знает, что его дочь дерётся в супермаркетах. Вы обе должны понимать последствия своих действий. — Понимаем. Мы защищали друг друга. Если это преступление — накажи меня. Лиши наследства. Отправь ещё дальше. Мне всё равно. Я устала бояться. Она нажала отбой. Руки дрожали. Она стояла на балконе, сжимая телефон, и смотрела на пальмы. Они шелестели, как ни в чём не бывало. Солнце садилось, окрашивая мир в золото и пурпур. Красиво. Невыносимо красиво. Дверь балкона скрипнула. Минджон вышла и встала рядом, молча. Её мятно-перечный запах был мягким, успокаивающим. Она не лезла с вопросами — просто была рядом. Как всегда. — Мой отец, наверное, тоже позвонит, — сказала она наконец. — Или твой ему уже позвонил. Я слышала обрывки. Он в ярости? — В ярости. Говорит, что я позорю семью. Что наследница Shin Corporation не должна драться в супермаркетах. — А что ты должна делать? Стоять и улыбаться, пока тебя лапают? — Примерно это я и сказала. Минджон хмыкнула. — Горжусь тобой. Серьёзно. Ты молодец. И я молодец. Мы обе молодцы. Мы защитили друг друга. Если это позор — пусть. Я лучше буду позорной, но живой и с целыми границами, чем «правильной» и сломленной. Рюджин повернулась к ней. Минджон стояла, облокотившись на перила, и смотрела на закат. Её профиль был спокойным, почти умиротворённым, но в глазах горел тот самый упрямый огонь. — Твой отец тоже будет злиться, — сказала Рюджин. — Будет. Но он не сможет ничего сделать. Я уже здесь. Я уже учусь. Я уже живу свою жизнь. Он может орать в трубку, но я просто положу телефон на стол и пойду есть хлопья. Пусть орёт в пустоту. — Ты так делала? — Один раз. Он орал сорок минут. Я съела целую коробку хлопьев. Потом он устал и сказал: «Ты меня слушаешь?» А я ответила: «Да, пап, очень внимательно». И он успокоился. Иногда им просто нужно выпустить пар. Как нам — в супермаркете. Рюджин фыркнула. Минджон улыбнулась. — Вот видишь. Ты смеёшься. Значит, не всё потеряно. Мы справимся, Рю. С отцами, с учёбой, с тоской по омегам. Со всем. Потому что мы есть друг у друга. И у нас есть хлопья. И пальмы. И закаты. И где-то там, за океаном, две омеги, которые нас ждут. Всё будет хорошо. Рюджин посмотрела на неё. На растрёпанные волосы, на мятую футболку, на корявую надпись «ВЕРНУТЬ ДОЛГ РЮ. СРОЧНО», которая почти стёрлась, но всё ещё была видна. На упрямый огонь в глазах. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что ты здесь. За то, что ударила того парня локтем. За то, что ешь хлопья и заставляешь меня пробовать. За то, что не даёшь мне утонуть. Минджон улыбнулась — широко, открыто, по-настоящему. — Это взаимно, Рю. Ты тоже меня держишь. Даже когда молчишь и смотришь на пальмы. Твоё присутствие... оно якорит. Как будто пока ты здесь, мир не рухнет окончательно. Они постояли ещё немного, глядя на закат. Пальмы шелестели, солнце уходило за горизонт, окрашивая небо в немыслимые цвета. Где-то вдалеке шумел океан. Где-то за ним, в Сеуле, Йеджи, наверное, уже спала. И Джимин спала. И Юна, возможно, не спала, а сидела в своей комнате и думала о том, как всё исправить. Мир был огромным, сложным, полным боли и разлук. Но в нём были закаты, пальмы, хлопья и Минджон, которая забыла кошелёк и ударила парня локтем в живот. И этого было достаточно. Пока достаточно. Телефон Рюджин завибрировал снова. На этот раз — сообщение от Йеджи. «Ты подралась в супермаркете. Из-за хлопьев. Ты — моя альфа. Я горжусь тобой. Не говори Минджон, но я тоже хочу попробовать эти хлопья. Когда ты вернёшься. Привези коробку. И себя. Себя в первую очередь. Скучаю. Жду. Глядя в глаза.» Рюджин улыбнулась. Настоящей, широкой улыбкой, от которой на щеках появились ямочки. — Что она пишет? — спросила Минджон, заглядывая в экран. — Что хочет попробовать хлопья. Когда я вернусь. — О! Я же говорила! Хлопья — это символ! Они объединяют народы! Ладно, пошли в дом. Я насыплю тебе ещё миску. Ты должна привыкнуть к вкусу, чтобы потом описать его Йеджи. Во всех деталях. «Глядя в глаза». — Ты теперь будешь цитировать Йеджи? — Конечно. Это романтично. «Глядя в глаза». У вас, корейцев, талант. А я простая калифорнийская альфа... — Ты не калифорнийская. — Я работаю над этим. Пошли. Они вернулись в квартиру. Минджон насыпала две миски хлопьев — одну себе, одну Рюджин. Они сидели за столом, хрустели разноцветными колечками и молчали. За окном темнело. Пальмы растворялись в сумерках. Мир затихал. Всё было не так плохо. --- Понедельник наступил, как всегда, неожиданно. Рюджин проснулась в шесть, сварила рис, поела, глядя на парковку. Пальмы за окном мокли под мелким дождём — редкое явление для Калифорнии, но сегодня небо решило напомнить, что даже здесь бывает пасмурно. Капли стекали по листьям, собирались в лужицы на асфальте, и в воздухе пахло влажной землёй и озоном. Почти как в Сеуле перед грозой. Почти. Рюджин смотрела на дождь и думала о том, что Йеджи, наверное, сейчас спит. В Сеуле была ночь. Может, ей снится что-то хорошее. Может, она видит во сне пальмы — те самые, о которых Рюджин так много писала. А может, ей снится их встреча. Та, что ещё не случилась, но обязательно случится. — Доброе утро, гроб. Минджон выползла из своей комнаты ровно в семь — на час раньше обычного, потому что по понедельникам у неё была лекция в девять, и она героически пыталась не опаздывать. Получалось через раз. Сегодня она была в относительно приличном виде: волосы причёсаны, футболка надета правильно, под глазами — следы от подушки, но это уже детали. — Ты рано, — заметила Рюджин. — У меня лекция. В девять. Профессор сказал, что будет отмечать посещаемость. Я не могу пропустить. Я и так уже пропустила две, и он начал на меня странно смотреть. Как будто я призрак, который иногда материализуется в аудитории. — Ты и есть призрак. Ты забываешь кошельки, носки и смысл жизни. — Смысл жизни я не забываю. Я просто иногда откладываю его на потом. Как домашку. Ладно, дай сок. Рюджин налила апельсиновый сок и подвинула Минджон миску с рисом. Та села, сделала глоток и уставилась в окно. — Дождь. В Калифорнии. Это... странно. — Дождь везде бывает. — Да, но здесь он какой-то... неуверенный. Как будто сам не знает, хочет ли идти. В Сеуле дождь уверенный. Он льёт и не извиняется. А этот... мямлит. Рюджин фыркнула. Минджон умела описывать вещи так, что они становились живыми. Даже дождь. — У тебя лекция по чему? — спросила Рюджин. — Введение в макроэкономику. Профессор Харрисон. Он похож на моржа. У него усы и манера говорить так, будто он общается с детьми. «А теперь, девочки и мальчики, мы узнаем, что такое инфляция!» Я каждый раз жду, что он достанет куклы и начнёт кукольный театр. — Звучит... увлекательно. — Увлекательно — это когда он забывает, как зовут студентов, и называет всех «молодыми людьми». Даже девушек. Я для него «молодой человек Ким». Я не знаю, кто такой Ким, но, видимо, это я. Рюджин хмыкнула и допила чай. У неё самой сегодня была лекция по микроэкономике, потом семинар по международным отношениям, а вечером — работа в библиотеке над групповым проектом. Обычный понедельник. Обычная жизнь. Только в чужой стране, с чужими людьми и чужими пальмами за окном. — Ладно, — Минджон встала и потянулась. — Я пошла собираться. Если я опоздаю, профессор Харрисон посмотрит на меня своими моржовыми глазами и скажет: «Молодой человек Ким, вы снова опоздали». И я не вынесу этого позора. — Ты вынесешь. Ты сильная. — Сильная, но чувствительная. Как пальма. Снаружи твёрдая, внутри — сок. Ладно, я пошла. Она скрылась в своей комнате, и через минуту оттуда донеслись звуки борьбы с рюкзаком и поиски конспектов. Рюджин убрала посуду, взяла свою сумку и вышла из квартиры первой. Дождь встретил её прохладными каплями на лице. Она раскрыла зонт и пошла по мокрой дорожке к главному корпусу. Пальмы шелестели под дождём. Они всё ещё были чужими. Но уже не такими пугающими. --- Лекция по микроэкономике проходила в большой аудитории с панорамными окнами. Рюджин села на своё обычное место — в середине, с краю, чтобы в случае чего можно было быстро выйти. Она не любила сидеть в центре, в окружении людей. Слишком много запахов, слишком много шума. Профессор Адамс — сухая женщина с острым носом и голосом, который мог резать стекло, — уже стояла у доски и рисовала графики. Рюджин достала ноутбук и начала печатать. Она не любила микроэкономику, но понимала её. Цифры, графики, кривые спроса и предложения — всё это было логично, предсказуемо. В отличие от жизни. Где-то в середине лекции дверь аудитории приоткрылась, и внутрь проскользнула Минджон. Она опоздала на двадцать минут, но умудрилась сделать это так тихо, что профессор Адамс даже не обернулась. Минджон села рядом с Рюджин, тяжело дыша, и прошептала: — Я думала, у меня макроэкономика. Оказалось, микро. Я перепутала аудитории. Сидела у Харрисона, ждала, когда он начнёт. А он начал, и я поняла: это не моя лекция. У него усы, Рю. Огромные. Как у моржа. Я не могла отвести взгляд. Рюджин подавила смешок и продолжила печатать. Минджон достала помятый блокнот и начала что-то рисовать на полях. Судя по очертаниям, это был морж с усами профессора Харрисона. Лекция тянулась бесконечно. Профессор Адамс объясняла эластичность спроса, и её голос действовал как снотворное. Рюджин боролась с желанием закрыть глаза, когда Минджон толкнула её локтем и пододвинула блокнот. На полях, рядом с моржом, было написано: «Если спрос эластичный, почему я не могу эластично растянуть время и поспать?» Рюджин фыркнула, и профессор Адамс резко обернулась. — Мисс Шин, вам что-то смешно? — Нет, профессор. Просто... эластичность. Очень... вдохновляет. Адамс прищурилась, но ничего не сказала и вернулась к доске. Минджон спрятала лицо в блокнот, плечи её тряслись от беззвучного смеха. Рюджин сделала каменное лицо и продолжила печатать, но внутри тоже смеялась. Тихо, незаметно, но смеялась. --- После лекции они вышли в коридор, и Минджон наконец дала волю смеху. — «Очень вдохновляет»! Рю, ты гений! Ты спасла меня! Если бы она увидела моржа, меня бы отчислили! — За что? За художественное творчество? — За оскорбление профессора через искусство! Это серьёзное преступление! Меня бы депортировали! Я бы вернулась в Сеул с позором! «Ким Минджон, выдворена из США за рисунок моржа». Отец бы меня убил. — Твой отец не убил бы тебя. Он бы просто орал сорок минут. — Это хуже убийства. Убийство — быстро. А сорок минут ора — это пытка. Я лучше останусь здесь, с пальмами и моржами. Они пошли в сторону кафетерия. Дождь закончился, и солнце уже пробивалось сквозь облака, заставляя мокрый асфальт блестеть. Пальмы стряхивали с листьев последние капли. В кафетерии было шумно и людно. Рюджин взяла поднос с рисом и овощами — она всегда брала одно и то же, — а Минджон набрала целую гору еды: буррито, салат, йогурт, два вида десерта и стакан сока. — Ты собираешься кормить армию? — спросила Рюджин. — Я собираюсь кормить себя. У меня стресс. Я перепутала аудитории, нарисовала моржа и чуть не попалась. Мне нужно восстановить силы. — Ты всегда в стрессе. Ты всегда восстанавливаешь силы. — Это потому что я живу полной жизнью. Полная жизнь требует полного желудка. Они сели за столик у окна. За стеклом пальмы уже блестели под солнцем, и мир снова становился калифорнийским — ярким, тёплым, чужим. — Знаешь, — сказала Минджон, откусывая буррито, — я тут подумала. Мы учимся, ходим на лекции, сдаём экзамены. Всё как в Сеуле. Только профессора другие. И еда другая. И пальмы. Но суть та же. Мы всё ещё мы. Просто в других декорациях. — Это плохо? — Не знаю. Может, и нет. Может, декорации не важны. Важно, кто ты есть. А мы есть друг у друга. И у нас есть моржи. И буррито. И где-то там, за океаном, наши омеги. Мы справимся, Рю. Рюджин посмотрела на неё. Минджон сидела с набитым ртом, с крошками на подбородке, но в её глазах была та самая искра — упрямая, живая, настоящая. — Ты повторяешь это каждый раз, — сказала Рюджин. — Потому что каждый раз это правда. И я буду повторять, пока ты не поверишь. Рюджин не ответила. Она просто ела рис и смотрела на пальмы. Но где-то глубоко внутри она уже начинала верить. --- Это случилось случайно. Как всё важное в жизни Йеджи — случайно. Рюджин вошла в её жизнь случайно, поцелуй в библиотеке случился случайно, даже решение снять блокатор пришло случайно, в порыве отчаяния и смелости. И теперь, в середине февраля, когда снег за окном наконец начал таять, обнажая серый, уставший от зимы асфальт, она случайно узнала правду. В тот день Йеджи задержалась в школе дольше обычного. Учитель попросил помочь с разбором старых учебников в подсобке рядом с библиотекой — она не могла отказать, хотя внутри всё бунтовало против лишнего часа в этих стенах. Она хотела домой. Не в особняк Хванов — туда она никогда не хотела. А в свою комнату, где можно было запереться, снять блокатор (хотя она уже не носила его), лечь на кровать и смотреть в потолок, думая о Рюджин. Подсобка была пыльной, тёмной, забитой коробками. Йеджи чихала, перебирая учебники двадцатилетней давности, и думала о том, что где-то в Калифорнии сейчас утро. Рюджин, наверное, варит свой рис, смотрит на пальмы и думает о ней. Или не думает. Может, она уже привыкла. Может, Калифорния заменила ей Сеул, а пальмы заменили... Йеджи тряхнула головой, отгоняя горькие мысли. Не сейчас. Сейчас — учебники. Она уже закончила и собиралась уходить, когда услышала голоса за дверью. Кто-то разговаривал в коридоре — тихо, но в пустой школе звук разносился далеко. Йеджи не хотела подслушивать. Но услышала своё имя и замерла. — ...не знаю, сколько ещё смогу. Она даже не смотрит в мою сторону. Я оставляю ей еду каждый день, а она просто ест и уходит. Даже «спасибо» не говорит. Ну, один раз сказала. На записке. Я сохранила. Голос был женским, молодым, с лёгкой хрипотцой. Йеджи знала этот голос. Он звучал в её голове с того самого ужина, когда всё рухнуло. Шин Юна. — Ты делаешь это не для «спасибо», — ответил второй голос. Спокойный, мягкий, с ноткой усталости. Джимин. — Ты делаешь это, потому что хочешь искупить вину. Или потому что просто хочешь помочь. Не жди благодарности. Просто продолжай. — Я и не жду. Ну, может, чуть-чуть жду. Но дело не в этом. Я просто... я хочу, чтобы она знала: кто-то о ней заботится. Даже если этот кто-то — я. Даже если она меня ненавидит. Я заслужила эту ненависть. Но она не заслужила быть одной. Йеджи стояла, прижавшись спиной к стеллажу, и не дышала. В голове стучало: Юна. Это всё время была Юна. Контейнеры с едой. Ремешок для рюкзака. Тёплые носки. Грелка для рук. Записки с «Приятного аппетита» и «Согрейся». Это была она. — Ты хорошая, Юна, — голос Джимин стал мягче. — Ты просто запуталась. Но ты пытаешься. Это важно. — Я не хорошая. Я разрушила жизнь своей сестры. И жизнь Йеджи. Я всё разрушила. И я не знаю, как это исправить. Может, никак. Может, я просто буду оставлять ей еду до конца школы, а потом мы разойдёмся, и она даже не узнает, что это была я. Может, так и надо. Может, я не заслуживаю, чтобы она знала. Йеджи закрыла глаза. Перед глазами всплывали картинки: контейнер с рисом и кимчи, появившийся на стуле, когда она отвернулась. Новый ремешок, точно такой же, как старый, только целый. Тёплые носки в холодный день. Грелка, которая согревала руки, когда в библиотеке было особенно зябко. И записки. Маленькие квадратики бумаги с аккуратным, почти детским почерком. Она хранила их все. В ящике стола, под учебниками. Не знала зачем. Просто... хранила. А теперь знала. Юна. Всё это время — Юна. Она не вышла из подсобки. Не окликнула их. Просто стояла, прижавшись к стеллажу, и слушала, как голоса удаляются по коридору. Джимин что-то говорила про учёбу, Юна отвечала про экзамены. Обычный разговор. Но для Йеджи мир перевернулся. Юна. Сестра Рюджин. Та, что предала. Та, что разрушила. Та, что теперь — тайно, незаметно, без ожидания благодарности — заботилась о ней. Йеджи не знала, что чувствовать. Злость? Благодарность? Растерянность? Всё смешалось в тугой узел, который невозможно было распутать. Она вышла из подсобки, когда шаги стихли. В коридоре было пусто. Только снег за окнами — редкий, февральский, уставший. Йеджи пошла к выходу. Ей нужно было подумать. Понять. Решить, что делать с этой правдой. --- Она думала всю ночь. Лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждую мелочь. Контейнеры. Записки. Голос Юны в коридоре: «Я хочу, чтобы она знала: кто-то о ней заботится. Даже если этот кто-то — я». Йеджи вспоминала, как впервые нашла контейнер на стуле в библиотеке. Как удивилась. Как съела всё до последней крошки, потому что не могла оставить — кто-то потратил на это время. Кто-то думал о ней. Она вспоминала, как появился новый ремешок для рюкзака — точно такой же, как старый, порвавшийся. Она тогда подумала на Джимин. Спросила. Джимин улыбнулась и сказала: «Не я. Но кто-то, кому ты небезразлична». Она вспоминала носки. Грелку. Записки. «Приятного аппетита». «Согрейся». «Пожалуйста». И своё «Спасибо» на обороте. Юна сохранила его. Сказала Джимин: «Я сохранила». Йеджи перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. В груди щемило. Она не знала, что делать с этой правдой. Юна разрушила её жизнь. Но Юна же пыталась собрать её обратно. По кусочкам. Контейнерами с едой, носками, записками. Она не готова была простить. Но она готова была... признать. Что Юна не враг. Не чудовище. Просто глупая, запутавшаяся девочка, которая ошиблась и теперь пыталась исправить. --- На следующий день Йеджи пришла в библиотеку раньше обычного. Села за свой столик, достала учебник, сделала вид, что читает. Но краем глаза следила за дверью. Юна появилась через полчаса. Она не вошла в библиотеку — просто заглянула, огляделась и, убедившись, что Йеджи «не видит», поставила контейнер на соседний стул. Как всегда. Тихо, незаметно, как тень. Она уже повернулась, чтобы уйти, когда Йеджи сказала: — Подожди. Юна замерла. Её спина напряглась, стираксовый запах — сладкая смола с корицей — стал гуще, тревожнее. — Обернись, — сказала Йеджи. Юна медленно, очень медленно повернулась. Её глаза были широко распахнуты, в них плескался страх. Настоящий, животный страх. — Я... я просто... — начала она, но Йеджи перебила. — Я знаю. Про еду. Про ремешок. Про носки. Про всё. Я слышала вчера твой разговор с Джимин. Юна побледнела. Её губы задрожали. — Я не хотела... то есть хотела, но не чтобы ты знала... я просто... — Почему? — спросила Йеджи. Её голос был тихим, но твёрдым. — Почему ты это делаешь? Юна опустила глаза. Её пальцы теребили край рукава — нервный жест, совсем как у Рюджин. — Потому что я всё разрушила, — сказала она наконец. — Я разрушила твою жизнь. И жизнь Рюджин. И я не знаю, как это исправить. Не знаю, можно ли это исправить. Но я могу... это. Еду. Носки. Мелочи. Просто чтобы ты знала: кто-то думает о тебе. Кто-то хочет, чтобы тебе было тепло и сытно. Даже если этот кто-то — я. Даже если ты меня ненавидишь. Йеджи смотрела на неё. На бледное лицо, на дрожащие губы, на глаза, полные страха и надежды. Она видела в ней Рюджин. Не внешне — внутренне. То же упрямство. Та же неспособность сдаваться. Та же готовность делать что-то, даже если это кажется безнадёжным. — Я не ненавижу тебя, — сказала Йеджи. Юна подняла глаза. В них блестели слёзы. — Правда? — Правда. Я не знаю, что я чувствую. Это сложно. Ты разрушила многое. Но ты... пытаешься. Я вижу. И я... я благодарна. За еду. За ремешок. За носки. За то, что ты не сдаёшься. Юна всхлипнула. Слеза скатилась по её щеке, но она не вытирала. — Я не заслуживаю... — Не заслуживаешь, — перебила Йеджи. — Но это не важно. Важно, что ты делаешь. И я... я принимаю это. Не как прощение. Как... шаг. Первый шаг. Юна смотрела на неё. В её глазах — заплаканных, красных — зажглась искра. Крошечная, но живая. — Спасибо, — прошептала она. — Я... я буду продолжать. Если ты позволишь. Йеджи кивнула. — Позволяю. Но при одном условии. — Каком? — Ты перестанешь прятаться. Если ты оставляешь еду — оставляй. Но не убегай, как тень. Я хочу знать, что это ты. Я хочу... привыкнуть к тебе. Может быть, когда-нибудь мы даже сможем сидеть за одним столом. Юна смотрела на неё, и по её лицу текли слёзы — уже не от страха, а от облегчения. — Я... я постараюсь, — выдохнула она. — Хорошо. А теперь иди. У тебя, наверное, уроки. Юна кивнула и попятилась к двери. У самого выхода она остановилась и обернулась. — Йеджи. — Да? — Рюджин любит тебя. Очень. Я знаю. Я чувствую. Она вернётся. Обязательно. Йеджи смотрела на неё. На эту странную, запутавшуюся, но искреннюю девочку, которая разрушила её жизнь, а теперь пыталась собрать её обратно. — Я знаю, — сказала она. — Я жду. Юна улыбнулась — робко, неуверенно, но улыбнулась. И вышла. Йеджи осталась в библиотеке одна. Она смотрела на контейнер с едой, на аккуратно нарезанные овощи, на рис, на маленькую записку: «Приятного аппетита». И впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой. Где-то там, в Калифорнии, Рюджин смотрела на пальмы. Где-то здесь, в Сеуле, Юна шла на урок, улыбаясь сквозь слёзы. А она, Йеджи, сидела между ними — связанная с обеими невидимыми нитями. Это было странно. Но хорошо. --- Прошла неделя. Юна сдержала слово. Она больше не убегала, оставив контейнер на стуле. Теперь она заходила в библиотеку, ставила еду на стол, встречалась взглядом с Йеджи и тихо говорила: «Приятного аппетита». Йеджи кивала в ответ. Иногда — просто «спасибо». Иногда — молча. Но она больше не игнорировала Юну. Не смотрела сквозь неё, как на пустое место. Это было мало. Крошечный шаг. Но для них обеих он значил целый мир. Джимин наблюдала за этим со стороны и улыбалась. Она не вмешивалась, не комментировала — просто была рядом. Иногда, когда Юна задерживалась в библиотеке, она садилась за их столик, и они втроём молча ели. Йеджи — то, что приносила Юна. Юна — то, что покупала в столовой. Джимин — свой обычный рис с овощами. Это было странно. Дочь Хванов, дочь Шин и омега, которая дружила с обеими. Враги по рождению, связанные любовью к одному человеку. Они не говорили о войне семей, о Рюджин, о будущем. Просто сидели вместе, ели и молчали. Однажды, когда Юна уже собиралась уходить, Йеджи сказала: — Подожди. Юна замерла. Это «подожди» всё ещё заставляло её сердце сжиматься — слишком свежи были воспоминания о том, как Йеджи смотрела на неё с ненавистью. — Да? — Ты хорошо готовишь, — сказала Йеджи, не глядя на неё. — Рис всегда рассыпчатый. Овощи хрустящие. Кимчи в меру острое. Где ты научилась? Юна моргнула. Она не ожидала такого вопроса. Думала, Йеджи спросит что-то о Рюджин, о семье, о чём-то сложном и болезненном. А она спросила про рис. — Мама научила, — ответила Юна тихо. — До того, как... ушла. Она говорила, что альфа должна уметь готовить. Не для кого-то — для себя. Чтобы не зависеть от прислуги. Чтобы уметь позаботиться о себе. Йеджи кивнула. Она не стала говорить «мне жаль» или «сочувствую» — она знала, как пусты эти слова. Вместо этого она сказала: — Моя мама тоже когда-то готовила. Давно. Я почти не помню. Только запах — что-то сладкое, с корицей. Может, пирог. Может, просто чай. Не знаю. Юна смотрела на неё. Впервые Йеджи говорила о своей матери. Не о том, какая она «тихая и забитая», а о чём-то тёплом. О запахе. О воспоминании. — Может, когда-нибудь я приготовлю тебе что-то сладкое, — сказала Юна. — С корицей. Если ты захочешь. Йеджи подняла глаза. В них не было льда. Только усталость. И что-то ещё — крошечная искра, которую Юна уже научилась замечать. — Может быть, — сказала Йеджи. — Когда-нибудь. Юна кивнула и вышла. В коридоре она прислонилась к стене и выдохнула. Сердце колотилось. Она не знала, что это было — прощение? Принятие? Просто вежливость? Но впервые за долгие месяцы она чувствовала, что делает что-то правильно. --- В тот вечер Юна написала Рюджин. Она делала это редко. Почти никогда. После того ужина, когда всё рухнуло, Рюджин не отвечала на её сообщения, не брала трубку. Юна перестала пытаться — не потому что сдалась, а потому что поняла: сестре нужно время. Много времени. Но сегодня она не могла молчать. «Рю. Я знаю, ты не читаешь мои сообщения. Но я всё равно напишу. Сегодня Йеджи спросила, где я научилась готовить. Я рассказала про маму. Она сказала, что её мама тоже когда-то готовила что-то с корицей. Я пообещала приготовить ей такое когда-нибудь. Она сказала «может быть». Это мало, но это первый раз, когда она говорила со мной не как с врагом. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знала: я пытаюсь. Не для себя. Для тебя. Для неё. Для нас. Скучаю. Возвращайся скорее». Она отправила и отложила телефон. Не ждала ответа. Просто легла в кровать и уставилась в потолок. Через час телефон завибрировал. Юна схватила его. На экране высветилось сообщение от Рюджин. Всего три слова. «Я читаю. Продолжай». Юна прижала телефон к груди и заплакала. Впервые за долгое время — не от боли, а от облегчения. --- Глава 36. Калифорнийский вечер Рюджин сидела на балконе, сжимая в руке телефон, и смотрела на закат. Пальмы шелестели, солнце окрашивало небо в розовый и оранжевый, где-то вдалеке шумел океан. Красиво. Она почти привыкла к этой красоте. Сообщение от Юны всё ещё горело перед глазами. «Я пытаюсь. Не для себя. Для тебя. Для неё. Для нас». Она перечитала его трижды, прежде чем ответить. Не потому что не знала, что сказать — потому что боялась. Боялась открыться, боялась простить, боялась снова быть преданной. Но Юна писала про маму. Про Йеджи. Про обещание приготовить что-то с корицей. И Рюджин поняла: сестра действительно пытается. Не на словах — на деле. Она набрала: «Я читаю. Продолжай». И отправила. Теперь она сидела и смотрела на закат, чувствуя, как внутри что-то slowly but surely меняется. Не кардинально. Не навсегда. Но меняется. Дверь балкона скрипнула. Минджон вышла с двумя кружками — американо для Рюджин, латте с карамелью для себя. — Держи, гроб, — сказала она, протягивая кружку. — Ты опять сидишь и смотришь в никуда. Я решила, что тебе нужен кофе. И компания. Рюджин взяла кружку, сделала глоток. Кофе был горячим, горьковатым — как она любила. — Юна написала, — сказала она, не глядя на Минджон. — О! И что? — Что она говорила с Йеджи. Что Йеджи спросила, где она научилась готовить. Что Юна рассказала про маму. Что Йеджи сказала, что её мама тоже готовила что-то с корицей. Что Юна пообещала приготовить ей такое. И Йеджи сказала «может быть». Минджон присвистнула. — Ого. Это... это много. Для Йеджи «может быть» — это практически «давай поженимся». Она не бросается словами. — Я знаю. — И что ты ответила? — «Я читаю. Продолжай». Минджон задумалась, отпивая латте. — Хороший ответ. Не слишком тёплый, но и не холодный. Ты даёшь ей надежду, но не прощаешь сразу. Мудро. — Я не мудрая. Я просто... боюсь. — Боишься чего? — Что она снова предаст. Что это всё — игра. Что она пытается заслужить моё прощение, чтобы потом, когда я вернусь, всё стало как раньше. А я не хочу как раньше. Я хочу... по-другому. Минджон поставила кружку на перила и повернулась к Рюджин. — Знаешь, что я думаю? Юна — не злодейка. Она просто глупая младшая сестра, которая хотела одобрения отца и не подумала о последствиях. Она ошиблась. Серьёзно ошиблась. Но она пытается исправить. Не потому что хочет что-то получить — потому что поняла, что натворила. И ей правда больно. Я видела её перед отъездом. Она была раздавлена. Не притворялась — по-настоящему. Рюджин молчала, глядя на закат. — Ты не обязана прощать её сейчас, — продолжила Минджон. — Или когда-либо. Это твоё право. Но... может быть, дать ей шанс? Не для неё — для себя. Чтобы не тащить этот груз обиды через всю жизнь. Он тяжёлый, Рю. Я знаю. Я тащила обиду на отца, который отправил меня сюда. И чуть не утонула. А потом отпустила. Не простила — отпустила. И стало легче. Рюджин повернулась к ней. Минджон стояла, облокотившись на перила, и смотрела на неё серьёзно, без обычной дурашливости. — Ты стала мудрой, — сказала Рюджин. — Я всегда была мудрой. Просто скрывала это за сожжёнными макаронами. Это моя стратегия. Рюджин фыркнула. Минджон улыбнулась. — Ладно, гроб. Допивай кофе и пошли в дом. Я хочу есть. И да, я купила новые хлопья. С шоколадом. Буду хрустеть и радоваться жизни. Присоединяйся. — Я не люблю хлопья. — Ты говорила, что они вкусные. Я записала. В воображаемый блокнот. Не отвертишься. Рюджин вздохнула, но встала и пошла за ней. В конце концов, хлопья были не так уж плохи. Особенно если есть их в компании Минджон, которая хрустит, как белка, и комментирует каждый кусочек. Они сидели на кухне, ели хлопья (Рюджин — без молока, Минджон — с молоком, потому что «это по-американски»), и молчали. За окном темнело. Пальмы растворялись в сумерках. Где-то там, за океаном, Юна, возможно, лежала в кровати и смотрела на сообщение от Рюджин. А Йеджи, возможно, стояла у окна и думала о том, что когда-нибудь попробует что-то сладкое с корицей. Мир был огромным, сложным, полным боли и надежды. Но в нём были хлопья, кофе, закаты и Минджон, которая верила в лучшее. И этого было достаточно. Пока достаточно.