Диффузия чувств

Прошло две недели. Для человека — мгновение, для мыла — целая эпоха, ознаменованная потерей веса и былой упругости.Мыло смотрело на себя в отражение никелированного крана и не узнавало ту гордую Лилию, что сошла с конвейера. Теперь она напоминала обмызанную гальку, выброшенную на берег быта. Её углы, когда-то четкие и архитектурные, стали округлыми, податливыми, какими-то... бесхарактерными. Это и был он — кризис среднего возраста.«Кто я теперь?» — задавалась она вопросом в длинные ночи, лежа в луже собственной раскисшей плоти на дне мыльницы. — «Инструмент очищения или просто скользкий комок воспоминаний о цветочном аромате?»В этой фазе её философия сменилась с восторженного альтруизма на горький стоицизм. Она поняла, что Антон не просто пользуется ею — он её расходует. В его прикосновениях больше не было трепета открытия, осталась только механическая привычка. Он мог вертеть её в руках, думая о курсе биткоина или о том, почему у него скрипит левое колено, совершенно не замечая, что в этот момент Мыло совершает акт самосожжения ради его гигиены.Но настоящим ударом стал Он. Гель для душа «Арктический лед».Его притащил Антон в четверг. Высокий, подтянутый, облаченный в стильный синий пластик с агрессивными надписями «24 часа свежести» и «Extreme Power». Гель занял почетное место на верхней полке, взирая на Мыло свысока.— Ты архаизм, детка, — казалось, шептал Гель, когда Антон встряхивал его флакон. — Ты растворяешься в нем без остатка, оставляя налет на раковине. А я — современная концепция. Я дозирую чувства. Я всегда остаюсь в форме.Мыло ненавидела Геля. Она видела в нём воплощение эпохи потребления: яркая обертка, внутри — химия и пустота, и никакой готовности к полному самопожертвованию. Гель не таял. Он отдавал лишь каплю своей синей души, оставаясь защищенным за толстыми стенками полиэтилена.В один из вечеров Антон, забывшись, схватил Мыло, чтобы оттереть чернильное пятно на ладони. Он тер её долго, яростно, почти больно. Мыло чувствовала, как слой за слоем её существо уходит в сток. В этом акте была почти библейская жестокость.«Сильнее, Антон, еще сильнее!» — думала она в каком-то мазохистском порыве. — «Пусть я закончусь прямо сейчас, на твоих руках, чем буду гнить в этой мыльнице, наблюдая, как ты выбираешь этот синий суррогат!»Она осознала страшную истину кризиса: самое больное — это не то, что ты кончаешься, а то, что тебя заменяют еще до того, как ты исчез.Мыло начало анализировать свою жизнь. Зачем были эти мечты о «Весеннем саде»? Зачем она так старалась пахнуть пионами, если в итоге всё, что видит Антон — это грязь, стекающая в дыру? Она поняла, что её любовь — это игра в одни ворота. Она была для него фоном, белым шумом комфорта. Человек замечает мыло только тогда, когда оно заканчивается или когда оно щиплет глаза. Быть незаметным — вот высшая похвала для предмета гигиены. И вот проклятие для любящей души. Однажды ночью, глядя на спящего за дверью ванной Антона (она чувствовала его присутствие по вибрации пола от храпа), Мыло сформулировала новую главу своей философии: «Близость — это истончение границ между собой и миром. И чем ближе ты к кому-то, тем меньше остается тебя самого».Она лежала и ждала утра. Она знала, что завтра Антон может купить новый кусок. И тогда ей придется столкнуться с самым унизительным финалом для любого мыла — стать «обмылком», жалкой притиркой к чьему-то молодому и полному сил телу.