Мадемуазель, это абсурд

Вечер опустился на замок мягко и незаметно — не так, как в прошлые дни, когда сумерки сгущались стремительно, словно кто-то невидимый гасил свечи одну за другой, погружая мир во тьму за считанные минуты. Нет, сегодня тьма подступала медленно. Она сочилась из горных ущелий, стекала по склонам, поросшим чёрными елями, просачивалась сквозь мутные стёкла и заполняла коридоры замка. Лампады на стенах дрожали, отбрасывая на гобелены пляшущие, искажённые тени, и в этом колеблющемся свете старые рыцари, застывшие в углах, казались живыми. Вивьен не спалось. Уже которую ночь она сбилась со счёта, пятую? шестую? Сон ускользал от неё, словно что-то в самой атмосфере замка, в его древних, пропитанных веками стенах, противилось покою, требовало бодрствования. Она лежала в своей огромной кровати, под бархатным балдахином, и смотрела в потолок, где тени от лампады сплетались в причудливые, зыбкие узоры. Мысли, как всегда в такие часы, кружились вокруг одного и того же: Леди. Её голос. Её золотистые глаза. Её холодные пальцы, которые она так осторожно клала на плечо Вивьен при каждой встрече. Её дыхание, пахнущее мятой и табаком, у самой шеи. И то, о чём Вивьен не позволяла себе думать днём, но что приходило к ней по ночам, незваное и неумолимое, — то самое, тёмное, пугающее и манящее чувство, которому она ещё не могла подобрать названия. Она перевернулась на бок, потом на другой. Простыни сбились в жгут. Подушка, пахнущая лавандой, казалась слишком горячей. В камине догорали последние угли, и комната постепенно наполнялась холодом — тем самым, сырым, замковым холодом, что проникал, казалось, в самые кости. Вивьен поёжилась, натянула одеяло до подбородка, но холод не отступал. Он шёл не снаружи — он шёл изнутри, из самой души, из той пустоты, что образовалась там после всех этих дней, наполненных страхом, музыкой, одиночеством и этой странной, непонятной, всепоглощающей тягой к существу, которое, по всем законам здравого смысла, должно было внушать ей только ужас. «Спать. Нужно спать. Завтра репетиция. Леди ждёт новую программу». Но сон не шёл. И тогда, повинуясь внезапному, почти безрассудному порыву, Вивьен встала. Набросила на плечи старый, вязаный халат тот самый, из дома, с протёртыми локтями и запахом лионской квартиры, сунула ноги в мягкие, стоптанные тапочки и, стараясь не шуметь, выскользнула в коридор. Путь до библиотеки она уже знала наизусть — могла бы пройти с закрытыми глазами, ведомая лишь запахом старых книг. Коридоры были пусты, но не молчаливы: где-то вдали, за толстыми стенами, слышался то ли ветер, то ли чей-то приглушённый, переливчатый смех — тот самый, трёхголосый, от которого у Вивьен всякий раз волосы вставали дыбом. Но сегодня она не обратила на него внимания. Сегодня она шла в библиотеку не за нотами и не за книгами. Она шла туда, потому что там, среди высоких стеллажей и запаха старой бумаги, ей почему-то становилось легче. Тяжёлая дубовая дверь поддалась с тихим, вкрадчивым скрипом. Вивьен проскользнула внутрь и замерла на пороге. В библиотеке горел свет — не масляная лампада, которую она ожидала увидеть, а мягкий, золотистый свет от камина, встроенного в дальнюю стену между книжными стеллажами. Этот камин она раньше не замечала — то ли он был скрыт портьерами, то ли его просто не разжигали до сегодняшнего дня. Но сейчас в нём плясал самый настоящий, живой огонь, и его отблески играли на кожаных корешках, на золочёном тиснении, на стёклах старых книжных шкафов, превращая библиотеку в какое-то волшебное, почти сказочное место. А в кресле у камина, в глубоком, обитом потрескавшейся от времени кожей кресле с высокой резной спинкой, сидела Леди. Вивьен замерла на пороге, не смея ни войти, ни выйти, ни даже вздохнуть. Леди была другой. Не той, что восседала во главе стола, читая газету и попивая из своей чашки. Не той, что стояла в музыкальном зале, скрестив руки на груди, и слушала Баха с непроницаемым лицом. Не той, что властным, ледяным тоном отчитывала дочерей за их «шалости». Нет — сейчас, в этом кресле, у этого камина, Леди была... расслабленной и домашней. На ней не было ни шляпы, ни очков. Волосы — чёрные, гладкие, как вороново крыло, — были распущены и свободно ниспадали на плечи. Вместо привычного строгого платья — длинный, струящийся халат из тёмно-серого, почти серебряного атласа, подпоясанный на талии широким, мягким поясом. Халат был наброшен небрежно, открывая край ночной сорочки — чёрной, кружевной, совершенно неожиданной в своей интимности. На ногах — никаких каблуков, лишь мягкие, бархатные туфли без задников. А в длинных, изящных пальцах — не мундштук, а книга. Самая обыкновенная книга в потрёпанном, бумажном переплёте, которую Леди держала так, словно читала её уже в сотый раз и знала каждое слово наизусть, но всё равно возвращалась к ней снова и снова. Вивьен смотрела на неё, и сердце её — то самое сердце, что должно было замереть от страха при виде хозяйки замка в неурочный час, — напротив, забилось чаще, теплее, словно в груди разлилось что-то горячее и сладкое. Она не знала, что делать: кашлянуть, чтобы обозначить своё присутствие, тихо выйти, пока её не заметили, или так и стоять на пороге, замерев, словно мотылёк, заворожённый пламенем. Леди решила всё за неё. Не поднимая глаз от книги, не поворачивая головы, она произнесла — тем самым низким, грудным голосом, который Вивьен узнала бы из тысячи: — Если ты собираешься стоять в дверях, как призрак, то хотя бы не сквозь. Заходи уже. Или уходи. Сквозняк. Вивьен вздрогнула, словно застигнутая за чем-то предосудительным. Щёки её залились горячим, предательским румянцем — тем самым, что всегда выдавал её с головой, — и она, помедлив лишь секунду, вошла. Дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно, отсекая холод коридоров и смех дочерей, оставляя лишь тепло камина и тишину, наполненную потрескиванием дров и шелестом страниц. — Я... я не знала, что вы здесь, Леди Димитреску, — пролепетала она, переминаясь с ноги на ногу у входа. — Я не хотела мешать. Мне просто... не спалось. Я думала взять какую-нибудь книгу. Почитать. Чтобы отвлечься. — И какую же? — спросила Леди, и в голосе её прозвучала лёгкая, почти игривая ирония, совсем не похожая на её обычный, холодноватый тон. — Надеюсь, не мои дневники? — Нет! — выпалила Вивьен, и голос её сорвался, предательски дрогнул. — Нет, конечно нет. Я помню. Третья полка. Не трогать. — Хорошая девочка, — произнесла Леди, и от этих двух слов, сказанных так просто, так буднично, у Вивьен что-то перевернулось внутри. — В таком случае — проходи. Садись. Вон там, на втором стеллаже слева, есть детективы. Старые, но сносные. Кристи. Ле Карре. Если хочешь чего-то более... основательного — вон там, у окна, стоят русские. Достоевский. Толстой. Но предупреждаю: Толстой в оригинале — это испытание даже для меня. Вивьен неуверенно прошла к стеллажам, провела пальцами по корешкам — старым, потрескавшимся, с выцветшими буквами названий, — и выбрала наугад тонкий, потрёпанный томик в мягкой обложке. Агата Кристи. «Убийство в Восточном экспрессе». Она читала его когда-то давно, ещё в школе, но сейчас это было именно то, что нужно: лёгкое, увлекательное, не требующее душевных усилий. Она села в кресло — в другое кресло, не рядом с Леди, а чуть поодаль, у противоположного края камина, — и открыла книгу. На несколько долгих, бесконечных минут в библиотеке воцарилась тишина. Та особенная, глубокая, уютная тишина, которая возможна только в обществе друг друга, когда слова не нужны, когда само присутствие — уже достаточно. Потрескивали дрова в камине. Шелестели страницы — с одной стороны, с другой. Вивьен читала — вернее, делала вид, что читает. Глаза её скользили по строчкам, но мысли были далеко. Она то и дело поднимала взгляд от страницы и украдкой, из-под опущенных ресниц, смотрела на Леди. На то, как огонь играет в её распущенных волосах, превращая их из чёрных в тёмно-золотые. На то, как её длинные и широкие пальцы переворачивают страницы — медленно, бережно, почти благоговейно. На то, как её губы без обычной тёмной помады, чуть заметно шевелятся, беззвучно проговаривая слова. На то, как тени от камина ложатся на её лицо, делая его то моложе, то старше. И она не решалась заговорить. Слова застревали в горле, словно рыбьи кости. — «Спроси её. Спроси о чём-нибудь. О джазе. О Новом Орлеане. О том, почему она не носит очки сейчас. О том, что она читает. О чём угодно. Просто заговори, иначе это молчание сведёт тебя с ума». — Но она молчала. И Леди молчала. И в этом молчании было что-то более интимное, более глубокое, чем в любом разговоре. Прошёл час. А может быть, два. Вивьен потеряла счёт времени. Книга в её руках так и осталась раскрытой на одной и той же странице — она не прочитала ни слова. Камин догорал, угли мерцали алым, бархатистым светом, и в комнате становилось прохладнее. Леди наконец отложила свою книгу — Вивьен заметила, что это был старый, зачитанный до дыр томик стихов на румынском, — и поднялась с кресла. — Уже поздно, — произнесла Леди, и голос её прозвучал мягче, чем обычно. — Или, вернее, рано. Смотря как считать. Тебе нужно поспать, Вивьен. Завтра у нас много работы. — Да, Леди Димитреску, — прошептала Вивьен, поднимаясь с кресла и чувствуя, как затёкшие ноги не слушаются её. Леди направилась к выходу, но у самой двери задержалась. Обернулась — и в её золотистых глазах промелькнуло что-то, что Вивьен не могла расшифровать. Нежность? Любопытство? Удовлетворение? Или, быть может, всё вместе? — Спокойной ночи, Вивьен, — сказала она. — И спасибо. — За... за что? — выдохнула Вивьен, чувствуя, как сердце снова заходится в бешеном ритме. — За компанию, — ответила Леди просто. — За то, что ты была здесь. И прежде чем Вивьен успела что-либо ответить — хоть слово, хоть жест, хоть вздох, — Леди скрылась за дверью, оставив после себя лишь шлейф дорогих духов, запах табака и странное, щемящее чувство, похожее на пустоту и наполненность одновременно. Вивьен осталась одна в догорающем свете камина. Она стояла, прижимая к груди так и не прочитанную книгу, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам от того, что впервые за долгое, очень долгое время кто-то сказал ей «спасибо» просто за то, что она была рядом. Кто-то заметил её — не как музыкантшу, не как потенциальную жертву, не как обузу, а как человека. И этим кем-то была Леди Димитреску. Огромная, пугающая, бессмертная. И в то же время почти по-человечески близкая. Вивьен медленно опустилась обратно в кресло, всё ещё сжимая в руках томик Кристи. Она не хотела уходить. Ей казалось, что, покинув библиотеку, она разрушит что-то важное — какое-то хрупкое, едва зародившееся волшебство, которое возникло здесь, в этом молчании, в этом тепле, в этом свете. Она просидела так до тех пор, пока последние угли в камине не погасли, а за высокими, мутными окнами не забрезжил серый, тусклый рассвет. И только тогда, наконец, поднялась, вернула книгу на место и, кутаясь в старый, вязаный халат, отправилась в свою комнату. Спать. Или хотя бы попытаться. Потому что сон, как она знала, всё равно не придёт — не после такой ночи, не после таких слов, не после этого странного, тёплого, почти интимного молчания. Она легла в постель, но телефон так и не взяла в руки. Заметка, которую она обычно писала перед сном осталась ненаписанной. Слова были не нужны. То, что она чувствовала сейчас, невозможно было выразить словами — ни французскими, ни английскими, ни даже теми, которые она придумывала сама, лёжа без сна и глядя в потолок. Все же она уснула. Когда она проснулась, солнце стояло уже высоко. Она проспала завтрак, пропустила утреннюю репетицию, нарушила всё мыслимое и немыслимое расписание. Но странное дело — она не чувствовала ни вины, ни тревоги. Она встала, умылась ледяной водой из кувшина, переоделась в свежее платье. И, прежде чем выйти из комнаты, всё-таки взяла телефон. Но не для того, чтобы написать заметку, а для того, чтобы просто посмотреть на него, подержать в руках, ощутить его привычную, успокаивающую тяжесть. Экран подмигнул ей паутиной трещин, и она вдруг подумала, что этот разбитый телефон — он как она сама. Треснувший, но всё ещё работающий.

*****

День прошёл в каком-то странном, зыбком, почти нереальном тумане. Вивьен репетировала — механически, без души, — играла гаммы, разбирала новый материал, который Леди оставила для неё на пюпитре в музыкальном зале. Но мысли её были далеко. Они всё время возвращались к прошедшей ночи, к библиотеке, к этому молчанию, которое связало их крепче любых слов. За трапезой они не встретились. Леди не вышла в столовую — то ли была занята какими-то делами в замке, то ли просто не хотела, чтобы её беспокоили. Вивьен ела в одиночестве, под пристальными взглядами павлинов на гобеленах и бесшумной, как призрак, служанки, менявшей блюда. Стейк был безвкусным, чай — слишком горячим, но она почти не замечала этого. Ей не хватало Леди. Не хватало её присутствия, её голоса, её взгляда — даже того, холодного и оценивающего, который она бросала поверх газеты. Всё в этой столовой, в этом замке, в этом мире казалось пустым и ненужным, когда Леди не было рядом. После обеда она снова репетировала. На этот раз — Баха, но не ту прелюдию, которую играла на прослушивании, а другую, более сложную, с быстрыми пассажами и неожиданными модуляциями. Пальцы бегали по струнам, смычок скользил, рождая звуки — чистые, прозрачные, наполнявшие пустой зал, — но души в этой игре не было. Она играла правильно, технично, безупречно — и в то же время совершенно пусто. Потому что Леди не было в зале. Потому что некому было стоять за спиной и шептать: «Не останавливайся. Играй». Вечером, когда за окнами сгустились сумерки, а по коридорам снова поползли тени, Вивьен не выдержала. Она знала, что это глупо. Знала, что рискует. Знала, что Леди может быть не в настроении, может быть занята, может просто не захотеть её видеть. Но ноги сами несли её в библиотеку — туда, где прошлой ночью случилось это странное, необъяснимое чудо. Она шла, прижимая к груди папку с нотами, словно этот предлог — «я шла заниматься» — мог кого-то обмануть. Словно она сама не знала, зачем на самом деле идёт туда. Дверь библиотеки была приоткрыта. Изнутри падал мягкий, золотистый свет — не масляной лампады, а камина, того самого, у которого они сидели прошлой ночью. Вивьен замерла на пороге, не решаясь войти, и заглянула внутрь. Леди была там. Снова в кресле, снова с книгой в руках, снова без шляпы и очков. Но сегодня на ней было другое платье — домашнее, мягкое, тёмно-синее, с широкими рукавами и свободным лифом, — и волосы, всё так же распущенные, были перекинуты на одно плечо, открывая длинную, изящную шею. Она не читала. Она просто сидела, глядя в огонь. Лицо её было спокойным, задумчивым, почти печальным, и Вивьен, глядя на неё, вдруг подумала, что так, должно быть, выглядит сама вечность, когда думает о чём-то давно ушедшем и невозвратном. — Ты снова стоишь на пороге, — произнесла Леди, не оборачиваясь, и в голосе её не было ни удивления, ни раздражения. — У тебя талант замирать в дверях, Вивьен. Входи. Или уходи. Но не стой на сквозняке, застудишь себя. Вивьен вошла. Дверь за ней закрылась сама собой — то ли от сквозняка, то ли от чьей-то невидимой руки, — и она, поколебавшись мгновение, села в то же кресло, что и прошлой ночью. Только на этот раз чуть ближе. Совсем чуть-чуть — на каких-нибудь полметра, — но это «чуть-чуть» было огромным шагом, который она сделала сознательно, преодолевая робость и страх. Леди заметила. Её губы дрогнули в лёгкой, едва уловимой усмешке — не насмешливой, нет, а скорее довольной, — и она, отложив книгу, повернулась к Вивьен. — Ты не принесла книгу, — заметила она. — Значит, ты пришла не читать. — Я... — Вивьен запнулась, чувствуя, как щёки заливает горячий, предательский румянец. — Я просто... не… — Понимаю, — кивнула Леди, и в её голосе прозвучало что-то странное, почти сочувственное. — Замок не располагает. Особенно поначалу. Особенно для таких, как ты. — Таких, как я? — переспросила Вивьен, и голос её дрогнул. — Живых, — ответила Леди просто. — Смертных. Она замолчала, и Вивьен замолчала вместе с ней. И снова — как прошлой ночью, как в их первую встречу в библиотеке — между ними повисло молчание. Но теперь это молчание было другим. Менее напряжённым, менее осторожным. Более тёплым, более интимным. В нём было место для мыслей, для чувств, для того невысказанного, что зрело между ними с каждым днём, с каждой встречей, с каждым взглядом. Они сидели так долго — может быть, час, может быть, больше. Молча. Глядя в огонь. Изредка обмениваясь короткими, ничего не значащими фразами — о погоде, о музыке, о том, как Вивьен продвигается с Рахманиновым. Но за этими пустыми, поверхностными словами стояло что-то гораздо большее. Что-то, что не нуждалось в озвучивании. А потом Леди вдруг встала и, подойдя к стеллажу, провела пальцами по корешкам. Те самые длинные, изящные пальцы с холодной, бледной кожей. Те самые пальцы, которые Вивьен столько раз представляла себе в те долгие, бессонные ночи. — Я хочу показать тебе кое-что, — произнесла она, и в голосе её прозвучала странная, неожиданная теплота. — Не дневники, не бойся. Другое. Она достала с полки тонкую, потрёпанную тетрадь в мягкой обложке — не старинную, не в коже и золоте, а простую, почти современную, — и, вернувшись к камину, протянула её Вивьен. — Это ноты, — сказала она, и в её золотистых глазах промелькнуло что-то, похожее на смущение. — Я... когда-то писала музыку. Давно. Ещё до того, как стала петь. Вивьен взяла тетрадь — осторожно, почти благоговейно, словно это была не простая бумага, а священная реликвия, — и открыла её. На пожелтевших, чуть шершавых страницах, исписанных выцветшими чернилами, были ноты. Не гениальные — она поняла это сразу, с первого взгляда, — но искренние. Трогательные. Полные той юной, неопытной, но страстной любви к музыке, которая бывает только у тех, кто ещё не знает разочарований. — Это... это прекрасно, Леди Димитреску, — прошептала она, поднимая глаза от страниц. — Я не знала, что вы... — Никто не знает, — перебила её Леди, и голос её прозвучал резче, чем ей хотелось. — И никто не должен знать. Но тебе... тебе я показываю, ты не такая. Она замолчала, словно сама испугавшись того, что сказала. А потом, наклонившись, коснулась плеча Вивьен — легко, мимолётно, одними кончиками пальцев, — и добавила, уже тише, мягче: — Ты хорошо играла сегодня. Пусто, но хорошо. Я слушала. Я всегда слушаю, даже когда ты думаешь, что я не рядом. И прежде чем Вивьен успела что-либо ответить, Леди выпрямилась, поправила волосы и направилась к выходу. У двери она обернулась и, глядя на Вивьен долгим, пристальным взглядом, произнесла: — Не простудись, Вивьен. — Конечно... Альсина, — ответила Вивьен, и имя это впервые произнесённое ею, сорвалось с губ само собой, без спроса, без разрешения. Леди замерла. На мгновение — на одно бесконечно долгое, растянувшееся в вечность мгновение — она стояла неподвижно, и в её глазах отражался огонь камина. А потом её губы изогнулись в той самой, редкой, короткой улыбке, и она, не сказав больше ни слова, вышла в темноту коридора. Вивьен осталась одна. Она прижала тетрадь к груди и закрыла глаза. Телефон в кармане молчал. Заметка, которую она так и не написала ни вчера, ни сегодня, всё ещё ждала её. Но теперь Вивьен знала, что не напишет её никогда.