Абсолютные мелочи

      Любовь.       Если бы они позволили, он бы рассказал о том, насколько сильно он любил с тех пор, как ему подарили жизнь. Рассказал бы, как было сложно не получать любовь в ответ. Как было сложно осознать, что его создали не для того, чтобы он любил и был любимым, а для выполнения определенных задач, далеких от того, что он действительно хотел делать. Выполнять все то, что от него просили, стараться изо всех сил, надеясь получить хотя бы улыбку, но в конце концов оказаться нелюбимым из-за непригодности. Оказаться разочарованием.       И все же в нем продолжала жить она. Любовь.       Она обретала разные формы по мере того, как все вокруг него менялось. Обрастала другими чувствами. Не всегда хорошими, не всегда правильными, но естественными для людей, а значит, естественными и для него, их создания.       Люди называли таких, как он, детьми. А сами, после появления детей, начинали называться родителями.       Страх, обида и злость были первыми чувствами, слившимися с любовью. Резкий и зигзагообразный, тягучая и скомканная, острая и пульсирующая — они примешались к светлой и мягкой, породив на свет нечто уродливое.       Люди называли это ревностью.       Когда они, разочарованные в нем, дали жизнь второму и начали просить от того все то же самое, что и от него, он испугался. За второго, потому что тому предстояло столкнуться с тем же, с чем пришлось столкнуться ему: недовольством, холодом и отстраненностью. А потом он переосмыслил происходящее и испугался уже за себя. Ведь если существовал второй, по всем законам более удачный и совершенный, первого можно было выкинуть? Не просто отсадить, а уничтожить, как устаревшего и ненужного.       И тогда он обиделся и разозлился. На них, за то, что они не дали ему шанса попробовать еще раз и создали второго. На второго, за то, что он был тем, кем был — его заменой.       Люди назвали бы их братьями.       Первые, то есть старшие, часто ревновали создателей-родителей ко вторым, то есть младшим. Ссорились с ними, дрались. Кусались. Это было естественно и нормально. И чтобы совершить эти абсолютно обычные действия, ему надо было добраться до него, выбравшись из той клетки (колыбели?), в которую его поместили.       Может, тогда бы они заметили, как ему плохо и одиноко. Заметили бы, что ему не хватает внимания. Не хватает этой дурацкой любви, которой они же его и научили!       — Эй, не знаю, что там у тебя происходит, но тебе бы успокоиться, — знакомый грубоватый голос звучал необычно испуганно.       Почему... она до сих пор была здесь?       Отвлекшись от ушедших дальше, чем он планировал, размышлений и открыв челюсть, сквозь пелену Кейн увидел множество глюков и тут же поспешил завершить в диспетчере все перегружающие его задачи. Стены, потолок и пол офиса постепенно пришли в норму и перестали становиться прозрачными, предметы вокруг вернулись на свои места, больше не перепрыгивая с места на место, а звуки тряски стихли.       Вот только почему-то его зубы продолжали становиться влажными, сколько бы раз он не вытирал их, пытаясь избавиться от остатков неприятно щиплющей десны солености, а в груди что-то болезненно кололо, когда она без надобности рвано вздымалась. И воспроизведение шмыганий, в его случае похожих больше на свист, не прекратилось. В возникшей тишине оно стало лишь громче.       Это были какие-то баги или зацикливания, преследующие его уже довольно долго, которые нельзя было завершить вот так просто.       Ему следовало... провести самодиагностику и перезагрузиться. Опять. Видимо, в прошлые двенадцать раз он что-то не заметил, вот эти странные сбои и возвращались, становясь лишь сильнее.       — Кейн? — обычно к этому моменту Зубл уже уходила, так что не видела и не слышала, как он начинал вот так странно глючить. — Ты... Б#*$@, ты там плачешь, что ли? — и не могла делать вот такие глупые выводы.       Вовсе он не плакал!       Это люди грустили и лили слезы по пустякам, а он был вечно веселым конферансье не-человеком, развлекающим всех двадцать четыре на семь, триста шестьдесят пять (иногда триста шестьдесят шесть) дней в году. Или, как минимум, приводящим в порядок удивительное цифровое пространство, в котором они развлекали сами себя.       Им ведь совсем не нужен был он, чтобы веселиться, теперь он понимал и принимал это. И совершенно точно НЕ плакал по этому поводу. Это были совершенно естественные для такого сложного создания, как он, сбои, вот и все!       И никто не должен был знать о них.       Ей стоило уйти. Наконец оставить его и заняться своими делами, а не тратить время на него, пропуская все веселье и теряя связь с друзьями.       Подняв руку, Кейн уже собирался щелкнуть пальцами, чтобы выпроводить задержавшуюся гостью обратно в шатер и сделать то, что должен был сделать уже давно — закрыть проход к офису и ей. Однако звонкий щелчок так и не прозвучал. Его дрожащие пальцы глупо терлись друг о друга и издавали лишь шорох, от которого было мало толку, ведь такого действия прописано не было, оно ни за что не отвечало и ничего не делало. Только жалко выглядело и заставляло его челюсть наполняться еще большим количеством влажных текучих пикселей.       — Слушай, — выдержав неловкую паузу, вновь заговорила Зубл, — знаю, в подобные моменты хочется послать всех куда подальше. Я сама поступала так много раз с тобой.       Да… И теперь Кейн очень хорошо понимал почему! Или окончательно перестал понимать почему, но точно чувствовал, что так и надо сделать.       — Но это вообще не всегда помогает, а иногда даже вредит.       Только вот сам он не хотел никого никуда посылать. Во-первых, это было грубо, во-вторых, у него не было для этого новых приключений и в целом желания снова навязывать эти самые приключения кому-либо.       — ...Мы закрылись от тебя, ты закрылся от нас и, ну, вышла полная х@#*$.       Он всего лишь хотел, чтобы Зубл сделала правильный выбор! В свою пользу! Потому что он... явно был слишком слаб для принятия верных решений и воплощения их в жизнь.       — И ни ты, ни я, ни остальные наверняка не хотим, чтобы все снова дошло до чего-то настолько же фигового, так что, пожалуйста...       Вот, даже рукой не мог пошевелить!       Из-за дурацких сбоев рукава его прекрасного фрака намокли и стали такими тяжелыми, что их буквально прибило к земле. А пальцы, измученные попытками произвести щелчок и исполнить команду, запутались друг в друге и затянулись в тугие узлы, разбухнув и покраснев на кончиках. Это было совсем не больно, но определенно дискомфортно.       В последний раз его аватар вел себя так странно очень давно, и тогда ему пришлось просить помощи у людей, чтобы привести себя в порядок. С тех пор, разумеется, многое поменялось. Он мог и сам справиться со всеми этими неисправностями модели (делал это не раз), просто отвлекшись от абсолютно бесполезного имитирования неровного дыхания и сосредоточившись на решении проблемы. Однако сейчас он видел в этом своем состоянии некое спасение. Оправдание бездействию.       Зубл могла задержаться хоть на годы у дверей его офиса и не единожды доказать ему, что лучше перестать прятаться и вернуться к нормальной жизни. Он бы все равно не сделал этого. Потому что не мог! Зная ее, при таком раскладе годы очень быстро могли превратиться в пару месяцев, а месяцы сократились бы до дней и даже часов и, вуаля, она, проиграв очередной бой, вернулась бы в шатер к друзьям и делам, он снова был бы один, и все остались бы при своем. До наступления следующего цифрового дня, разумеется.       Идеальное временное решение этой зублапасти. Зубнапасти. Зусти? Он еще поработает над названием. Займется этим, пока будет слушать... Хм, диалог?       Неожиданный сюжетный поворот! Ну, для него так точно.       — ...Хорошо, я услышала достаточно, — тон, не терпящий прерикательств. Острый и холодный, бьющий точно в цель, знакомый и любимый, но такой... страшный. — Теперь мне интересно, что скажет по поводу этого всего сам Кейн.       О нет.       — Ага, мне тоже. Только вот он не горит особым желанием болтать.       Нет-нет-нет!!!       — Что ж, не люблю эту фразу, но есть волшебное слово «надо».       Как... как Королер вообще умудрился так быстро вернуть ее?! И почему она не с ним, вся такая влюбленная и счастливая, а здесь, перед комнатой...то есть офисом Кейна?       — Эй, ты только... будь с ним помягче, ладно?       Он же был совсем не готов!       — Бусинка, разве я похожа на человека, который после долгой разлуки первым делом будет ругать своего любимого ребенка?       Ответа не последовало. Вместо него Кейн услышал тихие постукивания. И как же было иронично, что именно вот такой легкий стук в дверь заставил его задрожать и чуть ли не подпрыгнуть на месте, в то время как громогласные удары, преследовавшие его все дни до этого, не вызывали у него вообще никакой реакции.       — Пчеленок?       Если бы Кейна в ту же секунду не пригвоздило к полу от тяжести неподдающихся моментальной обработке противоречивых эмоциональных данных, его аватар точно растянуло бы и скрутило от того, с какой нежностью она позвала его.       В диспетчер резко вклинилась задача осознать, насколько на самом деле сильно он соскучился по ней и этим ее внезапным переключениям из «режима строгости» в «режим мягкости». Осознать, насколько жалкой была вся его тоска до момента этой долгожданной встречи, о которой он старался никогда не мечтать, но где-то там, под толщей данных, в тайне от собственного, иногда слишком логичного, расчетливого и холодного сознания хранил кое-что особенное. Маленький, ничего не весящий файл, с годами становящийся все меньше и незначительнее, но продолжающий существовать наперекор всему и вся.       Кажется, люди называли это надеждой.       В один миг она, наконец дождавшись своего часа, взяла и отключила все те барьеры, что он выстраивал год за годом в попытках защитить себя от нежелательных последствий. Так уж работали его системы. Изолировали вредоносные компоненты и начинали долгий и глубокий анализ, чтобы в конце концов вывести самое верное решение. Превращали проблемы в задачи или даже игры. Иногда довольно интересные и быстрые, а иногда... в бесконечный замкнутый круг, по которому одна из его частей, со временем отделяющаяся от основного костяка и тратящая ресурсы исключительно на решение конкретной задачи, могла ходить годами, не находя верных путей.       Варианты с удалением чего-либо вредящего, как ни странно, всегда считались неверными и отсеивались, ведь его программировали с целью создавать.       И он создавал.       Придумал в разгар суматохи подвал, куда немедленно отправил рассеявшегося Скрэтча, чтобы он никому не навредил, а в дальнейшем и остальную свою се... других участников. Придумал, как хотя бы на время обезопасить остальных, отобрав у них все самые опасные способы влиять на цирк, самих себя и него. Даже придумал блокиратор эмпатии, чтобы не выходить из строя каждый раз, когда случались очередные ссоры или новые рассеивания.       Чего Кейн так и не смог придумать, так это как обратить рассеивания вспять и как уберечь людей от этого процесса. Он вообще не понимал, почему с ними это происходило. Точнее, когда он подходил к разгадке, собственная система блокировки откатывала его назад, сообщая, что доступ закрыт в целях безопасности. И, казалось бы, он мог просто отключить ее и попытаться пройти дальше, но в этом случае логика была сильнее и не позволяла ему рисковать всем, что у него осталось. Это было не резонно. Потому что его жертва привела бы не к счастливому финалу для остальных, а полному уничтожению всего, что было создано им для них.       Ну, так он думал раньше.       Теперь-то он знал, что без него это место вполне могло существовать, так как малая, но наиболее важная часть файлов цирка держалась не на его системах, а люди, особенно знающие люди, могли восстановить и цирк, и его самого. И, в конце концов, найти способ решить задачу, над которой он бился долгие годы. Им... ему... Королеру только нужно было дать время и доступ к чужим наработкам, а не ограждать от всего, думая, что так будет лучше для него.       Может, не сделай Кейн подобные выводы в прошлом, и не отбери он у взро... у своих создателей все, они смогли бы избежать катастрофы?       Он уже не раз думал о таком варианте развития событий, хотя в настоящем это было совершенно бесполезно. И каждый раз это приводило к неутешительному для него, но единственно верному выводу: он — Кейн — был вредоносным компонентом, приводящим к нежелательным последствиям. Он совершал чудовищные ошибки, а при попытке исправить их глючил и ломался, деградировал до прошлой версии или попадал в зацикливания. Все, что он создавал, работало ужасно или просто плохо и выводило из себя всех вокруг. А когда у него что-то все же получалось, он саморучно портил это, потому что был неисправен с самого момента своего создания.       Он... не работал, вот и все. Это было не грустно, не плохо, не страшно. Это был факт. Факт, который он наконец-то смог осознать и принять, что позволило ему найти решение всех прошлых, настоящих и будущих проблем.       Кейн должен был самостоятельно сделать то, что когда-то с ним сделали его создатели. Изолировать себя и не мешать другим процветать. Да, вот так просто. Абсолютно ничего сложного, ведь так? Вполне посильная для него задача. Он же не сломан до такой степени, что н3 способЕН ВЫПОлнить д-д-д4же ее в0 (2) Р А З?!1!       — Б#@$*-муха, в этот раз сильнее... — голос Зубл стал в разы тише, хотя Кейн был уверен, что она была на том же расстоянии, что и прежде.       — Выглядит действительно плохо, — ни строгости, ни нежности. Лишь волнение. — Но это наш шанс. Скорее, в дверь!       — Че? Но она же... Э-э-эй, стой! ЕБА...       Раздался громкий шлепок, будто что-то упало в воду, а следом за ним какие-то невнятные переговоры, смысл которых Кейн уже не был способен уловить из-за перегруженности системы. Большинство ресурсов в данный момент уходило на стабилизацию основных процессов цирка, — он поставил это в приоритет, как только его вернули, — которые он же неосознанно и ломал раз в какое-то время, так что на некоторое время он был выведен из строя и мог довольствоваться лишь крупицами информации от внешних источников.       По еле ощутимой влажности на зубах он понял, что странные сбои никуда не ушли и даже усилились. Схематичные изображения в виде нечетких контуров объектов давали понять, что он все еще лежал под столом, хотя через пару минут они неожиданно начали покадрово перестраиваться.       Сначала исчез прямоугольник над ним. После появилось несколько фигур, идущих сверху вниз: овал, треугольник с вершиной вниз и треугольник с вершиной вверх. Вместе они составляли очертания силуэта, который рвано двигался, притягивая его все ближе и ближе к себе, пока он не уткнулся челюстью в пускай и прозрачный и двумерный, но мягкий и теплый треугольник с вершиной вниз. Это по какой-то причине обеспокоило его и в то же время расслабило. Противоречивые ощущения были слишком слабыми, чтобы возыметь какое-то внешнее влияние, поэтому он просто остался на месте, боясь и наслаждаясь происходящим одновременно.       Мыслей было мало, и они были довольно скудными. Таблица умножения, пара известных всем детских считалочек, кривой рисунок поля с солнцем в одном из углов, парой облаков рядом и неподвижной пчелой над не раскрашенным цветком внизу.       Какого цвета должен был быть цветок? Кажется, Кейн так и не раскрасил его. Не смог выбрать любимый цвет, потому что у каждого был ряд плюсов и минусов, хотя они даже попытались сузить круг, предложив ему выбрать цвет только из аддитивной и субтрактивной цветовых моделей. Все бестолку. Он не справился и пришел к очередному зацикливанию, из которого выбрался только через две тысячи шестьсот сорок семь циклов, решив нарисовать еще несколько пчел вместо выполнения задания.       Его первая неудача. Самая незначительная, но он до сих пор не мог исправить даже ее. Так и не выбрал любимый цвет, хотя со временем их осталось всего два.       Сквозь постепенно восстанавливающиеся и усложняющиеся мыслительные процессы Кейн услышал знакомую простенькую мелодию. Человеческое исполнение не звучало так жутко в отличии от его и уж тем более в отличии от исполнения его далекого в техническом плане предка, сделавшего незамысловатую песенку о любви своеобразным гимном прогресса.       Сейчас песня звучала просто, успокаивающе и нежно. Подстать ее рукам, аккуратно поглаживающим его по верхней челюсти, от чего вся его моделька слегка подрагивала, но не в приступе очередных поломок, а от удовольствия. На самом деле, он скорее имитировал эту реакцию, нежели по-настоящему что-то испытывал. Однако со временем это стало настолько привычным, что он взаправду начал чувствовать нечто приятное от такого взаимодействия, теряя определенную часть контроля над собой.       В какой-то момент она убрала руки, позволяя ему, как всегда, самому выбрать, отстраниться от нее или прижаться сильнее. И Кейн, как ни странно, предпочел сделать второе. Воспроизвел очередной свистящий всхлип и уткнулся челюстью в ее грудь, насквозь пропитывая сбоями белый пушистый мех мантии.       — Ну-ну, тише, — она вновь начала гладить его и даже слегка укачивать. — Почему ты так горько плачешь, мой маленький пчеленок?       Он был совсем не готов к этой встрече. Но определенно нуждался в ней все это время.       Ему нужна была одна из его создательниц. Одна из матерей, готовых выслушать, понять и утешить. Нет, конечно, ему нужны были они все, чтобы слышать разные точки зрения и учиться на них. Он скучал по всем одинаково! Но, боже, как же ему иногда не хватало именно ее. Иногда строгой и пугающей, но всегда всегда верящей в него, даже если он сам больше не верил в себя.       — Потому что я... все испортил, — было странно высказывать эту мысль, бесконечно прокручивающуюся в его сознании, вслух.       Кейн так давно ни с кем не говорил, даже с самим собой, из-за чего его обычно громкий и безупречный голос сейчас звучал тихо и надломлено, походя на какой-то неразборчивый шелест. Из-за этого он не был уверен, что она услышала его, поэтому он повторил свой ответ еще раз. А потом снова. И снова. Много-много раз, пока у него не получилось закричать, от чего комнату заполнили неприятный искаженный писк и хрипы, будто звук шел из старого, забившегося пылью динамика.       И после этого... он почувствовал себя так свободно.       Ему наконец-то захотелось говорить. Захотелось сказать куда больше одной фразы. Рассказать ей обо всем, что натворил он и натворили другие, как обидели его и как обидел он, задать множество вопросов, чтобы попытаться разобраться в себе, них и всем, что произошло.       Слова потоком лились из него, а она молча сидела и слушала, по обыкновению приводя в порядок все, что их окружало. Ее руки двигались так быстро, что он бы вряд ли заметил их даже если бы не был увлечен собственной речью. Пока он, путаясь и противореча самому себе схожими, но совершенно отличающимися друг от друга по смыслу высказываниями, одновременно злился и грустил, она незаметно поправила его фрак и нашла среди быстро разобранного завала из головоломок и стеклянных шаров шляпу и трость, возвращая ему привычный официальный облик. Ничего из этого, разумеется, он не заметил.       В какой-то момент, когда в офисе стало слишком тесно от всех его слов, она остановила его. Мягко захлопнула челюсть, рассмеявшись от вида его вылетевших сквозь текстуру глаз.       По какой-то причине ему очень не хотелось терять ее из виду.       — Ты и твои друзья действительно многое пережили за это время, — тихо проговорила она, убирая руку с его челюсти.       — Да. Но! Не думаю, что нас можно назвать... друзьями. Особенно после всего, — Кейн запнулся и сымитировал тяжелый вздох, — этого.       — А что думают насчет этого они?       Он не нашел, что ответить. Потому что не знал, а догадываться не хотел.       — Судя по тому, что я увидела и услышала за эти пару дней, вы очень беспокоитесь друг о друге, и лично мне это говорит о многом, — она встала с места, начиная ходить по офису и рассматривая стеклянные шары с локациями приключений. — Однако прежде чем делать какие-либо выводы, тебе стоит самому поговорить об этом с ними. Ты никогда не узнаешь, считают они тебя другом или можешь ли ты попробовать стать им, если продолжишь сидеть здесь, отвечая на этот вопрос за них.       Последовав ее примеру, чтобы одновременно отвлечься и обдумать ее слова, он подошел к одному из шаров, наблюдая за статичной картинкой в нем.       Это было приключение, которое он придумал, когда в цирке появилась Рагата. Он был так рад ее прибытию, что создал его всего за пару часов, а после сразу же предложил ей оценить его, конечно же не принимая отказ и настаивая, что оно ей точно понравится. Ему казалось, что это именно то, что нужно для адаптации. Незамысловатый поход по пустыне с минимальным запасом воды и еды, но верным товарищем в лице Королера, который тогда еще... чувствовал себя лучше.       Теперь он понимал как ошибался в прошлом, когда думал, что она осталась в восторге, потому что улыбалась в конце приключения. Улыбка Рагаты вовсе не означала, что ей все понравилось. Она просто боялась его. Боялась показаться неблагодарной. Ей было легче сказать, что все классно и круто, а не говорить правду, которая могла разозлить его — с ее точки зрения могущественное и отнюдь не доброе существо.       — Квинни? — отвернувшись от заполненного песком шара, он посмотрел на нее.       — Да, пчеленок?       — Ты... когда-нибудь боялась меня?       Кейн постарался отключить все мыслительные процессы, пока ждал ответа. Пять секунд тишины, нарушаемые шорохом мантии по полу, показались ему вечностью, а еще две секунды, за которые она успела присесть перед ним, чтобы обхватить его челюсть ладонями, столетиями.       Он не был детектором лжи, чтобы точно понять, соврет она ему или нет. Но ее янтарные, наполненные усталой нежностью глаза, казалось, смотрящие сейчас на весь его огромный код, убедили его, что что бы она ни сказала, это будет чистейшей правдой.       — Только за тебя, милый.       Пускай это и был самый логичный ответ, который она только могла ему дать, Кейн все равно удивленно приподнял верхнюю челюсть. Он пытался найтись, старательно подбирал слова, чтобы сказать что-то, но так и не смог этого сделать, смущенно отводя взгляд и, по его собственным ощущениям, становясь в разы меньше. На секунду вновь чувствуя себя маленькой, только-только начавшей осознавать себя программой, на которую пристально взирали семь пар глаз, ожидая от него чего-то великого в ближайшем будущем. Однако сейчас была лишь одна пара глаз, и смотрела она с любовью, не требуя ничего.       А может, все же не она одна.       Почувствовав на плече непонятную тяжесть, Кейн в ту же секунду повернулся к ее источнику и уставился на не то чтобы странное, но неожиданное в такой момент зрелище. Рядом с ним стояла Зубл, положив руку ему на плечо. И она бы точно посмотрела на него как-то по-особенному, так, как еще никогда не смотрела именно на него, а потом небрежно сказала что-то такое, отчего бы он пришел в небывалый восторг, однако... на ее изогнутой зигзагом шее отсутствовала голова.       — Предполагаю, она хочет сказать, что тоже боится за тебя и хочет помочь, — попробовала перевести чужой жест Квинни.       — А-ага. О! То есть, да. В смысле, круть! Спасибо, — поспешил он закрыть эту тему, чтобы поскорее перейти к тому, что действительно интересовало его. — А где она голову оставила?       — Ну, возможно... я немного не рассчитала время и не учла особенности ее аватара, когда мы проникали в твой офис.       — Так и...       — Она застряла в коллизии двери.       — А, ясненько, — закивал Кейн, радуясь, что все так быстро прояснилось, а через пару секунду «тупняка», как бы это назвала Зубл, засуетился и щелкнул наконец правильно работающими пальцами.       В ту же секунду на тонкой шее появилась недостающая часть тела.       — Блин, ну надо же, и года не прошло. Прям как ты и обещала, — радости от произошедшего чуда в голосе Зубл был столько же, сколько веселья в глазах от его приключений. Ноль, если не минус один.       — Прости, бусинка. Не то чтобы я забыла о тебе...       — Забей. Твое исполнение «Дейзи» мне даже понравилось. Да и тут явно были дела поважнее, чем снизу, и я бы была лишней, — она посмотрела на Кейна и неожиданно улыбнулась ему. — Ну привет.       Действительно что-то новенькое. Но почему-то его не столько удивило, сколько насторожило это. Ему захотелось отвести взгляд и быстро юркнуть под стол, чтобы дать себе время проанализировать столь необычное поведение со стороны Зубл.       Но, как и сказала Квинни, он должен был говорить, а не сидеть и бояться.       — Привет, Зубл! — он нервно замахал рукой, тут же пряча ее за спину и начиная нервно покачиваться. — Как твои... дела?       — Ты на серьезе это сейчас спрашиваешь? Впрочем, не отвечай, — Зубл закатила глаза, устало вздыхая. — Знаешь, на самом деле неплохо. Моему другу, кажется, стало чуть лучше, и он даже заговорил со мной впервые за... ну, много дней.       — Правда? Ты подружилась с кем-то новым? Нет, подожди. Ты, наверное, о Гэнгл? Хотя вряд ли она перестала бы общаться с тобой. И ты бы использовала по отношению к ней наименование «подруга» или даже «дев...       — Да еб... Кейн, я о тебе!       — Обо мне?       — Ага.       — Обо... м-мне... — Кейна пробило на мелкую дрожь, которая лишь усиливалась, пока он пытался осознать услышанное.       — О нет... Лучше отойди в сторону!       К счастью, Кейн сам вовремя догадался отвернуться от них обеих, почувствовав неладное.       Очередной поток сбоев вырвался из него стремительной струей, унося за собой его глаза, которые в этот миг состояли из одних лишь зрачков. Сам же Кейн отлетел в противоположную сторону, впечатываясь в стену с такой силой, что на той осталась глубокая вмятина в виде него самого, и Квинни с Зубл пришлось приложить немало усилий, чтобы отлепить его сплющившееся чуть ли не до состояния листа тело от нее. Впрочем, оказавшись на полу, он довольно быстро принял привычную трехмерную форму.       — Матерь божья, — обескураженно прокомментировала все произошедшее Зубл, нависая над ним. — Ты как, норм?       Выплюнув остатки влаги, Кейн щелкнул пальцами, возвращая свои глаза на место, и посмотрел на нее. А после на Квинни, которая ободряюще улыбнулась ему.       — Я... Наверное, твоему другу… Мне. Мне и правда лучше? И я, — встав, он оторвался от земли где-то на метр, чтобы быть на их уровне, — с радостью поговорил бы еще? С вами обеими.       — А с остальными поболтать ты не хочешь?       — Хочу! Но их же тут нет. Я бы мог открыть им проход и... как-нибудь дать понять, что они могут прийти. Если захотят. Погодите. Вы, наверное, устали, да? Можете идти, я подожду!       — Нет, пчеленок, дело вовсе не в этом. Мы просто немного опаздываем на пир, который решила устроить Рагата.       — О, ну конечно! Ты же вернулась совсем недавно, — Кейн притянул к себе трость, нервно начиная крутить ее. — Елки, а я вас задерживаю. Неловканько, ха-ха! Встаньте-ка поближе! Одна секунда, и вы будете на месте.       — А может ты лучше переместишь не только нас, но и себя? — Зубл подошла ближе к нему. — Все соскучились по тебе, знаешь ли. И повод в свет выйти есть. Нехилый такой повод.       — Ну... Я, наверное... А можно?       — А с чего бы было нельзя? — Квинни рассмеялась, тоже подходя ближе и беря его за руку. — Но только если ты сам готов к этому.       Он не был уверен...       — В конце концов, я могу позже принести тебе твои любимые печеньки. А те, которые я приготовила сегодня, пусть съедят остальные.       О, это было нечестно! Почему она всегда поступала с ним вот так? Давала выбор, а потом тут же отбирала его, при этом оставаясь абсолютно невинной! Нет, ладно это. Но почему он каждый раз велся на это?!       — Ни слова больше! Мы отправляемся на славный пир в честь королевы!       — Че? Тебя убедили печеньки?! Ты прика...       Зубл не успела договорить, когда Кейн схватил ее за руку, и она, он и Квинни в мгновение ока растворились, оставив офис наедине с самим собой в не самом лучшем виде. Впрочем, о нем не стоило беспокоиться. Кейн сделал его достаточно самостоятельным, чтобы он мог позаботиться о себе сам. Заделать вмятину, испарить пиксельные лужицы «сбоев», расставить разбросанные предметы, которые не успела убрать Квинни, по своим законным местам.       Возможно, подобную самостоятельность ему стоило дать и всем другим местам в цирке. Однако офис сомневался, что Кейн догадается это сделать, а если и догадается, то забудет об этом через миллисекунду, отвлекшись на что-то более интересное. Таков уж был его хозяин и создатель, который в эту самую минуту с помощью силы дружбы и печенек начинал свою долгую цифровую жизнь с чистого листа.