my sonata.

Прошло пару дней с того момента, как Уилер превратился в призрака. Все поспешно забыли о том, что был какой-то вечно суетящийся, неповоротливый и грубый скрипач, будто его и вовсе не было. Все, но не Уилл. Каждое утро, проходя мимо его двери, он останавливался, замирая и почти не дыша. Он прикладывал ухо к холодному дереву, надеясь уловить хоть какой-то звук: скрип половицы, шорох отодвигаемого стула или навязчивое, резкое «ми» расстраивающейся струны. Может, все-таки приехал? Может, все-таки вернулся? Но нет, за дверью была только плотная, ватная тишина. В голове тишина, в сердце тишина. Уилл уже по привычке поплелся в столовую перед очередным занятием. Есть сегодня совсем не хотелось, несмотря на то что в меню, помимо опостылевшей запеканки и вязкой каши, сегодня значился неплохой омлет и сладкий компот из сухофруктов. В воздухе витал запах хлорки и подгоревшего масла. Он сел за самый дальний стол и достал нотную тетрадь. Нужно было начать писать свою работу, ту самую, сентябрьскую. Как её начать? Как назвать? Обычно у него не возникало проблем: музыка сама текла сквозь пальцы, он часто писал что-то свое, на слух подбирая ноты и выстраивая гармонические конструкции. Но сейчас что-то шло не так, совсем не по сценарию. Чистый лист бумаги казался ему ослепительно белым, безжалостным. Как лучше вступить, как сделать переход, как развязать этот узел из звуков? Вопросов была куча — а ответов не было совсем. В следующую секунду мир резко стал черным. На глазах Уилл ощутил чьи-то мягкие, пахнущие мылом руки. — Угадай, кто! — раздался звонкий голос. Уилл слабо улыбнулся, узнавая эти интонации из тысячи. — Алис, прекращай. Алиса обогнула стол и опустилась на стул напротив него. Она была в ярком свитере, который явно не вписывался в строгий дресс-код Академии, и её рыжие пучки сегодня были заколоты карандашами. — Так неинтересно, Байерс! — притворно возмутилась она, подпирая подбородок ладонями. — Хватит киснуть, я уже просто не могу на тебя смотреть. Ты скоро в тень превратишься, серьезно. Она порылась в своем бездонном рюкзаке и вытащила маленькую бежевую коробочку, аккуратно перевязанную тонким атласным бантиком. — Открывай, это тебе. Уилл растерянно посмотрел на подарок, потом на сияющую подругу. Он потянулся к коробочке и осторожно развязал бант. Внутри, на подкладке из ваты, лежали две плетеные фенечки — одна розовая, другая синяя. Они были сделаны из простых мулине, неровные, но очень яркие. — Это я нам сплела, парные! — гордо заявила Алиса. — Чтобы ты не грустил, Уилл. Правда, смотреть на тебя тошно, ты как будто похоронил кого-то. Носи, не снимая, это на удачу. — Спасибо, Алис, это очень... заботливо, — Уилл взял синюю плетенку, чувствуя, как внутри немного теплеет. — Я видел, ты и Лео таких наплела, да? У него на запястье вчера была зеленая. Алиса мгновенно вспыхнула, став цветом своего свитера. — Ну... мы с Лео... только никому, ладно?! Мы вроде как... ну... — она замялась, закручивая прядь волос на палец. — Вместе? — прямо спросил Уилл, глядя на её счастливое лицо. — Да-да, что-то типа того, — она затараторила, подаваясь вперед. — Он вчера вечером затащил меня в репетиторий для виолончелистов, там так эхо гуляет, Уилл! И он сказал, что я его муза. Представляешь? Это ведь признание, да? Он говорит, что когда я рядом, у него даже сложные пассажи в Бахе получаются с первого раза. — Наверное, думаю, да, — кивнул Уилл, чувствуя, как где-то глубоко в груди снова шевельнулась зависть к этой простоте. — Ну вот, в общем, я рада, Уилл. Очень рада. И Лео такой классный, он совсем не зацикленный. Тебе бы тоже найти кого-нибудь, влюбиться по-настоящему... может, тогда и работа над произведением пойдет лучше? — Она кивнула на его пустую нотную тетрадь. — Найдешь себе музу, а? Я вот уже половину написала, думаю, это всё благодаря Лео. Он мне даже помогал — подбирал такие густые, низкие созвучия на виолончели, а я их перекладывала для своего альта. Это вдохновляет, правда. Алиса схватила его за руку, и синяя фенечка ярко выделилась на его бледном запястье. — Влюбленность — это как допинг, Байерс. Когда есть для кого писать, ноты сами на бумагу прыгают. А ты сидишь один, как сыч в дупле. Так ты до сентября только тишину и напишешь. Уилл посмотрел на чистый лист. «Найдешь себе музу». Он вспомнил комнату Майка, запах табака и забытую канифоль со сколотым краем. Его муза не плела фенечки и не читала стихов. Его муза хамила, пачкала клавиши кровью и исчезала в предрассветном тумане, не сказав ни слова. — Я постараюсь, Алис, — тихо ответил он, закрывая тетрадь. — Постараюсь найти. Он не стал говорить ей, что его работа уже имеет название. И что вдохновение для неё — это не счастье, а тот самый звук захлопывающейся двери, который до сих пор звучит у него в ушах громче любой сонаты. Алиса ушла, оставив после себя запах сладких духов и россыпь крошек от булки на столе. Уилл остался сидеть в шумной столовой, глядя на синюю нитку на своем запястье. «Муза». Слово звучало так глупо и правильно одновременно. Он снова открыл тетрадь, но вместо того, чтобы чертить пятилинейный стан, он просто вывел сверху на чистом листе: «Встречные поезда». Нет, слишком пафосно. Слишком по-алисиному. Он зачеркнул это жирной линией. Рука сама потянулась к ручке, и он написал чуть ниже, почти у самого края: «Распад». Уилл замер. Это было оно. Музыка про то, как что-то целое — будь то соната, дружба или человек — начинает медленно крошиться с краев. Как из мелодии выпадают ноты, как ритм перестает слушаться, как двое людей, играющих в паре, внезапно понимают, что один из них уже давно играет в пустом зале. Он закрыл глаза и представил первую тему. Она должна была начинаться не с рояля. Она должна была начинаться с тишины, в которой постепенно рождался бы звук — глухой, низкий, как пульс в висках после бессонной ночи. Он схватил ручку и начал быстро набрасывать такты. Пальцы левой руки Уилла непроизвольно забарабанили по пластику стола. Он не писал «красиво». Он вспоминал, как Майк смотрел на канифоль, перед тем как швырнуть её в воду. Он вспоминал, как его собственное плечо горело в машине Бена. В его работе не было места «голосу земли» или стихам в тринадцать лет. Это была музыка про бетонные коридоры, про холодные стены общаги и про то, как ты прикладываешь ухо к запертой двери, зная, что там никого нет. Он так увлекся, что не заметил, как столовая опустела. Дежурные уже начали греметь стульями, переворачивая их на столы. Уилл писал, перечеркивал, снова писал. В какой-то момент он понял, что вводит в партию рояля диссонирующие аккорды, которые обычно считались ошибкой. — Парень, ты тут уснул, что ли? — крикнула повариха, вытирая руки о грязный передник. — Забирай свои бумажки, закрываемся. Уилл вздрогнул. Он быстро захлопнул тетрадь, будто прятал там что-то запрещенное. Сердце колотилось где-то в горле. Он вышел в коридор. До следующей пары оставалось еще время, и ноги сами понесли его не в библиотеку, а к Штерну. Ему нужно было знать. Ему нужно было услышать, что семь дней еще не прошли. Штерн нашелся в малом концертном зале. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел, как во дворе рабочие подстригают газоны. — Профессор? — Уилл остановился в дверях. Штерн не обернулся. Он только чуть качнул головой, давая понять, что слышит. — Три дня, Байерс, — сказал он, предвосхищая вопрос. — У Уилера осталось три дня. В пятницу я подписываю приказ об отчислении и перевожу вас в класс профессора Линберга. Он уже подобрал вам напарника. Девочка с четвертого курса, Фролова, лауреат международного конкурса в Праге. Отличная техника, дисциплинированная. Вы с ней хорошо споетесь. «Споетесь». Уиллу захотелось рассмеяться. «Хорошо споетесь» — это когда ты знаешь, на какой доле твой напарник вдохнет. Это когда ты чувствуешь его ярость в каждом ударе смычка. А с лауреатом из Праги он будет просто играть ноты. Чистые, вылизанные, мертвые ноты. — Я подожду, — Уилл сжал тетрадь в руках так сильно, что картон обложки затрещал. — Дело ваше, — Штерн наконец повернулся. Он выглядел уставшим. — Но помните: музыка не терпит пустоты. Если место пустует слишком долго, его занимает тишина. А тишина — это смерть для исполнителя. Уилл кивнул и вышел. «Тишина — это смерть». Он пошел обратно к своей комнате, но у двери Майка снова замер. Он достал из кармана ту самую синюю фенечку, которую Алиса просила не снимать. Она была такая яркая на фоне серой двери. Уилл приложил лоб к холодному дереву. За дверью по-прежнему не было ни звука. Только где-то в конце коридора хлопнуло окно, и сквозняк пронесся мимо, взъерошив Уиллу волосы. Он постоял так еще минуту, а потом развернулся и ушел.

***

Уилл не пошел в общую зону. Он знал, что в малых репетиториях сейчас не протолкнуться. Вместо этого он проскользнул в зал. Официально время их репетиций с Майком еще не аннулировали в расписании, так что он еще принадлежал ему. По крайней мере, по документам. В зале было душно, пахло нагретым деревом и пылью, танцующей в косых лучах солнца. Уилл сел за рояль. Он не стал открывать крышку полностью, оставив её на маленькой подпорке — так звук получался более глухим, интимным, как будто музыка не хотела выходить за пределы этих четырех стен. Он положил тетрадь на пюпитр. Название «Распад» смотрело на него сверху, как приговор. Уилл начал играть вступление. Те самые низкие ноты, которые он набрасывал в столовой. Левая рука тяжело роняла звуки — «фа», «ми-бемоль», «ре»... Это не было похоже на его обычную манеру. Обычно у него был «жемчужный» звук, за который его хвалили все преподы, но сейчас он намеренно делал кисть жесткой. Он хотел, чтобы рояль ворчал. Потом вступила правая рука. Рваный, синкопированный ритм. Мелодия пыталась взлететь, но каждый раз натыкалась на резкий диссонанс. Это было больно. Это было похоже на то, как кто-то пытается заговорить, но постоянно сбивается на крик или хрип. — Педаль передерживаете, Байерс. Уилл чуть не подпрыгнул на банкетке. Звук оборвался на полуслове, оставив в воздухе неприятный гул передержанных струн. Он не слышал, как вошел Штерн. Профессор стоял в дверях, его серый пиджак казался почти бесцветным в этом свете. Он не шел к роялю, просто прислонился плечом к косяку, держа в руках какую-то ведомость. — Извините, — Уилл быстро убрал ногу с педали. — Я просто... пробовал. — Я слышу, что вы пробовали, — Штерн прошел вглубь зала и сел на первый ряд стульев, прямо напротив рояля. — Что это? Это не из программы. — Это моя работа. Для сентября. Штерн выдержал долгую паузу, глядя на свои сухие ладони. Он не выглядел восхищенным или разгневанным. Он выглядел как человек, который оценивает технические характеристики сломанного станка. — Слишком много экспрессионизма. Вы пытаетесь выжать из инструмента эмоцию, которой там нет. Рояль — это математика, Уилл. Вы же строите конструкции, так стройте их чисто. Зачем вам этот си-бемоль во второй фразе? Он там как заноза. — Он там и должен быть, — Уилл почувствовал, как внутри закипает странное упрямство. — Это «Распад». Всё должно звучать немного... неправильно. — «Распад», — повторил Штерн без всякого выражения. — Подростковая рефлексия. Вы думаете, что если у вас в жизни что-то идет не по плану, то и в музыке можно мусорить? Комиссия в сентябре не будет слушать вашу душевную драму. Им нужна форма. Им нужен финал, который доказывает, что вы владеете материалом. — Майк сказал, что финала может и не быть, — бросил Уилл и тут же прикусил язык. Штерн усмехнулся. Это была горькая, некрасивая усмешка. — Уилер много чего говорил. И посмотрите, где он теперь. Он талантлив, но он неуправляем. А музыка — это в первую очередь самоконтроль. Если вы пойдете по его пути, вы просто разобьетесь об эту стену. Сыграйте еще раз. От вступления. И уберите эту грязь в левой руке, мне нужно слышать структуру. Уилл снова положил руки на клавиши. Он попытался сыграть «чисто», как просил Штерн. Он выровнял ритм, смягчил атаку, убрал лишнюю педаль. Получилось мертво. Это была просто последовательность нот, лишенная того самого лихорадочного пульса. Штерн дослушал до середины страницы и поднял руку, призывая к тишине. — Ну вот. Теперь это похоже на учебное упражнение. Скучно, Байерс. Академично и пусто. — Но вы же сами сказали... — Я сказал, что музыка — это математика, — перебил его Штерн, поднимаясь со стула. — Но я не говорил, что она должна быть стерильной. Проблема в том, что когда вы играете «правильно», вы исчезаете. А когда вы играете так, как до моего прихода — вы звучите как человек, у которого отобрали костыли. Вы либо стойте сами, либо ищите того, на кого можно опереться. Он подошел к выходу и уже у самой двери остановился. — Осталось немного, Уилл. Я не буду ждать вечно. Если он не появится, в понедельник в девять утра вы репетируете с Фроловой. У неё идеальная техника, она не будет «мусорить» в ваших черновиках. Подумайте, что вам важнее: ваша сомнительная концепция распада или место в Академии. Дверь закрылась с негромким хлопком. Уилл остался сидеть перед роялем. Он посмотрел на свои руки. Синяя фенечка на запястье казалась инородным телом, ярким пятном в этом пыльном зале. Он снова нажал на педаль и ударил по клавишам. На этот раз еще резче, еще «грязнее». Звук заполнил пространство, вибрируя в каждой половице. Штерн был прав в одном: он действительно чувствовал себя так, будто у него отобрали костыли. — Не слушай этого повернутого деда, он ничего не понимает. Уилл обернулся так резко, что в позвоночнике что-то хрустнуло. Сердце сделало кувырок, ударилось о ребра и застряло где-то в глотке, мешая дышать. В дверях стоял Майк. Настоящий. Он выглядел паршиво. Волосы спутались еще сильнее, чем обычно, кофта была расстегнута, а на щеке виднелась свежая царапина. Он тяжело дышал, плечи ходили ходуном, будто он бежал от самых ворот Академии, не останавливаясь. В руках он сжимал чехол со скрипкой — так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Майк? — голос Уилла сорвался, превратившись в невнятный шелест. Уилер сделал несколько шагов вглубь зала. Он не стал подходить к роялю, просто остановился посреди прохода, глядя на Уилла исподлобья. Его глаза блестели — не то от лихорадки, не то от злости. — Он хочет заставить тебя играть чисто? — Майк бросил чехол на первый ряд стульев. Звук удара эхом разнесся по залу. — Этот старый дурак всю жизнь строил клетки из нот и хочет, чтобы ты тоже в одну залез. Уилл молчал, боясь даже моргнуть. Он боялся, что если отведет взгляд, Майк снова испарится, окажется очередным галлюциногенным «эхом пустой комнаты». — Ты вернулся, — наконец выдавил Уилл. Это звучало глупо, очевидно, но это было единственное, что имело значение. Майк дернул плечом, отводя взгляд в сторону окна. — У меня здесь вещи остались. И зачет через пару дней. Я не собираюсь дарить Штерну повод вышвырнуть меня только потому, что у моего старика случился очередной приступ контроля над миром. Он подошел ближе, останавливаясь у пюпитра. Он быстро, почти бесцеремонно глянул на тетрадь Уилла. — «Распад»? — Майк прищурился, вчитываясь в неровные такты. — Название так себе. Пафосно. Но вступление... Он протянул руку и ткнул пальцем в тот самый си-бемоль, который так взбесил Штерна. — Этот звук. Он правильный. Не смей его менять, даже если этот дед начнет брызгать слюной. Майк поднял глаза на Уилла. В них не было раскаяния или желания что-то объяснять. Он не собирался рассказывать про черную машину отца, про крики у ворот или про то, где он был эти три дня. Это было не в его стиле. Он просто был здесь. Снова колючий, снова злой, снова живой. — Ну? — Майк кивнул на клавиши. — Чего застыл, Байерс? У нас мало времени. Если мы не заставим Штерна завтра дрожать от ужаса, то Фролова станет твоим личным кошмаром до конца июня. Уилл почувствовал, как жар, который он считал давно остывшим, снова начинает подниматься от самых кончиков пальцев. Тяжесть внизу живота, озерная вода, синяя фенечка на запястье — всё это вдруг обрело смысл. — Я не собираюсь играть с Фроловой, — сказал Уилл, и на этот раз его голос звучал твердо. — Тогда начинай, — Майк уже открывал чехол, лихорадочно доставая скрипку. Уилл положил руки на клавиши. Он не стал спрашивать, надолго ли он вернулся. Он просто ударил по первой ноте, и на этот раз звук был таким мощным, что тишина в зале рассыпалась в прах. Майк не стал настраиваться долго. Он просто провел смычком по струнам, подкрутил колок на ходу и встал рядом с роялем. Скрипка Майка отозвалась мгновенно — резким, надрывным вступлением, которое вписалось в музыку Уилла так, будто оно всегда там было. Они были на месте. Оба. — Не тормози на переходах, — бросил Майк, не отрывая смычка от струн. — Ты как будто боишься по клавишам ударить. Бей сильнее. Это же «Распад», а не колыбельная для Штерна. — Я не боюсь, — ответил Уилл, прибавляя громкости. Они играли минут двадцать в полном молчании, прерываясь только на короткие замечания Майка: «тут мимо», «тут быстрее», «не размазывай аккорд». Майк был раздражен, он постоянно морщился, когда рука Уилла шла слишком мягко. В какой-то момент Майк опустил скрипку и вытер лоб рукавом. — Курить охота — сдохну сейчас, — выдохнул он. Прислонился спиной к роялю, глядя в стену. — Дед реально хотел тебя к Фроловой запихнуть? — Реально, — Уилл тоже убрал руки с клавиш. — Сказал, что она лауреат и не «мусорит». — Ну и играл бы с ней, — Майк криво усмехнулся, не поворачивая головы. — Получал бы свои пятерки, ездил бы в Прагу. Горя бы не знал. — Ты сам знаешь, что это была бы дрянь, а не музыка, — Уилл посмотрел на профиль Майка. Царапина на щеке уже подсохла, превратившись в тонкую коричневую полоску. — Дрянь, — согласился Майк. — Зато спокойная. Он повернулся и посмотрел на синюю фенечку на запястье Уилла. Прищурился. — Это еще что за хрень? Алиса подсуетилась? — Это на удачу, — Уилл непроизвольно спрятал руку под банкетку. — Она всем плетет. — Мусор, — отрезал Майк, но без особой злости. — Ладно, Байерс. Давай с начала и до конца. Без остановок. Если Штерн за дверью греет уши, пусть слышит, что Фролова может отдыхать. Уилл глубоко вздохнул и снова открыл тетрадь на первой странице. Он видел, как у Майка подрагивают пальцы на грифе, но не стал ничего спрашивать. — Готов? — спросил Уилл. — Играй уже, — буркнул Майк. И Уилл начал. На этот раз тишина в зале была не пустой — она была забита их общим ритмом.

***

Когда в зале стало совсем темно и пыль перестала светиться в лучах, Майк первым опустил смычок. Он выглядел выжатым, как лимон, но в его осанке снова появилось это дурацкое, колючее превосходство. Он молча убрал скрипку в чехол, резко защелкнув замки — один, второй, третий. Звук ударил по ушам в затихшем зале. — Пошли отсюда, — бросил он, накидывая чехол на плечо. — У меня от этого дерева уже в глазах рябит. Они вышли в пустой коридор. В Академии в это время было тихо, только из-за закрытых дверей библиотеки доносился приглушенный кашель дежурной. Пахло старым лаком и сырым подвалом. Майк шел быстро, чеканя шаг своими тяжелыми ботинками, и Уиллу приходилось почти бежать, чтобы не отстать. Они вышли на крыльцо. Ночной воздух после душного зала показался ледяным. Майк тут же выудил из кармана смятую пачку сигарет, чиркнул спичкой и жадно затянулся. Огонек на мгновение высветил его острые скулы и злой взгляд. — Неплохо, Байерс, — внезапно сказал он, выпуская дым в сторону темных деревьев. — Я имею в виду твой «Распад». Уилл замер на ступеньке, не ожидая от него даже такого скупого признания. — Правда? — Скрипка там хороша, — Майк хмыкнул, и в темноте это прозвучало почти как насмешка. — Я вытянул из твоей темы всё, что можно было. Но тебе надо учиться играть это одному. В сентябре никакой скрипки не будет. Сдаем-то сольно. Он повернулся к Уиллу, и его глаза в полумраке казались черными дырами. — Если ты не сможешь удержать этот драйв без меня, то грош цена твоей писанине. Так что тренируй левую руку, она у тебя всё еще иногда звучит так, будто ты боишься испачкаться. Уилл почувствовал, как внутри снова кольнуло — то ли от его похвалы, то ли от этого вечного напоминания, что всё это временно. — А ты мне свою работу покажешь? — спросил Уилл, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ну, ту самую... про пустую комнату. Майк затянулся в последний раз и швырнул окурок в урну. Он поправил ремень чехла на плече и шагнул вниз, на дорожку, ведущую к мужскому общежитию. — Может, когда-нибудь, — бросил он через плечо. — Если доживешь и не сбежишь к Фроловой. Он уходил в темноту, сутулый, дерганый, такой же невыносимый, как и три дня назад. Уилл стоял на крыльце, глядя ему в спину. Синяя фенечка на запястье больно впилась в кожу, когда он сжал кулак. Майк вернулся. Он был колючим, он хамил, он выставил дистанцию в милю длиной, но он был здесь.

***

На следующее утро в холле Академии стоял невообразимый гвалт. На доске объявлений красовался размашистый приказ: обязательный выезд для всех курсов перед финальными зачетами. Штерн считал, что перед тем как «мучить инструменты», студенты должны припасть к истокам. Уилл пытался пробраться к расписанию, когда его чуть не сбила с ног Алиса. Она была в своем репертуаре: в одной руке зажатый стакан с кофе, в другой — какая-то брошюра, а на лице — выражение абсолютного восторга. — Байерс! Ты видел? Нас завтра везут в Центр мемориального наследия, в тот огромный музейный комплекс за городом! — она схватила его за локоть и потащила в сторону, чтобы их не затоптала толпа. — В музей? — Уилл нахмурился. — Алис, у нас зачет на носу. Какая поездка? Нам репетировать надо. — Ой, зануда ты, господи! — она фыркнула и замахала брошюрой у него перед носом. — Это не просто музей с пыльными витринами. Там собрали личные вещи, черновики, даже инструменты. Лео сказал, что там есть зал с оригинальными партитурами, которые привезли по обмену из Европы. Штерн сказал, что если мы не пропитаемся «духом великих», то в сентябре нам делать нечего. Уилл почувствовал, как внутри шевельнулось привычное беспокойство. Любая смена обстановки сейчас казалась ему угрозой. Он только-только вернул Майка, они только начали нащупывать этот шаткий ритм, а теперь их заталкивают в школьный автобус и везут смотреть на чужие жизни. — Майк об этом знает? — спросил Уилл, оглядываясь. — Майк? Да я видела, как он прочел объявление, сплюнул и ушел курить, — Алиса хихикнула. — Но ему придется поехать, Штерн сказал, что отметит каждого по списку. Лео уже забил нам места в конце автобуса. Представляешь, там будет целая секция, посвященная романтикам! Уилл смотрел на яркую обложку брошюры, где золотыми буквами было выведено название выставки. В груди ворочалось странное предчувствие. Ему почему-то стало неуютно от мысли, что придется смотреть на вещи людей, которых давно нет. На их перья, их письма, их разбитые надежды, запертые под стекло. — Это будет круто, Уилл, — Алиса ткнула его пальцем в плечо, заметив его состояние. — Расслабься. Это просто экскурсия. Подышим воздухом, посмотрим на старые пианино и вернемся. — Надеюсь, — тихо ответил он. Он еще не знал, что залы этого музея окажутся гораздо темнее, чем в рекламном буклете. Он не знал, что среди сотен экспонатов притаилось то самое «эхо», от которого он так отчаянно пытался убежать. И уж точно Уилл не догадывался, что именно там, среди чужого прошлого, ему придется увидеть Майка таким, каким тот не позволял себе быть. Поездка была неизбежна. И где-то в глубине души Уилл уже слышал первые ноты того, что ждало их в конце этого пути.

***

Утро началось с липкой жары. Воздух в салоне автобуса был густым и пах пыльной обивкой сидений, какой-то дешевой химией и пережаренным кофе, который ребята тащили с собой из столовки. Уилл зашел одним из последних, прижимая к груди рюкзак. Автобус уже гудел, вибрируя всем корпусом, а внутри стоял типичный гомон: Алиса о чем-то громко спорила с Лео на заднем ряду, духовики ржали, перебрасываясь скомканными обертками от конфет. Уилл оглядел проход. Свободных мест почти не осталось. Единственное пустое сиденье обнаружилось в самой середине, у окна. И рядом с ним, надвинув на глаза капюшон старой толстовки, сидел Майк. На нем были огромные, неуклюжие наушники, из которых едва слышно доносилось какое-то агрессивное шипение — видимо, очередной панк-рок, который он слушал, чтобы окончательно отгородиться от этого мира. Майк даже не шевельнулся, когда Уилл осторожно опустился рядом. Он просто сидел, прислонившись лбом к стеклу, и смотрел куда-то сквозь проносящиеся мимо деревья. Автобус дернулся и выехал со стоянки. Уилл старался сидеть прямо, чтобы не задевать Майка плечом, но в тесном пространстве это было почти невозможно. Он достал какой-то плеер, но так и не включил его. Вместо этого он сам не заметил, как начал рассматривать Майка. В ярком утреннем свете, который бесцеремонно заливал салон, Майк выглядел как-то... иначе. Без своей вечной скрипки и ядовитых реплик он казался просто подростком, который смертельно устал. У него были очень длинные ресницы — Уилл раньше этого не замечал. Они отбрасывали четкие тени на бледные скулы. Прядь темных волос выбилась из-под наушников и прилипла к виску, где пульсировала тонкая синяя жилка. Уилл смотрел на его руки, лежащие на коленях. Длинные пальцы, чуть согнутые, будто он даже во сне продолжал держать гриф. На среднем пальце была видна свежая мозоль. Это было странное чувство — вот так смотреть на него и знать, что Майк этого не видит. Уилл чувствовал себя вором, который крадет этот момент спокойствия. Через час монотонная качка и жара сделали свое дело. Салон притих, только кондиционер надрывно свистел в потолок. Уилл сам начал проваливаться в полудрему, когда почувствовал, как сиденье рядом качнулось. Майк, окончательно заснув, медленно сполз со стекла. Его голова тяжело и мягко опустилась прямо на плечо Уилла. Уилл замер. Он перестал дышать, боясь, что любое движение разрушит это. От Майка пахло стиральным порошком. Капюшон немного съехал, и теперь Уилл чувствовал щекой жесткие волосы Майка. Наушники чуть сползли, и шипение музыки стало отчетливее, но Майк даже не вздрогнул. Он только что-то неразборчиво пробормотал во сне и еще плотнее прижался щекой к ткани кофты Уилла, будто нашел наконец удобную опору. Уилл смотрел в окно, но видел только отражение их двоих. Его сердце колотилось где-то в районе горла, и он был уверен, что Майк, если проснется, обязательно это почувствует. Синяя фенечка на запястье касалась рукава толстовки Майка. В этот момент Уилл подумал, что ему плевать на музей и на чертов зачет Штерна. Он просто хотел, чтобы этот старый автобус ехал как можно дольше, разрезая июньское марево, пока тяжесть чужой головы на его плече кажется самой настоящей и правильной вещью на свете. Майк во сне выглядел беззащитным. Уилл осторожно, почти неощутимо, склонил голову в сторону Майка, закрывая глаза.

***

Автобус затормозил так резко, что Майк по инерции дернулся вперед, едва не впечатавшись лбом в переднее сиденье. Наушники съехали ему на шею, из них всё еще доносилось глухое гитарное дребезжание. Он мгновенно выпрямился, ошалело моргая и пытаясь сообразить, где находится. Его взгляд наткнулся на Уилла, который всё еще сидел неподвижно, боясь выдать то, что последние полчаса его плечо служило кому-то подушкой. Майк замер на секунду, осознавая, в какой позе он только что спал, и Уилл увидел, как по его шее поползла едва заметная розовая краска. — Приехали, что ли? — буркнул Майк, резко отворачиваясь к окну и натягивая наушники обратно, будто это могло его защитить. Двери открылись, впуская внутрь раскаленный воздух и шум голосов. Студенты повалили наружу, щурясь от яркого солнца. Перед ними возвышалось монументальное здание из серого камня — Центр мемориального наследия. Оно выглядело слишком торжественно и холодно для июня, как огромный склеп, в котором заперли всё то, что когда-то было живым. Алиса уже стояла на тротуаре, размахивая руками. — Уилл, Майк! Быстрее, Штерн уже строит всех у входа, он в бешенстве, что мы последние! Уилл вышел следом за Майком, чувствуя странную легкость и одновременно тревогу. Плечо, на котором лежал Майк, всё еще казалось непривычно теплым.

***

Внутри музея было прохладно и пахло воском и старой бумагой. Их группа двигалась медленно, Штерн впереди что-то монотонно вещал про важность контекста, но его голос тонул в высоких сводах залов. Майк шел в самом конце, засунув руки в карманы. Он ни на что не смотрел, только изредка пинал носком ботинка невидимые соринки на паркете. Уилл старался держаться рядом, но не слишком близко — после автобуса между ними снова выросла эта невидимая, колючая стена. — Сейчас мы пройдем в зал европейского наследия, — провозгласил Штерн, останавливаясь перед массивными дубовыми дверями. — Там представлены оригинальные рукописи и личные вещи композиторов эпохи романтизма. Я прошу вас соблюдать тишину. Музыка начинается не со звука, а с уважения к тем, кто этот звук создал. Двери открылись. В зале был полумрак, только витрины подсвечивались мягким желтоватым светом. Уилл зашел внутрь и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было место, где время остановилось. Они прошли мимо витрин с чернильницами Листа и какими-то пожелтевшими счетами Шуберта. Группа потянулась дальше, к выходу в следующий зал, но Майк вдруг замер у одной из центральных витрин. Он остановился так резко, что Уилл чуть не врезался в него. — Ты чего? — шепотом спросил Уилл. Майк не ответил. Он смотрел под стекло, и его лицо в свете ламп казалось мертвенно-бледным. Уилл подошел ближе и заглянул в витрину. Под стеклом, на бархатной подложке, лежала партитура. Ноты были написаны торопливым, нервным почерком, с огромным количеством помарок и зачеркиваний, будто автор сражался с бумагой. Рядом лежала маленькая карточка с описанием. «П. И. Чайковский. Наброски к пьесе "Октябрь. Осенняя песнь" из цикла "Времена года". 1875 г.» Уилл почувствовал, как у него перехватило дыхание. Майк стоял неподвижно. Его пальцы, сцепленные за спиной, судорожно сжались. Он смотрел на эти зачеркнутые ноты так, будто видел там свое собственное отражение. Всё то, что он пытался скрыть за панк-роком и хамством, сейчас лежало здесь, под стеклом, выставленное на всеобщее обозрение. Уилл не знал, что делать. Он видел, как у Майка дергается жилка на шее. Ему хотелось увести его отсюда, закрыть эту витрину собой, но он не смел пошевелиться. Майк вдруг наклонился почти к самому стеклу. — Посмотри, — едва слышно прошептал он. Его голос был таким надломленным, что Уиллу стало по-настоящему страшно. — Он тоже зачеркивал. Он тоже не знал, как это закончить. Уилл посмотрел на ноты. В одном месте чернильное пятно почти полностью перекрывало мелодию, а сверху было написано какое-то слово на кириллице, резкое и злое. Майк резко выпрямился и быстро пошел прочь, в сторону запасного выхода, игнорируя окрики Штерна. Уилл бросился за ним, коснувшись на ходу холодной поверхности витрины. Майк вылетел через тяжелую дверь черного входа, и июньский жар ударил в лицо, контрастируя с музейным холодом. Он дошел до края бетонного парапета, за которым начинался заросший склон, и резко замер, уперевшись руками в колени. Его трясло. Не сильно, но заметно — мелкая дрожь била плечи. — Майк, погоди ты... ты чего? — Уилл выбежал следом, щурясь от яркого солнца. — Майк! Уилер обернулся. Его лицо было искажено какой-то злой, почти детской обидой. Он не выглядел как гениальный скрипач или первый задира Академии. Он выглядел как человек, которого только что прилюдно ударили по лицу. — Ты видел эти ноты? — выдохнул Майк. Он выпрямился и лихорадочно полез в карман за сигаретами, но пальцы не слушались, и он просто скомкал пачку. — Видел, как он их давил? Это же не музыка, Байерс. Это... это когда тебе дышать нечем, и ты пытаешься это выцарапать на бумаге. Он швырнул пачку на бетон и наконец посмотрел на Уилла. Глаза были красными, сухими. — Она заставляла меня играть это часами. «Осенняя песнь». «Октябрь». — Майк горько усмехнулся. — Если я сбивался в левой руке, она просто закрывала крышку рояля. Прямо по пальцам. Не больно, знаешь, но этот звук... этот хлопок дерева о кости. Он у меня в ушах до сих пор стоит каждый раз, когда я вижу черно-белые клавиши. Уилл застыл. Он слышал, что у Майка сложные отношения с семьей, но не думал, что всё настолько... физически. Он посмотрел на руки Майка, и ему на мгновение показалось, что он видит на них те старые, невидимые синяки. — Поэтому скрипка? — тихо спросил Уилл. — Поэтому скрипка, — Майк кивнул, глядя куда-то в сторону шоссе. — На скрипке нельзя закрыть крышку. Понимаешь? Ты держишь её здесь, у горла. Она живая. Если тебе больно — она кричит. Если ты злишься — она хрипит. Отец орал, что скрипка — это для девчонок, что я должен быть пианистом, как дед. А я взял этот смычок просто потому, что это было единственное, что принадлежало мне. Единственное, чем я мог ударить в ответ, не поднимая рук. Он замолчал, и тишина на заднем дворе музея стала невыносимо громкой. Уилл чувствовал, как внутри него всё сжимается от беспомощности. Ему хотелось подойти, положить руку на это напряженное плечо, сказать что-то вроде «всё в прошлом» или «ты теперь здесь, со мной». Но слова казались дешевыми, как сувениры из того магазина, о котором трещала Алиса. Что говорят человеку, который выбрал инструмент как оружие самообороны? Уилл сделал шаг вперед, но остановился, так и не решившись коснуться его. Он просто стоял рядом, чувствуя, как июньское солнце печет макушку. Синяя фенечка на его запястье казалась сейчас верхом нелепости. — Я не знал, — наконец выдавил Уилл. — Про крышку... и про всё остальное. — Никто не знал, — Майк резко вытер лицо ладонью и подобрал с земли пачку. — И ты забудь. Это просто старые ноты. Просто мертвый мужик под стеклом. Он попытался вернуть свою привычную маску, но голос всё еще дрожал. Он посмотрел на Уилла — почти умоляюще, будто просил его не жалеть его, не смотреть так мягко. — Пошли обратно, — бросил Майк, отворачиваясь. — А то Штерн решит, что мы пошли топиться в местном пруду от избытка чувств. Уилл смотрел, как он идет к дверям — всё такой же угловатый и дерганый. Он так и не нашел слов поддержки.

***

В зале было уже тише — основная группа сместилась к экспозиции с духовыми инструментами, и только Штерн маячил где-то в конце галереи, обсуждая что-то с куратором. Майк не пошел к выходу. Он, не оборачиваясь, схватил Уилла за локоть и потащил обратно в полумрак, к той самой витрине. Они снова замерли перед партитурой «Осенней песни». Майк смотрел на пожелтевшую бумагу уже по-другому: не с ужасом, а с каким-то лихорадочным любопытством. — Что ты знаешь о нем? — спросил он, не поворачивая головы. Уилл растерялся. Вопрос был слишком простым для студента Академии, но в интонации Майка крылось двойное дно. — О ком? — О Петре Ильиче. — Ну... — Уилл запнулся, перебирая в голове факты из учебников. — Великий мелодист. «Лебединое озеро», симфонии. Штерн говорит, что его музыка — это эталон русской души и трагизма. Он много путешествовал, но всегда тосковал по дому... — «Трагизма», — эхом отозвался Майк, перебивая его. Он наклонился к стеклу так близко, что оно запотело от его дыхания. — Штерн кормит нас биографиями для детского сада. Он не говорит, почему этот мужик так зачеркивал ноты. Почему он всю жизнь чувствовал себя так, будто за ним гонятся. Майк помедлил. Его пальцы коснулись края витрины, почти лаская холодное дерево. — Он был не таким, как все, Байерс. Не просто в плане музыки. Он хранил секреты, которые в то время могли его уничтожить. Понимаешь? Жил в вечном страхе, что кто-то заглянет в его письма или увидит то, что видеть не должен. Его «трагизм» — это не просто тоска по березкам. Это жизнь с ощущением, что ты — ошибка, которую нужно скрывать под слоями идеальных созвучий. Майк наконец повернулся к Уиллу. Его взгляд был странным — тяжелым и слишком пристальным, будто он пытался прожечь в Уилле дыру. — Играть его музыку и не понимать этого — значит просто передвигать смычок по волосу. Это когда внутри у тебя пожар, а ты должен стоять в костюме и кланяться публике, которая тебя бы возненавидела, узнай она правду. Уилл слушал, чувствуя, как по спине ползет холодок. Он понимал слова, но не понимал, к чему Майк ведет. — Ты про его душевное состояние? — осторожно спросил Уилл. — Или про то, что он был слишком чувствительным? Майк долго смотрел на него. Его лицо на мгновение смягчилось, а потом снова стало каменным. Он медленно убрал руку с витрины и засунул её в карман. — Да, Байерс. Про чувствительность. Именно про неё. Он развернулся и зашагал к выходу, бросив через плечо: — Ты иногда удивительно слеп для человека, который пишет музыку про «распад». Уилл остался стоять у витрины один. Он снова посмотрел на ноты Чайковского, на эти нервные росчерки пера. Он чувствовал, что Майк сейчас сказал ему что-то очень важное, что-то, что висело в воздухе между ними с самой первой репетиции, но смысл ускользал, как мелодия, которую забываешь сразу после пробуждения. «Не такой, как все». «Правда, которую нужно скрывать». Уилл поправил синюю фенечку на запястье не осознавая, что только что пропустил самый честный аккорд во всей их сонате. Он развернулся и побрел в противоположную сторону, туда, где из зала с инструментами доносился звонкий смех Алисы. Она нашлась у огромного стенда с арфами. Алиса что-то увлеченно рассматривала, а Лео, приобняв её за плечи, кивал с таким видом, будто каждое её слово было истиной в последней инстанции. Увидев Уилла, она тут же замахала рукой, и её рыжие пучки качнулись. — Уилл! Ну ты где пропал? — она подбежала к нему, внимательно вглядываясь в его лицо. — Эй, ты чего такой смурной? — Всё нормально, — Уилл попытался улыбнуться, но вышло криво. — Просто голова разболелась от этого воска и тишины. — Да уж, атмосфера тут та еще, — Лео подошел ближе, добродушно похлопав Уилла по плечу. — Как в склепе. Я вот думаю, если бы великие знали, что их счета за прачечную будут выставлять под стекло, они бы их сожгли еще при жизни. Алиса хихикнула, но тут же снова посерьезнела, не сводя глаз с Уилла. — Уилл, серьезно. Ты какой-то... потерянный. Пойдем на улицу? Там Штерн разрешил полчаса погулять в парке перед автобусом. Лео нашел там классный фонтан с какими-то мифическими рыбами. — Идите, я сейчас догоню, — ответил Уилл, чувствуя, как ему жизненно необходимо просто постоять в нормальном, шумном кругу друзей, где никто не говорит загадками о «тайной правде» и зачеркнутых нотах. — Мне нужно только... дух перевести. — Не задерживайся, — Алиса легонько сжала его ладонь, и синяя фенечка на запястье Уилла на мгновение прижалась к её розовой. — Мы тебя ждем у входа. Они ушли, переплетя пальцы, легкие и понятные в своей простой июньской радости. Уилл смотрел им вслед. Алиса была его якорем, напоминанием о том, что мир не состоит только из надломленных мелодий и старых травм. Он глубоко вдохнул, пытаясь вытеснить из памяти бледное лицо Майка, склоненное над партитурой Чайковского. «Он был не таким, как все». Фраза продолжала крутиться в голове, но Уилл намеренно отодвигал её на задний план. Сейчас ему просто хотелось сесть на траву рядом с Алисой и Лео, слушать их глупые шутки и верить, что музыка — это просто музыка, а не способ спрятать пожар внутри. Он медленно пошел к выходу, стараясь не смотреть на витрины. Музейный холод наконец-то начал отступать, сменяясь привычной уличной жарой, но где-то под коркой сознания всё равно свербила мысль: Майк не просто рассказывал ему биографию композитора. Он что-то отдавал. А Уилл, как всегда, не успел подставить руки.

***

Обратная дорога в автобусе прошла в тяжелом, вязком молчании. Майк снова нацепил наушники, но на этот раз он не спал — он сидел, уставившись в одну точку на спинке переднего сиденья, и мерно жевал губу. Уилл пытался о чем-то переговариваться с Алисой, но слова застревали в горле, а взгляд то и дело соскальзывал на бледный профиль соседа. Как только автобус затормозил у ворот Академии, Майк первым выскочил на тротуар. Он не стал ждать общих сборов или наставлений Штерна на завтра. Когда Уилл спрыгнул на асфальт, Майк уже стоял рядом, вцепившись в его локоть мертвой хваткой. — За мной. Живо, — бросил он сквозь зубы. Они почти бежали по коридорам мужского общежития. Уилл едва успевал переставлять ноги, спотыкаясь о собственную обувь. Майк вел его так, будто за ними гналась вся инспекция Академии. Он рывком распахнул дверь своей комнаты, втолкнул Уилла внутрь и тут же провернул ключ в замке. В комнате было душно, пахло всё тем же табаком и пылью. Майк, не снимая кофты, кинулся к своему рюкзаку, который валялся на полу со дня его возвращения. Он судорожно зашарил внутри, вышвыривая на пол какие-то мятые чеки и запасные струны. Наконец он вытащил небольшую книгу в невзрачном сером переплете. На обложке не было названия — только скромный типографский шифр. — Ты так ничего и не понял, да? — голос Майка сорвался на хрип. Он тяжело дышал, глядя на Уилла с какой-то яростной беспомощностью. — Читай, идиот. Просто читай. Он с силой швырнул книгу на кровать. Она упала на скомканное одеяло, раскрывшись где-то посередине. Майк отошел к окну и встал к Уиллу спиной, наглухо закрыв шторы, чтобы в комнату не пробивался свет. Уилл медленно опустился на край кровати. Пружины скрипнули. Он взял книгу в руки — бумага была тонкой, папиросной, местами испачканной чернилами. Это был явно не официальный тираж, а какая-то подпольная перепечатка, самиздат, который Майк, видимо, добыл во время своего таинственного отсутствия. Уилл нашел начало письма, помеченное 1877 годом. Строчки прыгали перед глазами, но он заставил себя сосредоточиться. М. И. ЧАЙКОВСКОМУ Москва, 19 января 1877 г. «Милый Модя! Благодарю за прекрасное письмо, полученное на прошлой неделе. Сел тебе писать, ибо ощущаю потребность излить свои чувства в сочувственную душу. Кому как не тебе поведать сладкую тайну моего сердца! Я влюблен, — как давно уж не был влюблен. Догадайся в кого? Он среднего роста, белокур, имеет чудные, коричневые (с туманной поволокой, свойственной сильно близоруким людям) глаза. Он носит pince-nez, а иногда очки, чего я терпеть не могу. Уилл почувствовал, как по затылку пополз колючий холод. Коричневые глаза. Туманная поволока. Одевается он очень тщательно и чисто, носит толстую золотую цепочку и всегда хорошенькие из благородного металла запонки. Рука у него небольшая, но совершенно идеальная по форме. Она столь восхитительна, что я охотно прощаю ей некоторые искажения и некрасивые подробности, происходящие от частого соприкосновения кончика пальцев к струнам. Уилл посмотрел на свои пальцы. Мозоли от клавиш рояля были другими, но суть... суть была та же. Рука, искаженная инструментом. Рука, которой прощают всё. Говорит он сильно в нос, причем в тембре голоса звучит ласковость и сердечность. Акцент у него слегка южнорусский и даже польский, ибо он родился и провел детство в Стороне польской. Но этот акцент в течение 6-летнего пребывания в Москве сильно омосквичился. В сумме, т.е. сложивши этот акцент с ласковостью голосового тембра и прелестными губками, на которых начинают вырастать пушисто-белокурые усики, получается что-то восхитительное. Он очень неглуп, очень талантлив к музыке и одарен вообще натурой изящной, далекой от всякой пошлости и сальности... Я его знаю уже 6 лет. Он мне всегда нравился, и я уж несколько раз понемножко влюблялся в него. Это были разбеги моей любви. Теперь я разбежался и втюрился самым окончательным образом.» Уилл дочитал до конца. Он сидел, не смея поднять головы, глядя на слово «втюрился». В 1877 году человек писал это своему брату, зная, что если письмо попадет не в те руки, его жизнь закончится в ту же секунду. Теперь всё, что Майк говорил в музее, обрело жуткую, осязаемую четкость. «Секреты, которые могли его уничтожить». «Жизнь с ощущением, что ты — ошибка». Уилл медленно закрыл книгу. Он слышал, как Майк у окна тяжело и прерывисто дышит. Он не поворачивался, но его плечи были напряжены так, будто он ждал удара в спину. — Ты поэтому... — начал Уилл, но голос подвел его, сорвавшись на шепот. — Не смей, — отрезал Майк, всё еще не оборачиваясь. — Не смей ничего говорить. Я просто хотел, чтобы ты знал, какую музыку мы играем. Чтобы ты перестал строить из себя святого и понял, что этот чертов «трагизм», о котором вещает Штерн — это не про березки. Майк наконец обернулся. Его лицо было серым, а глаза — дикими, загнанными. Он посмотрел на книгу в руках Уилла, а потом на него самого. — Ты теперь всё знаешь про Петра Ильича, Байерс, — Майк сделал шаг от окна, и его тень накрыла кровать. — Доволен? Уилл молчал. Он смотрел на серое покрывало, на свои руки, на эту запрещенную книгу. Он понимал, что Майк сейчас не о композиторе говорит. И что «Сторона польская» из письма — это всего лишь декорация для чего-то гораздо более близкого и опасного, что прямо сейчас происходило в этой запертой комнате. Уилл сидел неподвижно, все еще сжимая пальцами тонкий переплет книги. Буквы впечатались в сознание — этот «белокурый» из письма, его идеальная рука, его голос... всё это эхом отозвалось в самой комнате. Майк стоял напротив, и его фигура в полумраке казалась изломанной линией, застывшей в ожидании приговора. Тишина была такой острой, что, казалось, об нее можно порезаться. Майк сделал резкий шаг вперед, сокращая расстояние. Он навис над Уиллом, а затем схватил его за воротник — не сильно, но ощутимо, заставляя поднять голову. — Кому-то расскажешь... — голос Майка сорвался, превратившись в едва слышный, ядовитый шепот. — Если хоть одна живая душа узнает, что ты тут видел или о чем я... Он не договорил. Угроза повисла в воздухе, пустая и одновременно тяжелая. Майк смотрел в упор, и в его зрачках, расширенных от адреналина, Уилл видел не ярость, а чистый ужас. Это был страх зверя, который сам загнал себя в угол и теперь не знает, укусить или сдаться. Уилл не отвел взгляда. Он чувствовал, как бешено колотится сердце под пальцами Майка, и как его собственное запястье с синей фенечкой невольно дрожит. Он медленно выдохнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не расскажу, — тихо, но твердо ответил Уилл. — Иначе себя подставлю тоже. Майк замер. Его пальцы на воротнике Уилла на мгновение сжались сильнее, а потом резко разжались, будто он обжегся. Он отступил на шаг, глядя на Уилла так, словно видел его впервые. — В смысле? — Майк прищурился, и в его голосе проскользнула привычная колючая настороженность. — Ты о чем, Байерс? Ты тут ни при чем. Ты просто... свидетель. Уилл медленно положил книгу на кровать, аккуратно расправив замятый угол одеяла. Он поднялся, чувствуя, как ватные ноги постепенно обретают опору. — При том, Майк. Я здесь. В твоей комнате, за запертой дверью, читаю запрещенный самиздат о личной жизни композитора, о которой запрещают даже заикаться. Если нас накроют, никто не будет разбираться, кто привез книгу, а кто просто читал. В этой Академии мы оба — «ошибка». Он сделал паузу, глядя на Майка, который, кажется, даже перестал дышать. — Я не идиот. Я понимаю, почему ты мне это показал. И я понимаю, почему ты так боишься. Майк дернул плечом, пытаясь вернуть себе маску безразличия, но его губы все еще подрагивали. Он отошел к столу, лихорадочно перебирая какие-то бумажки, лишь бы не смотреть Уиллу в глаза. — Ничего ты не понимаешь, — бросил он через плечо. — Ты просто начитался старых писем и возомнил себя героем драмы. Иди к своей Алисе, Байерс. Иди плети косички и играй правильные гаммы. Уилл подошел к двери и взялся за ручку. Он чувствовал, как между ними снова выстраивается стена, кирпич за кирпичом, но на этот раз в стене была трещина. Огромная, невосполнимая брешь, через которую он видел настоящего Майка Уилера — не скрипача-виртуоза, а парня, который готов был сгореть дотла, лишь бы его «пожар» никто не заметил. — Я не пойду к Алисе, — сказал Уилл, оборачиваясь. — Я пойду в зал. И буду играть, пока пальцы не сотру в кровь. Потому что теперь я знаю, про что эта музыка. Он нажал на ручку, но прежде чем выйти, добавил совсем тихо: — И про руку... в письме. Он прав. Она идеальная. Несмотря на мозоли. Уилл вышел в коридор и закрыл за собой дверь, не дожидаясь ответа. Он не просто шел — он почти бежал, не разбирая дороги, едва не сбивая с ног редких студентов в коридорах. В груди всё горело, легкие будто наполнились тем самым музейным прахом и сухим табачным дымом. Ему нужно было пространство, где нет никого, где не пахнет старыми книгами и чужими тайнами. Он выскочил во внутренний двор Академии, проигнорировал центральную аллею и нырнул в густые заросли старого парка, к заброшенной летней эстраде, где в июне из-за сырости и тени почти никогда никто не бывал. Он рухнул на прогнившую скамью, хватая ртом воздух. Осознание накрыло его не волной, а лавиной — тяжелой, холодной, беспощадной. Все эти месяцы, все эти взгляды, случайные касания рук над клавишами, ярость Майка и его внезапные исчезновения. «Встречные поезда», «Распад», «Тишина» — слова складывались в одну жуткую картину, которую Уилл так старательно отказывался видеть. Он задыхался не от бега. Он задыхался от того, что письмо Чайковского стало зеркалом. «Я влюблен, как давно уж не был влюблен». Слова выжигались на внутренней стороне век. Уилл вспомнил, как замирало его сердце, когда Майк клал голову ему на плечо в автобусе, как он искал его взгляд в толпе, как его трясло от одной мысли, что Уилер может не вернуться. Это не была «муза» в понимании Алисы. Это не были прогулки за руку с Лео и обсуждение арф. Это было то самое, о чем писал Чайковский — сладкая тайна, которая одновременно является смертным приговором. В этой консервативной Академии, под надзором Штерна и общества, которое признавало только «правильные» гармонии, это чувство было подобно диссонансу, за который вырывают язык. — Идиот, — прохрипел Уилл в пустоту парка, закрывая лицо руками. — Какой же я идиот. Он вспомнил, как Майк смотрел на его руки. «Рука у него небольшая, но совершенно идеальная по форме». Он вспомнил, как сам смотрел на ресницы Майка в автобусе. Всё это время он не просто писал музыку. Он писал признание в любви человеку, который защищался от этого мира скрипкой, как щитом. Уилл почувствовал, как по щекам потекло что-то горячее. Он ненавидел себя за эту внезапную слабость, за то, что теперь всё стало слишком сложно. Играть с Майком больше не будет просто репетицией. Теперь каждый звук будет пропитан этим знанием. Каждый аккорд будет кричать о том, что они оба — те самые «ошибки» из запрещенного сборника. Он сжал запястье, на котором всё еще болталась синяя фенечка. Она казалась сейчас такой детской, такой глупой попыткой Алисы «исцелить» его от грусти. Но от этой грусти не было лекарства. Уилл понял, что «Распад» в его нотной тетради — это не про музыку. Это про его собственную жизнь, которая только что окончательно треснула пополам. Он сидел на летней эстраде, окруженный шелестом июньской листвы, и впервые в жизни ему было по-настоящему страшно. Не за зачет, не за Штерна, не за будущее в Академии. Ему было страшно от того, что он наконец-то всё понял. И от того, что Майк, швырнув в него эту книгу, на самом деле протянул ему руку из своей горящей комнаты, умоляя сгореть вместе с ним.