Тихая песня
17 апреля 2026 г., 01:26
Они нашли его на восьмые сутки. Донни отследил сигнал глушилок, Лео провёл отряд через вентиляцию, а Рэйф проломил дверь камеры с одного удара.
— Майки! Мы здесь, малыш! — Рэйф первым ворвался внутрь, готовый к бою.
Но боя не было.
В углу камеры, на холодном бетоне, сидел Микеланджело. Он обнимал колени, сжимая их так сильно, что костяшки пальцев побелели. Панцирь был покрыт паутиной трещин, левая рука висела плетью, а по всей зелёной коже алели тонкие, уже подсохшие линии порезов.
Но страшнее всего было другое.
Он не плакал. Не кричал. Не бросился к ним с криком «Бросяны!».
Он тихо, едва слышно, напевал.
Это был не мотив. Просто три ноты, повторяющиеся снова и снова, как заевшая пластинка. Колыбельная, которую когда-то, очень давно, пел Сплинтер. Майки ушёл в неё, как в подводную пещеру, где нет боли.
— Майк? — голос Лео дрогнул. Он опустился на колени рядом с братом. — Микеланджело, это я. Мы пришли.
Никакой реакции. Только тихое: «Ля-ля-ля...» — и пустой, остекленевший взгляд в стену.
Рафаэль зарычал — не от злости, а от беспомощности. Он схватил Майки за плечо, легонько, как стеклянного, и прошептал:
— Эй, братишка. Домой пора. Пиццу закажем. Помнишь? С ананасами, как ты любишь.
Майки моргнул. Один раз. Два. А потом его губы дрогнули, и он чуть слышно спросил, словно говорил сам с собой:
— А вы... вы настоящие? Или это Коготь снова... пришёл...
И тогда Леонардо сделал то, что не делал никогда при братьях. Он обнял Микеланджело и заплакал, уткнувшись в треснувший панцирь.
— Настоящие, Майки. Мы настоящие. И нам так жаль... так жаль, что мы не услышали тебя раньше.
Микеланджело медленно, словно робот, у которого кончается заряд, положил голову на плечо Лео. И продолжил напевать.
Эту песню они будут собирать по нотам ещё очень долго.
Кусочек за кусочком.
