Змеиный яд

Однажды Нагайна ушла одна. На три недели. В леса, где, по слухам, скрывались авроры, охотящиеся на остатки армии Тома. Она убила тринадцать человек. Тринадцать. Не из приказа. Не из ненависти. Из любви — или из верности, какая разница. Она выслеживала их, как змея — терпеливо, безжалостно. Первый пал от кинжала в спину. Второй захлебнулся чёрной пеной от «Venenum Obscurum». Третьего она удавила собственными кольцами, превратившись в змею. Четвёртый и пятый дрались с ней вдвоём — она убила обоих, хотя её ранили в плечо. Шестого она ждала три дня в засаде, не двигаясь, не дыша. Седьмого убила, когда тот справлял нужду — быстро, без боли. Восьмого, девятого, десятого — уже не глядя в лица. Одиннадцатый успел наложить проклятие перед смертью — и она лежала в грязи два часа, не в силах пошевелиться, пока яд не выветрился. Двенадцатый был самым молодым. Лет двадцать. Он молил о пощаде. Она дала ему умереть быстро — один удар кинжала в сердце. Это была милость, которой он не заслужил. Но Нагайна устала быть жестокой. Тринадцатый умер от ран на следующий день. Его убила не она. Природа. Когда она вернулась — в порванном платье, с синяками, с запахом леса и крови в волосах, — Том встретил её в кабинете. Она выложила на стол флакон с воспоминаниями. Он посмотрел. Долго. В тишине. — Ты убила тринадцать авроров, — сказал он. — В одиночку. За три недели. — Тринадцать, — кивнула Нагайна. — Ради тебя. Том подошёл, взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Я скучал, — сказал он. — Не смей так больше делать. — Ты сам сказал: «вернись живой». Я вернулась. — Живой — это минимум, — он притянул её к себе, усадил на колени. — Я хочу, чтобы ты была невредимой. Целой. Рядом. Она сидела у него на коленях весь вечер. И всю ночь. Он гладил её по волосам, рассказывал о планах, о крестражах, о предателях. А она слушала и чувствовала, как внутри неё затихает война. — Я горжусь тобой, — сказал Том перед тем, как заснуть. — Ты — моё лучшее творение.

***

Том пал в Годриковой Впадине. Нагайна чувствовала это — как обрыв связи, как ампутацию без наркоза. Но он не умер. Она знала. Кровь знала. Она ждала тринадцать лет. В руинах, в лесах, в тени. Пожиратели разбежались, отреклись, предали. Она не ушла. В один день она почувствовала: он близко. Она трансформировалась в змею и поползла через всю Англию — туда, где пахло сандалом, пергаментом и возрождением. Туда, где на кладбище Литтл-Хэнглтона Том Реддл возвращался к жизни. Она не стала дожидаться окончания ритуала. Когда Том — ещё не Лорд, ещё не полноценный, но уже живой — открыл глаза, первое, что он увидел, была чёрная змея у его ног. — Ты здесь, — сказал он. Голос был хриплым, чужим — тело ещё не привыкло к жизни. Змея подползла ближе, коснулась его руки холодным носом. А потом трансформировалась — и на земле, в грязи и крови ритуала, перед ним стояла она. Человек. Женщина. С мокрыми от слёз глазами. — Ты вернулся, — сказала Нагайна. — Ты вернулся, идиот. Она не бросилась ему на шею. Она стояла и смотрела, не в силах сделать шаг. Слишком долго. Слишком больно. Том поднялся — медленно, опираясь на руку Петтигрю, который тут же отшатнулся, когда Лорд оттолкнул его. — Ты ждала, — сказал Том. Не вопрос. Констатация. — Ждала, — она кивнула. — Каждую ночь. Каждый день. Тринадцать лет. Он шагнул к ней. Взял её лицо в ладони — холодные, ещё не до конца живые. Посмотрел в глаза. — Ты плачешь, — сказал он. — Я никогда не плачу, — солгала Нагайна. — Врёшь, — он провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу. — Но я рад тебя видеть. Очень рад. Она наконец шагнула вперёд. Обняла его — крепко, до хруста в костях. Уткнулась лицом в его плечо, вдохнула запах — почти забытый, но родной. — Не смей больше умирать, — прошептала она. — Я не переживу ещё раз. — Не переживёшь? — голос Тома дрогнул. — Нет, — она подняла голову, посмотрела на него. — Не переживу. Поэтому не умирай. Он не ответил. Только обнял её в ответ — и на секунду, на одно короткое мгновение, позволил себе быть не Лордом, а просто Томом. Тем, кто скучал. Тем, кто вернулся.