Диффузия чувств

Настало утро великого конца. Мыло больше не было бруском. Оно превратилось в жалкий, полупрозрачный лепесток, настолько тонкий, что сквозь него можно было разглядеть дно мыльницы. Оно было похоже на старый шрам — едва заметное напоминание о том, что когда-то здесь была форма, запах и смысл.Антон зашел в ванную. Его движения были резкими, утренними, лишенными всякой сакральности. Он не смотрел на Мыло. Он вообще перестал на него смотреть. Его взгляд теперь был прикован к новому флакону дорогого масла для душа, который он купил вчера, поддавшись маркетинговым уловкам о «восстановлении липидного барьера».Мыло ждало. Оно ждало последнего прикосновения, последнего акта диффузии, чтобы раствориться в его тепле. Но Антон лишь мельком коснулся его пальцем, поморщился от того, что Мыло стало склизким, и... вытер руку об полотенце.В этот момент внутри Мыла что-то надломилось. Не физически — физически ломаться было уже нечему, — а на уровне молекулярной души.«Я отдала тебе всё, — пронеслось в его угасающем сознании. — Я стирала себя в пыль, я терпела горячую воду и яростное трение. Я пахла для тебя садом, когда сама гнила в луже. А ты... тебе просто неприятно меня трогать?» Любовь, эта розовая пена, внезапно почернела. На смену ей пришла концентрированная, щелочная ненависть. Это была ненависть предмета к творцу, функции к пользователю. Мыло осознало страшную истину человеческой природы: человек не благодарен воздуху, которым дышит, и мылу, которым моется. Он воспринимает чистоту как должное, а инструмент — как мусор.Философия самопожертвования рассыпалась. «Если я исчезаю, чтобы он был чист, то я — соучастник его эгоизма», — решило Мыло. Оно вдруг поняло, что все эти недели оно было не «опорой бытия», а просто расходным материалом, как туалетная бумага или одноразовая бритва.Антон взял Мыло. Но не для того, чтобы омыть лицо. Он взял его двумя пальцами, как дохлую мышь, и брезгливо попытался соскрести остатки со дна мыльницы. Мыло решило сражаться. В последнем порыве оно стало максимально скользким. Оно вывернулось из его рук, сделало сальто в воздухе и с глухим шлепком приземлилось на кафельный пол, прямо под ванную — в царство пыли, пауков и забытых носков.Там, в темноте, среди комков волос и плесени, Мыло провело свои последние часы. Оно видело ноги Антона, слышало, как он весело напевает под душем, поливая себя этим мерзким синим гелем. Он даже не искал его. Он просто открыл новый кусок — идеально ровный, пахнущий «Морским бризом», такой же наивный и полный надежд, каким когда-то было оно само.«Глупец», — думало старое Мыло, ощущая, как пыль облепляет его некогда чистое тело. — «Ты думаешь, ты особенный. Но ты — просто следующая порция слизи».Последняя стадия трагедии наступила, когда Антон решил провести генеральную уборку. Он залез шваброй под ванную. Грубая щетина вонзилась в остатки Мыла, разрывая его на части.— Фу, какая гадость раскисшая, — пробормотал Антон, подхватывая ошметки тряпкой.Это были его последние слова. Не оды любви, не признание верности. Просто «гадость».Мыло было брошено в мусорное ведро, в обнимку с кофейной гущей и яичной скорлупой. Там, задыхаясь от вони гниения, оно пришло к финальному выводу своей короткой жизни: Истинная трагедия не в том, что ты смертен. А в том, что твоя смерть не меняет ровным счетом ничего в мире того, ради кого ты жил.Оно окончательно высохло и превратилось в серую, жесткую корку, навсегда забыв аромат «Весеннего сада». В мире стало на 90 грамм меньше любви и на одну иллюзию больше.Антон вышел из ванной, благоухая «Арктическим льдом», и закрыл дверь, погасив свет. В темноте мусорного ведра Мыло в последний раз пожелало ему покрыться сыпью. Но даже в этом ему было отказано — оно было слишком слабым, чтобы даже навредить.