охотник

Костер, разожженный в самом центре лагеря, собирает вокруг себя уставшую за день публику: не теряя бдительности даже на привале, Лаэ’зель счищает заусенцы с клинка вместе с запёкшейся вражьей кровью, Тав, наколов несколько найденных в лесу грибов на ветку, поджаривает их над костром, а Шкряб, насытившийся брошенным ему куском сырого мяса, мирно посапывает у ног хозяина. Чуть поодаль, дабы свет пламени не бил в глаза, располагается Шэдоухарт — опустившись на землю, она складывает руки в привычном для её молитвы жесте и глубоко вздыхает, расслабляясь. Тихо пострескивая, костер убаюкивает. Глаза Тава почти слипаются, но чуткий слух улавливает шорох листвы, прогоняя сон. Настораживаясь, Тав оборачивается в сторону звука, вскидывая кинжал. То же делает и Лаэ’зель. — Цк-ва, — цедит она через зубы разочарованно и, одновременно с тем, с облегчением. Всего лишь Астарион. Выйдя из тени деревьев, он с видом довольного кота следует к костру, присаживаясь рядом с Тавом, и машет рукой уходящей в палатку гитьянки. — Ты прямо светишься от счастья, — Тав нетерпеливо дёргает плечом. — Ох, мой дорогой, это была чудная охота, — он облизывается, — Поистине божественный ужин. Астарион наклоняется к спутнику, опаляя его слух горячим, чуть сбитым от перевозбуждения дыханием: — Настоящий медведь. Тав явно не ожидает такой крупной жертвы. — Медведь? Ты что, высосал из него всю кровь? Вампир с присущей ему драматичностью прижимает бледную ладонь к груди: — «Высосал»? Я был о тебе лучшего мнения, дорогой — всего лишь отобедал. К тому же, он даже не сопротивлялся. Я бы сказал, напротив, он улёгся передо мной, склонившись в смирении, и полностью подчинился мне, как безропотно падают ниц слуги перед своим повелителем, — он мечтательно улыбается, и Тав мысленно отмечает, как горделиво поднимается его подбородок. — Но знаешь, была одна, как бы это назвать… — он морщится, подбирая нужные слова, — Странность. Он был слишком спокоен для объятого ужасом зверя. Обычно в их глазах читается животный страх перед неминуемой гибелью, и они подчиняются ради малейшего шанса на спасение. Но сегодня было иначе. Астарион отводит взгляд в сторону, невольно фокусируясь на Хальсине, помогающем взобраться выпавшему из дупла бельчонку обратно на дерево. Ему кажется, что друид усмехается в ответ на его слова, хотя вряд ли слышит весь разговор. — Все хорошо? — Тав дотрагивается до его плеча кончиками пальцев. Астарион коротко мотает головой — да, скорее всего показалось, — но взгляда не отводит. И тогда происходит то, что перечеркивает всё хвастовство, возвращая вампира с небес обратно на землю, и ставит жирную точку в его размышлениях о трапезе. Рубаха Хальсина днём была целой и относительно чистой, а сейчас на ней виднеются разрывы в паре мест, и на левом боку через ткань проступает неравномерное жирное пятно, по-видимому, отпечатавшееся от тела или… повязки? Чёрт. — Все в порядке? Только не это. Тав вновь окликивает его, но вампир как ужаленный подрывается с места: — Прости, мне нужно уладить кое-какое дело, помощь не нужна, — тараторит он, отдаляясь от костра. Тав лишь пожимает плечами. Глотнув воды из фляги, он залезает в спальник и вытягивает руку, нащупывая жёсткую собачью шерсть. Вильнув во сне хвостом, Шкряб прижимается ближе. Хальсин почти доходит до своей палатки, когда его настигает Астарион. Сердце болезненно ёкает в груди, и вампир боится обойти друида слева, но тот, к ужасу или к счастью — Астарион сам не понимает своих эмоций, — разворачивается. — Это был ты, — только и может выдавить из себя вампир. Хальсин кивает. — Но для чего? — Ты был слаб и голоден, — ни секунды не раздумывая, отвечает друид. Астарион жмурится, чтобы не видеть всплывающие образы событий, произошедших пару часов назад. Он крадётся, ступает с отточенной столетиями кошачьей грацией, заходит, как ему кажется, очень далеко в лес. Медведь. Одинокий медведь, лакомящийся с куста спелыми ягодами, и не обращает внимания. Хорошая добыча, особенно, если загипнотизировать. Будто читая мысли, медведь неторопливо разворачивается и ложится на бок, открывая мохнатый живот с мелкими рыжеватыми отметинами в густой шерсти. Он рычит, но не злобно, а, скорее, приглашает, приняв правила игры. Астарион ведётся — зверь пахнет жизнью, зверь пахнет кровью, а Астарион очень и очень голоден. Резко, в прыжке, Астарион обнажает клыки и вгрызается в толстую медвежью кожу, прокусывая вены. Пелена голодного безумия застилает глаза. Горячая, пахнущая терпкостью и металлом кровь течет по острому подбородку, когда вампир не успевает глотать. Её слишком много, но оторваться невозможно. Зверь тихо стонет, едва ли выдерживая напор экзекуции, и Астарион утробно рычит в ответ — он не закончил, и уйдет, когда наестся вдоволь. Кровь начинает сочиться медленнее, и глаза медведя стекленеют, а тело заметно ослабевает. Вздрогнув — то ли от страха смерти большого зверя, то ли от внезапно пришедшего насыщения, Астарион отстраняется и наспех вытирает ладонями лицо и шею — тело липкое от крови, не мешало бы умыться поблизости, а потом проследовать в лагерь. Бросив удовлетворенный, слегка надменный взгляд на животное — медведь лежит в позе эмбриона, прикрыв отяжелевшие веки — вампир скрывается во тьме. Кошмарные образы реальности сильнее тех фантазий, что пытается представить себе Астарион. Он открывает глаза: это не сон, и Хальсин стоит прямо перед ним — заметно уставший, в рваной рубахе с пятнами. — Почему ты ничего не сделал, почему не остановил меня? — Астарион толкает его в грудь, но друид остаётся неподвижным. И, кажется, в его глазах пляшет усмешка. — Потому что ты остановился сам, — Хальсин перехватывает его бледные ладони, — Ты знаешь меру. — Враньё. — Как скажешь, но я перед тобой и всё ещё жив, — шёпот Хальсина вперемешку с прохладным ночным дуновением ветра щекочет кожу вампира. Астарион млеет лишь от этих слов. Они стоят так, почти в полной темноте — лишь бледные огоньки свечей указывают на расположение индивидуальных палаток. — Уже поздно, — произносит друид, — Я хотел бы отдохнуть перед дорогой, — в интонации мелькают сомнения. Он хочет отдохнуть, но вряд ли желает провести ночь в одиночку — приятнее было бы в компании, пусть даже помолчать. Словно уловив настроение, Астарион находит повод: — Я хочу взглянуть на раны. Можно? Шатер палатки Хальсина выше, чем у других — по причине роста. Внутри подвешены связки сушеных трав и коренья, а возле спального мешка лежали небольшой свёрток и пара фляжек — наверняка, целительные мази и материалы для перевязки. Пальцы вампира легко скользят по грубой ткани рубахи, приподнимая её — воспаленную кожу скрывают слои бинтов. По телу Астариона бегут мурашки, и тревожность глубоко внутри слипается тяжёлым комом — неужели он может так навредить? Хальсин не двигается и даже почти не дышит, позволяя делать со своим телом всё, что угодно. Астарион поддевает кончик бинта ногтем и осторожно, придерживая внутреннюю ткань, пропитанную неизвестной ему жировой мазью, снимает повязку. Хальсин делает глубокий вдох, но шипит, когда прилипшая ткань срывается с поврежденной кожи — две глубокие рваные раны от острых, нетерпеливых и жаждущих крови клыков. Воспаления не было — хоть рана и была свежей, благодаря заговорам и зельям она больше походила на трех-четырехдневную. — Мне жаль, — сдавленно произносит Астарион, опускаясь перед ним на колени и склоняя голову на мясистое бедро. Хальсин запускает ладонь в его волосы. — Я ведь мог тебя убить… — Перестань, — обрывает его Хальсин, — Ты был голоден, а я мог уйти или напасть в ответ. По-моему, всё честно. Астарион не отвечает, лишь сильнее прижимается щекой к бедру Хальсина. — Ты дрожишь, — ладонь Хальсина скользит от шеи к плечу. — Я замёрз, — отвечает вампир. — Я согрею. Хальсин присаживается следом, оказываясь с Астарионом на одном уровне, и одним движением стягивает с себя рубаху. Больной бок ноет, напоминая о себе, но Хальсин игнорирует боль. Раскинув руки, он приглашает вампира в объятия — Астарион льнёт к нему, огромному, прижимается, чувствует себя чрезвычайно маленьким и хрупким. Хальсин пахнет горькими травами, сырым утренним лесом и природной, животной терпкостью. — Ты можешь остаться, — шепчет Хальсин в полумраке, и Астарион кивает ему в ключицу — растрёпанные волосы щекочут широкую грудь. Клыки впиваются в кожу — на этот раз, без голода, без угрозы, лишь для развлечения. Лёгкие розоватые следы покрывают торс Хальсина — ниже ключиц, возле соска, под грудью, рёбра. Астарион выпутывается из объятий и спускается к животу, останавливаясь. Немного медлит, прикусывает плоть через ткань штанов, наблюдая за реакцией. Хальсин шумно вдыхает, спешно справляясь с завязками: — Бери, я разрешаю. Астарион приспускает брюки, и тяжёлый, налитый кровью член мажет ему по щеке. Перед тем, как коснуться кончиком языка головки, Астарион ищет взгляд Хальсина — ожидающий, нетерпеливый, просящий. Обводит языком уздечку, вбирает в рот лишь головку, тянуще посасывая, и плавно, мучительно медленно, старается взять до конца. Горло распирает, а в глазах стоят слёзы — мать-природа была слишком щедра к своему дитя — но Астарион продолжает. Лицо щекочут курчавые темно-русые волосы, местами слипшиеся от попавшей на них слюны. Хальсин роется в свертке, затем — в рядом лежащем мешочке и, найдя нужный флакон, крепко сжимает его в ладони, согревая. Он откидывается на шкуры во главе лежака, смотрит на вампира из-под полуприкрытых век и не думает сдерживать стонов. Плевать, что подумают другие. — Иди сюда, — хрипит Хальсин, и Астарион послушно подползает к нему. Член, стянутый штанами и нижним бельем, ноет, прося ласки — Хальсин помогает раздеться и усаживает вампира себе на бедра. Откупорив флакон с составом зубами, отплевывает пробку куда-то в темноту, щедро смазывает пальцы и осторожно оглаживает колечко мышц самыми кончиками. Астарион с шипением кусает Хальсина за шею, когда один палец проталкивается внутрь. — Больно? — друид обеспокоен, — Я могу прекратить. — Продолжай, — Астарион зализывает проступившие на коже капельки крови — задел слишком сильно, — Для меня это немного в новинку. Кажется, это первая за двести лет близость без принуждения. Вторая ладонь Хальсина ложится на член Астариона, мягко лаская и отвлекая от боли. Он начинает ерзать, когда в нем оказываются два пальца, и Хальсин постепенно добавляет третий. — Кажется, я готов, — едва ли слышно произносит Астарион, и тогда Хальсин вновь тянется за флаконом. Несколько мгновений непривычной пустоты кажутся вечностью. — Тогда веди, — передает ему флакон, — Делай, как тебе будет удобнее. Астарион выливает остатки состава на член Хальсина, размазывая по всей длине, и, направляя, осторожно садится сверху. Влажная от смазки головка проталкивается внутрь, и Астарион не может сдержаться — он вскрикивает от прилива распирающей тело боли, впиваясь пальцами в плечи Хальсина. Он выжидает несколько мгновений, привыкая к горячей пульсации изнутри и стараясь расслабиться. — Не забывай дышать. Голос Хальсина охрипший, будоражащий — у Астариона мурашки по спине бегут. Слегка приподняв бедра, он меняет угол проникновения на, как ему кажется, более удобный, и медленно, дюйм за дюймом, скользит ниже. Хальсин мягко придерживает его за бедра, помогая не сорваться — крепкие пальцы, покрытые многочисленными шрамами от ожогов и колючек, сжимают бледную, точно фарфоровую кожу. — Вот так, — шепчет Хальсин, когда Астарион насаживается почти до самого конца, соприкасаясь своими бедрами с его, — умница. Астарион кусает собственные губы до крови, мычит что-то неразборчивое себе под нос. — Не сдерживайся, — Хальсин стонет от того, насколько вампир узок и тесен изнутри, и сам еле держится на грани, — Я хочу слышать тебя. Астарион всхлипывает — он молчал две сотни лет, не получая удовольствия, и сейчас не знает, как правильно реагировать. Тело всегда отзывалось на простую механику, но в голове была гнетущая пустота. Сейчас его переполняют эмоции, и он искренне боится сделать что-то не так и испортить момент. Но ломает внутренний барьер и будто расправляет крылья: из его груди вырывается полноценный стон — рваный, сбитый из-за активного толчка. Хальсину срывает крышу — он перехватывает инициативу на себя, выскальзывая из Астариона и переворачивая его на живот. С животным рыком, он нависает сверху и, подмяв его под себя, толкается до конца. Стон вампира граничит с криком, когда Хальсин ускоряется. — Быстрее, — воет Астарион в подушку. Его член, трущийся о спальник и скомканное на нем одеяло, на пределе. Мира вокруг не существует, есть только рык Хальсина и влажные шлепки двух разгоряченных тел. Астарион протяжно стонет, кончая на спальник, и от активных толчков белесые капли размазываются по ткани и его паху. Хальсин сжимает его ягодицы до побеления собственных костяшек. Он напрягается, делает ещё несколько резких толчков и замирает, обильно изливаясь внутрь с хриплым стоном. Он помогает Астариону улечься набок и сам ложится рядом, обнимая со спины. Они лежат так несколько минут — мокрые от пота и охрипшие от многочисленных стонов. Хальсин тяжело дышит — Астарион не только слышит, но и ощущает ходящую ходуном грудь друида испещренной шрамами спиной. Огромная ладонь ложится Астариону на живот, избавляя от остаточной тянущей боли — даже в ситуации полного умиротворения Хальсин едва ли может отказаться от лечебных заговоров. Вдруг, Астарион разворачивается к Хальсину лицом: — Почему ты не остановил меня? Оба знают, что никогда не станут прежними. — Потому что ты знаешь меру, Астарион. Хальсин касается губами губ Астариона и целует с нежностью и трепетом. Вампир подаётся вперёд, углубляя поцелуй и используя самый кончик языка, чтобы раззадорить друида. Их поцелуй долгий и тягучий, но Хальсин все же отстраняется на мгновение: — Останься, если хочешь, — он готовит одеяло ко сну и чуть отодвигается, оставляя рядом с собой больше места и приглашая в объятия. — Я уже здесь, дорогой, если ты не заметил.