Змеиный яд

Поместье Малфоев гудело, как потревоженный улей — пожиратели съезжались, приносили дары, клялись в вечной верности, но за спиной Лорда шептались. Нагайна слышала их. Она была в облике змеи — незаметной — и грелась на камне у камина в малой гостиной. Люди часто забывали, что змеи слышат. Что змеи помнят. — Он уже не тот, — прошептал один. — Кожа как пергамент, глаза ввалились. Говорят, крестражи его сожрали. — А эта, — кивнул второй в сторону пустующего кресла Нагайны, — змея его. Говорят, она ждала всё это время. Тринадцать лет. Ненормальная. — Или умная. Кто теперь будет ближе к Лорду? Только она. Беллатриса в бешенстве. Они засмеялись — тихо, нервно. Змея на камне не шелохнулась. Но её глаза — чёрные, с вертикальным зрачком — следили за каждым движением. В комнату вошёл Том. Он двигался бесшумно, как и всегда, но сейчас в его походке было что-то новое — угловатость, напряжение. Тело ещё не слушалось идеально, но взгляд... взгляд остался прежним. — Дпужище, — сказал он, не повышая голоса. — Ты что-то хотел сказать? Мне или моей змее? Тот побледнел. Второй пожиратель попятился к стене. — Мой Лорд, я... — Ты думал, я не слышу? — Том подошёл к камину, остановился напротив них. Огонь освещал его лицо — почти скелет, обтянутый кожей, но глаза горели алым. — Думал, раз я вернулся из мёртвых, то стал глухим? — Мой Лорд, простите... — Убирайтесь, — Том махнул рукой. — Оба. Ты — ты будешь отвечать за чистоту в подвалах. Лично. До конца года. А ты... — он посмотрел на второго, — ты расскажешь мне всё, что слышал от других. Имена. Даты. Слова. Завтра утром. И если пропустишь хоть одного — пожалеешь. Они вылетели из комнаты, как пробки из шампанского. Змея на камне медленно подняла голову. Посмотрела на Тома. Он посмотрел на неё — и в его взгляде, таком страшном для всех остальных, не было ничего, кроме усталости. — Ты слышала? — спросил он. Змея моргнула. А потом трансформировалась — чешуя втекла в кожу, тело вытянулось, и на камне, подобрав ноги, сидела Нагайна. Босая, в его старой рубашке, с волосами, рассыпавшимися по плечам. И до ужаса красивая. — Слышала, — сказала она. — Они боятся. Боятся тебя. Боятся меня. Боятся того, что ты вернулся не таким, как раньше. — А ты? — Том опустился в кресло напротив. — Ты боишься? Нагайна посмотрела на него. На его лицо — почти нечеловеческое, с щелевидными ноздрями и алыми глазами. На его руки — длинные пальцы, которые когда-то гладили её по волосам, а теперь могли убить одним движением. — Нет, — сказала она. — Я вижу тебя. Не Лорда. Не монстра. Тома. Того, кто сидел на развалинах и читал дневник. Того, кто подарил мне кинжал. Того, кто не спал три ночи у моей постели, когда я умирала. — Она помолчала. — Ты можешь стать кем угодно, Том. Для меня ты всегда будешь просто... Томом. Он молчал. Долго. Потом протянул руку, и она вложила в неё свою. Холодные пальцы сомкнулись вокруг её тёплой ладони. — Ты единственная, кто не боится, — сказал он. — Единственная, кто остался. — Я не осталась, — поправила Нагайна. — Я ждала. Это разные вещи. — Какая разница? — Остаться — можно случайно. Ждать — это выбор. Том сжал её руку крепче. — Тогда спасибо за выбор, — сказал он.

***

Он проверял всё. Каждое письмо, которое приходило в поместье. Каждого посетителя. Каждое движение пожирателей. Он установил прослушивающие чары в каждой комнате, кроме своей спальни. Он приставил к Нагайне личного домовика, который должен был докладывать, если она уйдёт дальше сада. — Ты с ума сошёл? — спросила она, когда обнаружила, что её окно зачаровано. — Я осторожен, — поправил Том, не поднимая головы от бумаг. — Ты не осторожен. Ты параноик. — Тринадцать лет мёртвым — хорошее лекарство от доверия. Нагайна подошла к его столу, села на край. Взяла перо из его рук. — Посмотри на меня, — сказала она. Том поднял глаза. В них всё ещё горел алый отблеск, но под ним — усталость. Такая глубокая, что Нагайне на секунду стало больно. — Я не уйду, — сказала она. — Я уже говорила. Я ждала тринадцать лет. Ты думаешь, я уйду сейчас, когда ты наконец вернулся? — Я не думаю, — ответил Том. — Я знаю. Но моя голова... моя голова не верит. Она помнит, как меня предавали. Как отрекались. Как целовали мантию, а за спиной плевались. — Я никогда не плевалась. — Ты — другое, — он взял её за запястье. Крепко. Почти больно. — Ты — моя кровь. Моя душа. Мой крестраж. Я имею право контролировать тебя. — Нет, — Нагайна не отстранилась. — Ты имеешь право просить. Имеешь право злиться. Имеешь право скучать. Но контролировать... — она покачала головой, — контролировать ты меня не будешь. Не после того, что мы прошли. Том смотрел на неё. Его пальцы на её запястье дрожали — от гнева или от чего-то другого, она не могла разобрать. — А если я прикажу? — спросил он. — Прикажешь — уйду, — спокойно ответила Нагини. — Не навсегда. На час. На день. Чтобы ты понял: я здесь не потому, что ты приказал. Я здесь потому, что выбрала. Он отпустил её руку. Откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. — Ты невыносима, — сказал он. — Я знаю, — Нагайна слезла со стола, обошла кресло и встала за его спиной. Положила руки ему на плечи, начала массировать — медленно, глубоко. — Ты слишком много думаешь. Слишком много контролируешь. Расслабься. — Я не умею расслабляться. — Учись, — она наклонилась, прошептала ему в ухо: — Я здесь. Я никуда не уйду. Ты можешь проверить все замки, все окна, все двери. Но лучше проверь вот что: когда ты проснёшься завтра утром, я буду рядом. Как и сегодня. Как и вчера. Как и все эти тринадцать лет. Том молчал. Потом его рука поднялась и накрыла её ладонь, лежащую на его плече. — Ты права, — сказал он. — Я параноик. — Это лечится, — усмехнулась Нагини. — Временем. И мной. Он повернул голову, посмотрел на неё снизу вверх. В его глазах не было алого свечения — только усталая благодарность. — Иди сюда, — сказал он. Она обошла кресло и села к нему на колени. Как в старые добрые времена.

***

За окном шумел дождь. В камине потрескивали угли. Том читал список предателей, который Нагайна составила за время его отсутствия — тринадцать лет она запоминала, записывала, ждала. Имена, даты, показания. Кто отрёкся, кто предал, кто убивал бывших братьев по оружию, чтобы спасти свою шкуру. — Многие, — сказал он. — Слишком многие. — Ты был мёртв, — напомнила Нагайна. — Они думали, что навсегда. — А ты не думала. — Я знала, — она пожала плечами. — Кровь знала. Том отложил список. Обнял её, прижал к себе. Она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. Рядом с ней он всегда был спокоен. Даже когда мир рушился. — Что бы я без тебя делал? — спросил он. — Умер бы окончательно, — ответила Нагайна. — Или сошёл с ума от одиночества. — Оба варианта плохие. — Поэтому я здесь, — она зевнула, уткнувшись ему в плечо. — Теперь спи. Завтра у тебя будет много дел. Казни, допросы, возвращение власти. — А у тебя? — А у меня — ты, — сказала Нагайна. — Как всегда. Том погладил её по волосам. Долго. Медленно. Его пальцы пахли сандалом и старым пергаментом — тем же запахом, что и тринадцать лет назад, в лесу Дин, когда она лежала на каменной плите и умирала, чтобы родиться заново. — Спасибо, — сказал он в темноту. — За что? — За то, что ждала, — его голос был тихим, почти чужим. — За то, что не забыла. За то, что убивала за меня. За то, что теперь не отпускаешь. — Я никогда не отпущу, — прошептала Нагайна. — Никогда. Она заснула первой. А он сидел, смотрел на неё и думал. Он думал о том, как она прыгнула между ним и шипом — не думая, не выбирая. Как пила его кровь, чтобы не умереть. Как убивала тринадцать авроров в одиночку — и вернулась с гордо поднятой головой. Как сидела у его постели, когда он был слаб, как ребёнок. Как не боялась его лица — обожжённого крестражами, почти нечеловеческого. Она видела в нём Тома. Всегда. Даже когда другие видели только монстра. Из всех его творений — крестражей, пожирателей, империи — самым ценным оказалась женщина, которую он когда-то нашёл в руинах. Которая могла убить его в первый же день — и не сделала этого. Которая могла уйти — и вернулась. Которая могла предать — и ждала тринадцать лет. Кукла колдуна? — подумал он. Нет. Она — его дом. Единственный, который у него был. Он поцеловал её в макушку — осторожно, чтобы не разбудить. Она что-то прошептала во сне — неразборчиво, но тепло. — Спи, — сказал Том. — Я рядом. И закрыл глаза.