my sonata.

— Родной, ты точно все взял? Прямо все-все? Я купила тебе нотную тетрадь, чтобы было куда записывать темы, ее ты тоже взял? Джойс настойчиво крутилась вокруг сына, каждую секунду перепроверяя содержимое чемодана. — Я все взял, мам. — И рубашки? — Их в первую очередь. — А деньги? — Мам... Все друзья Уилла на лето разъезжались кто куда: море, санатории, другие города, даже страны. Уиллу же предстоял серьезный отбор в следующем учебном году. От этого зависело, сможет ли он поступить в музыкальную академию, а это было целью его жизни. Нельзя сказать, что Уилл горел желанием проторчать все лето, не отходя от рояля и ежедневно записывая наброски где придется: на полях, салфетках, страницах книг. Обычно он так и делал, когда в голову внезапно приходила новая мелодия, которую он потом структурировал в партитуру, но никому не показывал. Он как никто понимал, что будущее только в его руках, и Джойс, его любимая мама, во всем его поддерживала. — Ты же помнишь, что ты самый лучший мальчик, да? У тебя талант, не забывай. И пиши, обязательно пиши, сынок! Талант. Не то слово. Уилл был ценным экземпляром в своей музыкальной школе: он импровизировал на ходу, снимал на слух сложнейшие гармонии за пару минут, когда другие тратили на это целые дни. Что ни попроси — всё сыграет. Как говорила его преподавательница по сольфеджио: «Невероятный, абсолютный слух, Байерс! Ты поцелован Богом!» Поэтому, когда именно Уиллу из всей группы выпала честь поехать на этот интенсив, никто не удивился. Однокурсники лишь отчаянно вздыхали, осознавая, сколько им еще нужно оттачивать технику и зубрить матчасть, в то время как ему, как им казалось, всё давалось без усилий. Какой будет новый класс? Какие там будут ребята? Шла совмещенная программа: дети разных возрастов, играющие на разных инструментах, абсолютно незнакомые люди. Эта мысль пугала и очаровывала одновременно. В груди что-то замыкало и щемило от неизвестности, но сердце трепетало в предвкушении не меньше. — С Богом, родной, с Богом! — сказала Джойс, усаживая младшего сына в машину к Джонатану. — Обязательно найди телефон и позвони мне, как довезешь его, слышишь? Понял? — Понял, мам, понял. Джойс последний раз чмокнула Уилла в щеку, оставив на ней след помады, и тут же вытерла его платком, которым потом и махала им вслед, пока он смотрел на нее через стекло.

***

Дорога до музыкального лагеря-академии тянулась бесконечно долго, утопая в зелени лесов и пыли обочин. Когда машина Джонатана наконец затормозила у главных ворот, Уилл почувствовал, как пальцы непроизвольно сжались. Старинное здание из красного кирпича, увитое плющом, выглядело величественно и немного зловеще, напоминая огромный орган. Из открытых окон доносилась канонада звуков: где-то мучили гаммы, где-то надрывно пело сопрано, а где-то слышался глухой стук метронома. — Приехали, маэстро, — Джонатан ободряюще хлопнул его по плечу. — Не давай им спуску. Уилл лишь кивнул, вытаскивая чемодан. Внутри всё натянулось, как перетянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

***

Регистрация, получение ключей от комнаты и расписания прошли как в тумане. Его определили в класс к профессору, о котором в музыкальных кругах ходили легенды. Но больше всего Уилла волновало одно — репетитории. Место, где он сможет остаться один на один с черно-белыми клавишами. Бросив вещи в тесной, пахнущей старым деревом и канифолью комнате, Уилл пошел на звук. Ноги сами привели его к северному крылу, где располагались классы для струнников и пианистов. Вдруг из-за полуоткрытой двери в конце коридора вырвался звук. Это не была скучная проверка техники. Кто-то играл каприс Паганини — дерзко, агрессивно, с каким-то почти болезненным надрывом. Скрипка буквально кричала под смычком неизвестного музыканта. Уилл замер. Он сам был сторонником мягкого, вдумчивого исполнения, но эта ярость в звуке его заворожила. Он осторожно подошел ближе и заглянул в щель. У окна, залитого предзакатным солнцем, стоял высокий, худощавый парень. Черные кудри были растрепаны, лезли в глаза, но он, казалось, этого не замечал. Его движения были резкими, почти грубыми, а лицо исказила гримаса предельной концентрации. Парень взял высокую ноту — чистую, как лезвие бритвы, — и резко оборвал ее, недовольно рыкнув. — Черт, — бросил он в пустоту и, не оборачиваясь, почувствовал чужое присутствие. — Эй, ты. Долго собираешься там дышать мне в спину? Уилл вздрогнул. Скрипач обернулся, и его взгляд — колючий, высокомерный и какой-то слишком глубокий — ударил Уилла под дых. Это был Майк Уилер. Имя, которое он мельком видел в списках лучших студентов курса. — Я просто проходил мимо, — тихо ответил Уилл, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У тебя фа в третьей октаве немного завышено. Майк прищурился, медленно опуская скрипку. На его губах появилась кривая, не совсем добрая усмешка. — Еще один теоретик приехал. Ты у нас кто? Очередной гений клавиш? Уилл ничего не ответил, лишь крепче сжал лямку своей сумки. Первая встреча явно пошла не по нотам. Майк не спешил разрывать зрительный контакт. Он медленно, почти вызывающе поднес смычок к струнам и издал короткий, резкий звук, похожий на насмешку. Уилл почувствовал, как по спине пробежал холодок — не то от сквозняка в старом коридоре, не то от того, как уверенно этот парень занимал собой всё пространство репетитория. — Фа, значит, завышено? — Майк переспросил это так, будто само название ноты в устах незнакомца оскорбляло его инструмент. — А ты, я смотрю, из этих. С абсолютным слухом и кучей комплексов. Он сделал шаг вперед. Теперь Уилл мог рассмотреть его лучше: на тонкой шее Майка виднелось багровое пятно — профессиональный «ожог» от подбородника скрипки, верный признак того, что он проводил с инструментом по десять часов в сутки. От него пахло чем-то терпким, канифолью и дешевым мятным антисептиком. Уилл невольно отступил на полшага, упираясь лопаткой в холодный косяк двери. Его собственные ладони, привыкшие к гладкой слоновой кости клавиш, сейчас казались ему слишком тяжелыми и неуклюжими. — Я просто сказал то, что услышал, — голос Уилла звучал тише, чем хотелось бы, но в нем прорезалось упрямство. — Это не вопрос комплексов. Это вопрос чистоты интонации. Если ты собираешься играть Паганини на зачете, комиссия тебя за такое «фа» по головке не погладит. Майк замер. Его кадык дернулся. Было видно, что критика задела его сильнее, чем он готов был признать. Он обхватил гриф скрипки так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Комиссия... — выплюнул Майк, словно ругательство. — Еще один правильный мальчик. Маменькин сынок, который приехал сюда за грамотой в золотой рамке. Как тебя зовут, «интонация»? — Уилл. Уилл Байерс. Майк на мгновение задумался, прищурив темные глаза, будто прокручивал в голове списки рекомендованных студентов. — Байерс... — протянул он, и в его голосе проскользнула тень узнавания, которая тут же сменилась привычным сарказмом. — А, тот самый пианист, который «слышит цвета» или какую там чушь про тебя пишут в ведомостях? Ну, удачи, Уилл Байерс. Советую тебе сосредоточиться на своем демпфере и педалях, а не лезть в настройки чужих скрипок. Здесь каждый сам за себя. Он резко развернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Смычок снова взлетел вверх, но на этот раз Майк не заиграл. Он застыл в напряженной позе, ожидая, пока Уилл уйдет. Уилл стоял еще несколько секунд, глядя на его острую спину и взъерошенные кудри, подсвеченные уходящим солнцем. В этом парне было столько колючей энергии, что она, казалось, вибрировала в воздухе. Развернувшись, Уилл пошел по коридору, чувствуя, как внутри разгорается странное, доселе незнакомое раздражение, смешанное с непонятным любопытством. Он приехал сюда учиться, а не ввязываться в дуэли на словах. Но почему-то звук той фальшивой «фа» всё еще болезненно пульсировал у него в висках.

***

— Привет! Я Алиса! На фортепиано, а ты на чем? Уилл вздрогнул, вырванный из своих мыслей звонким, почти прозрачным голосом. Он уже дошел до конца коридора, где панорамные окна пропускали густой закатный свет, когда его нагнала невысокая девушка. У нее были рыжие волосы, завязанные в два смешных пучка, а на плече висел объемный шоппер, из которого торчал увесистый сборник этюдов Черни. — Привет, — Уилл выдавил слабую улыбку, всё еще ощущая в кончиках пальцев тот странный электрический разряд после встречи в репетитории. — Я тоже на фортепиано. Уилл. Алиса просияла. Она выглядела как полная противоположность академической строгости этого места: на ее запястьях бряцали фенечки, а на белой футболке виднелся едва заметный след от грифельного карандаша — верный признак того, что она только что что-то записывала в ноты. — О, коллега! — она весело подмигнула ему, и в ее карих глазах блеснули искорки. — Значит, будем вместе сражаться за свободные часы в классах со «Стейнвеями». Ты к кому попал? Только не говори, что к старой Гертруде, она заставляет играть гаммы до тех пор, пока подушечки пальцев не начнут гореть. Уилл почувствовал, как напряжение в плечах немного спадает. Энергия этой девушки была мягкой и обволакивающей, как мажорное трезвучие в середине сложной пьесы. — Нет, я у профессора Каминского. Глаза Алисы округлились, и она комично прижала ладони к щекам, отчего ее пучки забавно качнулись. — Ого! Ну ты даешь, Байерс. Каминский — это же легенда. Говорят, он слышит даже то, как ты думаешь нажать на педаль еще до того, как ты это сделал. Я слышала, он на первом же занятии заставляет транспонировать прелюдии Баха во все тональности прямо с листа. Она пошла рядом с ним, и ее шаг был легким, почти танцующим. Уилл невольно подстроился под этот ритм. В коридоре пахло полиролью для дерева и старой бумагой, и в этой компании академия уже не казалась такой пугающей. — А ты давно здесь? — спросил он, поправляя лямку сумки. — Приехала пару часов назад. Тут забавно, если не принимать всё слишком близко к сердцу, — Алиса задорно тряхнула головой. — Главное — найти класс с нормальной банкеткой, которая не скрипит на каждом forte, и вовремя приходить в столовую. Кстати, об этом... Ты голоден? Я слышала, сегодня на ужин дают что-то приличное, хотя в таких местах еда — это просто топливо для того, чтобы пальцы бегали быстрее. Она говорила без умолку, но это не раздражало. Наоборот, Уилл был благодарен ей за этот поток слов, который заглушал его внутренний монолог. Они вместе свернули к лестнице, ведущей на первый этаж, где располагалась общая столовая. Голос Алисы заполнил пустоту длинного пролета, и Уилл поймал себя на мысли, что это именно то, что ему сейчас нужно: простой человеческий трепет вместо звенящего напряжения. — Ты из какой школы? — она обернулась к нему, на ходу перепрыгивая через ступеньку. — Судя по тому, что ты у Каминского, ты либо из центральной, либо просто практикуешь по двенадцать часов в сутки и продал душу дьяволу за растяжку в две октавы. Уилл усмехнулся. Его пальцы невольно дернулись — он вспомнил свои бесконечные вечера в пустом классе, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом, а он всё еще мучил одну и ту же фразу в сонате Моцарта, добиваясь идеального legato. — Я из небольшого пригорода, — признался он. — И, честно говоря, иногда кажется, что продал душу именно за тишину. Но мама всегда говорила, что если я перестану играть, то забуду, как дышать. Алиса понимающе кивнула и распахнула перед ними тяжелые двустворчатые двери столовой. Внутри стоял гул. Это был особый шум, который можно встретить только в музыкальных лагерях: здесь не просто болтали, здесь перестукивали ритмы вилками по столу, напевали под нос сложные переходы и спорили о том, какой аппликатурой лучше брать тот или иной пассаж. Воздух был пропитан запахом свежего хлеба, какао и парфюма, смешанного с запахом спирта для протирки струн. — Видишь тот столик в углу? — Алиса указала подбородком на свободное место у окна. — Там лучший свет. Пианисты любят свет, правда? Нам ведь нужно видеть каждую пылинку на клавишах, чтобы она не мешала нашей «идеальной технике». Уилл прошел за ней в очередь, взяв поднос. Он чувствовал себя немного чужим в этом водовороте людей. Здесь были все: виолончелисты с их огромными кофрами, которые они ставили рядом с собой, словно верных псов; флейтисты с тонкими пальцами и сосредоточенными лицами; и, конечно, скрипачи. Уилл невольно начал высматривать среди толпы растрепанные черные кудри. Он сам не понимал, зачем это делает — то ли из опасения снова наткнуться на грубость, то ли из странного желания доказать, что его не так-то просто задеть. — Эй, Уилл, ты завис, — Алиса легонько подтолкнула его в бок. — Бери запеканку, пока она не превратилась в артефакт эпохи классицизма. Он опомнился и положил себе на тарелку что-то, отдаленно напоминающее ужин. Они направились к столику в углу. Уилл сел лицом к залу, и как только поднял взгляд, его сердце совершило короткое, рваное staccato. Через три столика от них, в компании пары ребят с альтами, сидел Майк. Он не ел. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и методично накручивал на палец прядь волос, слушая, что ему говорит долговязый парень напротив. На нем была та же помятая футболка, а взгляд был устремлен куда-то сквозь людей, холодный и отстраненный. В какой-то момент Майк, словно почувствовав на себе чужое внимание, медленно повернул голову. Их глаза встретились снова — через весь шумный зал, через звон тарелок и смех. Майк не отвел взгляда. Он лишь едва заметно приподнял бровь, и на его лице на секунду промелькнуло выражение глубочайшей скуки, смешанной с узнаванием. — О нет, — прошептала Алиса, проследив за взглядом Уилла. Она замерла с вилкой в руке. — Кажется, ты уже заметил нашу местную «черную дыру». У него репутация так себе. Уилл замер, так и не донеся вилку до рта. Слова Алисы прозвучали как фальшивая нота в самой середине идеально выстроенной партии — резко, неожиданно и совершенно не к месту. Он еще раз бросил взгляд на Майка. Тот всё так же сидел, подперев голову рукой, и в его осанке, в том, как он держал пальцы, сквозила какая-то врожденная, почти болезненная музыкальность. — Что, прости? — переспросил Уилл, нахмурившись. — Репутация? Алиса энергично закивала, придвигаясь ближе к столу, словно собиралась выдать главную государственную тайну. Ее фенечки на запястьях тихо звякнули о край пластикового подноса. — Именно! — прошептала она, выразительно округлив глаза. — Мы учились в одной консерваторской десятилетке. Ну, то есть я учусь, а он... Его чуть не отчислили курса два назад. Он постоянно спорил с педагогами по специальности, швырял смычки, отказывался играть академическую программу. На академ-концертах он выдавал такую грязь в пассажах, что у комиссии уши сворачивались в трубочку. Уилл вспомнил те несколько тактов из Паганини, которые он слышал в коридоре. Это не было «грязью». Это было яростно, технически запредельно и чисто — за исключением той единственной «фа», которая, как теперь понимал Уилл, скорее была следствием его внутреннего состояния, а не отсутствия мастерства. — Я не знаю, кому он продал душу, чтобы сюда попасть, — продолжала Алиса, ковыряя запеканку. — Может, у него случился какой-то внезапный приступ гениальности на отборочных. Но факт остается фактом: Уилер — это ходячая катастрофа. Он не признает ни метроном, ни авторитеты. А в нашем деле это, сам понимаешь, приговор. Уилл снова посмотрел на Майка. В этот момент тот что-то резко ответил своему собеседнику, и его лицо на секунду оживилось гневной, острой искрой. — Странно, — тихо произнес Уилл, скорее самому себе. — Когда я слышал его сегодня в репетитории... это не звучало как игра человека, которого хотят отчислить. Алиса фыркнула, махнув рукой. — Это всё фасад. Он берет экспрессией, пытается замаскировать нехватку школы своими «страданиями» над инструментом. Поверь мне, Байерс, держаться от него подальше — лучшая стратегия на это лето. Такие, как он, тянут на дно всех, кто оказывается рядом. Особенно правильных и талантливых ребят вроде тебя. Уилл промолчал, чувствуя, как внутри него начинает расти тихое, свербящее противоречие. Он всегда доверял своему слуху больше, чем сплетням. А его слух говорил ему, что за этой агрессивной манерой Майка скрывается не пустота, а что-то гораздо более сложное. Майк в это время встал из-за стола. Он был выше большинства ребят в зале, сутулый, в узких джинсах и с футляром скрипки, который он перекинул через плечо так небрежно, будто это была обычная сумка, а не бесценный инструмент. Проходя мимо их столика, он даже не повернул головы, но Уилл отчетливо услышал, как он негромко бросил, ни к кому конкретно не обращаясь: — Слишком много фальшивых разговоров для одного помещения. Алиса тут же осеклась и уткнулась в тарелку, а Уилл проводил его взглядом до самых дверей, чувствуя, как ритм его собственного сердца окончательно сбился с размера четыре четверти.

***

Следующее утро встретило Уилла густым туманом, который ватой обволакивал старые кирпичные корпуса академии. Расписание, приколотое к двери комнаты, гласило: «Камерный ансамбль. Общая лекция и распределение пар. Аудитория 302». Это был один из немногих предметов, где теоретики, пианисты и струнники оказывались в одном пространстве. Уилл чувствовал себя разбитым. Всю ночь ему снились ломаные линии скрипичных грифов и холодный взгляд Майка. Он надеялся, что на общей паре сможет затеряться в толпе из тридцати человек, сесть где-нибудь на галерке и просто делать пометки в своей тетради. Когда он подошел к массивной дубовой двери триста второй аудитории, из-за нее не доносилось ни звука. «Странно, — подумал Уилл, — обычно перед лекцией здесь стоит такой гул, что закладывает уши». Он потянул на себя тяжелую медную ручку. Дверь поддалась с трудом, жалобно скрипнув несмазанными петлями. Уилл сделал шаг внутрь, и первое, что он увидел, был Майк. Майк сидел на первой парте, прямо напротив входа. Он не читал, не настраивал инструмент и не разговаривал с соседом. Он просто смотрел на дверь. В его глазах, обычно сонных и безучастных, сейчас плясали какие-то странные, лихорадочные искры. Он словно чего-то ждал, застыв в напряженной позе хищника. В следующую долю секунды мир для Уилла превратился в ледяной хаос. Сверху, с узкого зазора между дверью и косяком, обрушился тяжелый поток воды. Пластиковое ведро, установленное кем-то с хирургической точностью, перевернулось прямо над головой Уилла. Холодная, обжигающая жидкость мгновенно пропитала его легкую хлопковую рубашку, потекла за шиворот, залепила глаза. Уилл судорожно выдохнул, чувствуя, как от шока перехватило дыхание. В аудитории повисла мертвая тишина, которая через мгновение взорвалась придушенным гоготом. Ребята из оркестрового класса, спрятавшиеся за последними партами, явно рассчитывали на эффектное появление профессора Штерна, известного своей тиранической строгостью и безупречными костюмами. Уилл стоял посреди дверного проема, обтекая. Вода капала с кончика носа прямо на нотную тетрадь, которую он прижимал к груди — единственное, что он пытался спасти, но и она уже безнадежно промокла, превращая аккуратные скрипичные ключи в серые кляксы. Майк, сидевший всего в паре метров, не выдержал. Он не засмеялся в голос, как остальные, но его плечи мелко затряслись. Он прижал ладонь к губам, пытаясь скрыть кривую, издевательскую усмешку, но его выдавали глаза — в них читалось нескрываемое превосходство и злое веселье. Он смотрел на мокрого, растерянного Уилла, и в этом взгляде не было ни капли сочувствия. Уилл почувствовал, как к лицу приливает жар, несмотря на ледяную воду. Обида жгла сильнее холода. Он хотел что-то ответить, хотел развернуться и убежать, но в этот момент в коридоре раздались тяжелые, мерные шаги. — Это что еще такое? — раздался сухой, скрипучий голос профессора Штерна. Преподаватель замер на пороге, глядя на мокрого студента, валяющееся на полу ведро и лужу, растекающуюся по старому паркету. Он медленно поправил очки в тонкой оправе и перевел взгляд на аудиторию. Смех мгновенно стих, сменившись испуганным сопением. — Господин Байерс, я полагаю? — Штерн поднял бровь. — Я слышал о вашем таланте, но не знал, что вы предпочитаете входить в мир музыки через обряд крещения. Сядьте. Живо. Если у вас начнется пневмония — это ваши проблемы, но лекцию по гармонии ансамбля я из-за вашей неловкости прерывать не намерен. Уилл, не поднимая головы, прошел к ближайшему свободному месту, которое по иронии судьбы оказалось как раз за партой Майка. Он сел, ощущая, как мокрая ткань рубашки липнет к спине, и чувствуя, как от него исходит едва уловимый запах сырости. Майк чуть повернул голову, и Уилл увидел его профиль. Тот всё еще улыбался — тонко, едко, наслаждаясь моментом. Лекция началась, но для Уилла звуки голоса профессора сливались в монотонный шум. Он видел только затылок Майка и чувствовал, как внутри, под слоем стыда, начинает медленно закипать что-то темное и острое. Он еще не знал, что именно Штерн сегодня объявит их парой для зачетной сонаты, но уже кожей чувствовал — это лето будет самым длинным и сложным в его жизни.