Он выдохнет

Кавех не вышел к завтраку. Аль-Хайтам сидел за столом один. Кофе остыл, покрывшись тонкой плёнкой. Тосты зачерствели. Вторая чашка стояла нетронутой — он поставил её по привычке, а потом долго смотрел на неё, не знал, убрать или оставить. Он оставил. Подошёл к двери мастерской. Постучал. — Кавех? Тишина. Потом — приглушённое, сквозь дерево: — Я работаю. — Кофе готов. Пауза. — Спасибо. Я потом. Аль-Хайтам помолчал. Хотел сказать: «Ты всегда пьёшь кофе утром». Хотел сказать: «Выходи, мне…» — и запнулся. Что ему? Неприятно есть одному? Тревожно? Страшно? Он не знал, как это сформулировать. — Хорошо, — сказал он. — Оставлю на столе. Он вернулся на кухню. Убрал одну чашку. Съел свой завтрак механически, не чувствуя вкуса. Хлеб казался ватным, кофе — горьким, хотя он никогда не клал сахара. Где-то за стеной было тихо. Слишком тихо. Он поймал себя на том, что прислушивается. Дышит ли Кавех? Ходит ли? Работает ли? Он не знал. И это незнание было хуже любой ссоры. В первый вечер аль-Хайтам позвал его как обычно. Постучал в дверь. — Ужин готов. — Я не голоден. Аль-Хайтам пожал плечами и пошёл на кухню. Поставил две тарелки — на всякий случай. Съел один. Убрал вторую. На второй вечер он снова поставил две тарелки. Снова съел один. Снова убрал. На третий — не стал ставить лишнюю. Смотреть на пустой стул напротив было невыносимо. Он ел быстро, не чувствуя вкуса. Потом вымыл посуду и долго стоял у окна, глядя на вечерний Сумеру. За окном мерцали огни города, где-то внизу слышались голоса запоздалых прохожих, смех, обрывки песен. Жизнь шла своим чередом. А в доме было тихо. Слишком тихо. «Это не кризис, — подумал аль-Хайтам. — Это что-то другое. Что-то серьёзное». Он не знал, что именно. И не знал, как спросить. На четвёртый день он попробовал заговорить. Увидел Кавеха в коридоре — тот шёл, опустив голову, волосы спутаны, рубашка мятая. Под глазами залегли фиолетовые тени — такие глубокие, будто он не спал несколько суток подряд. Он двигался медленно, будто сквозь воду, и не смотрел по сторонам. Рубашка была надета наизнанку — он этого даже не заметил. — Ты выглядишь уставшим, — сказал аль-Хайтам. Кавех поднял глаза. Пустые. Стеклянные. В них не было ни боли, ни злости, ни жизни — только усталость. Бесконечная, выжженная. — Я в порядке, — ответил он. И прошёл мимо. Аль-Хайтам смотрел ему вслед. Остановился в коридоре, прислонившись к стене. Стена была толстой — той самой, что когда-то делала этот дом идеальным исследовательским центром. Сейчас она казалась ему непреодолимой преградой. «Ты не в порядке, — подумал он. — Ты никогда не был в порядке за последние дни. Почему ты не говоришь мне? Почему не кричишь? Почему просто… уходишь?» Он не находил ответа. Вечером он снова постучал в дверь мастерской. — Кавех. Давай поговорим. Тишина. — Пожалуйста. Это слово вырвалось само. Аль-Хайтам не помнил, чтобы он когда-нибудь говорил «пожалуйста» в таком тоне — не вежливо, не формально, а как просьбу. Как мольбу. Из-за двери донеслось: — Не сейчас. Я работаю. Аль-Хайтам закрыл глаза. Прислонился лбом к косяку. Дерево пахло лаком и пылью — мелкими частицами, которые оседают везде, если долго не убирать. «Ты не работаешь, — подумал он. — Ты сидишь и смотришь в стену. Я знаю. Я слышу тишину». Он постоял ещё минуту. Потом развернулся и ушёл. На следующий день он решил действовать. Не словами — он уже понял, что слова не работают. Действиями. Он встал раньше обычного, когда за окном ещё было темно, и пошёл на рынок. Сумеру только просыпался — торговцы раскладывали товар, в воздухе пахло специями и свежей зеленью. Аль-Хайтам купил кофейные зёрна — те, что Кавех любил, с фруктовыми нотками. Потом хлеб, сыр, зелень. Вернулся домой, сварил кофе. Не спеша, старательно. Турка, кардамон, щепотка корицы — как он запомнил. Поставил чашку перед дверью мастерской. — Я сварил кофе, — сказал он в закрытую дверь. — Горячий. Тишина. — Кавех. Пожалуйста. Пауза. Потом — тихое: — Спасибо. Я не хочу. Аль-Хайтам закрыл глаза. Сжал кулаки. Ногти впились в ладони. «Ты врёшь, — подумал он. — Ты всегда хочешь кофе по утрам. Ты просто не хочешь выходить. Не хочешь видеть меня». Он не знал, почему это причиняет боль. Не физическую — другую. Ту, которую нельзя заклеить пластырем. — Оставлю здесь, — сказал он. — Если передумаешь. Он ушёл в гостиную. Сел на диван, взял книгу, но не читал. Слушал. Прошло полчаса. Час. Дверь мастерской скрипнула. Аль-Хайтам замер. Шаги — тихие, шаркающие. Звякнула чашка. Шаги обратно. Дверь закрылась. Аль-Хайтам подождал ещё немного, потом подошёл. Чашка была пуста. Дочиста. Он почувствовал облегчение — такое сильное, что у него перехватило дыхание. «Он выпил. Хотя бы это». Но радость была недолгой. Потому что он понимал: Кавех выпил не потому, что захотел. А потому, что не хотел обидеть. Потому что даже в своём отчаянии он думал о других. «Это неправильно, — думал аль-Хайтам. — Ты должен думать о себе. Только не молчи. Пожалуйста, не молчи». Он убрал чашку. Вымыл её. И долго стоял у окна, глядя на утренний Сумеру. Ещё через день аль-Хайтама проснулся от странного звука. Он лежал, вслушивался. Что-то знакомое, но давно не слышанное. Потом понял: это плакал Кавех. Тихо. В подушку. Так, чтобы не услышали. Аль-Хайтам сел на кровать. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках. Он встал, вышел в коридор. Подошёл к двери мастерской. Всхлипы. Приглушённые, срывающиеся. Иногда — долгий выдох, похожий на стон. Он поднял руку, чтобы постучать. Замер. «Что я скажу? — подумал он. — «Не плачь»? Глупо. «Что случилось»? Он не ответит. «Открой дверь»? А если откроет — что я увижу?» Он боялся. Не того, что увидит. А того, что не сможет помочь. Рука опустилась. Он постоял ещё минуту, слушая всхлипы. Потом развернулся и ушёл на кухню. Смолол зёрна. Сварил кофе, как любил Кавех. Поставил чашку перед дверью. — Я оставил кофе, — сказал он тихо. — Горячий. Из-за двери — тишина. Всхлипы прекратились. Аль-Хайтам подождал. Не дождался. Ушёл в свою комнату и закрыл дверь. Утром кофе остыл. Аль-Хайтам нашёл его нетронутым, с тёмной плёнкой на поверхности. Вылил в раковину. Вымыл чашку. Поставил на место. Больше он не оставлял кофе у двери. С каждым днём Кавех менялся. И эти изменения пугали аль-Хайтама всё больше. Он перестал следить за собой. Волосы, которые раньше он хотя бы приглаживал рукой, теперь висели тусклыми прядями. Рубашки мялись, потому что он не снимал их по несколько дней. Однажды аль-Хайтам заметил, что Кавех надел рубашку наизнанку и не заметил этого. В другой раз — что он прошёл мимо разбитой кружки на полу, даже не остановившись. Осколки хрустели под ногами, а Кавех шёл, будто ничего не слышал. Аль-Хайтам сам убрал осколки. Сам вытер кровь с пола — Кавех порезал ногу, но не обратил внимания. «Ты исчезаешь, — думал аль-Хайтам, глядя на закрытую дверь мастерской. — Ты здесь, но тебя нет. Где ты?» Он не знал, как достучаться. Однажды вечером аль-Хайтам не выдержал. Он зашёл в мастерскую без стука. Не планировал. Просто шёл мимо, услышал тишину — и толкнул дверь. Кавех сидел за столом. Не работал. Не спал. Просто сидел, уставившись в одну точку на стене. Перед ним лежали чертежи — те самые, проект культурного центра. Аль-Хайтам видел, что работа почти закончена. Ещё пара штрихов — и можно сдавать. Воздух в мастерской был спёртым, пахло пылью и остывшим кофе — тем самым, который Кавех не выпил утром. Шторы были задёрнуты, хотя на улице давно рассвело. Кавех сидел в полутьме, и его лицо казалось бледным, почти прозрачным. — Кавех, — сказал аль-Хайтам. Тот не обернулся. — Я хочу поговорить. — О чём? — голос безжизненный, как у человека, который уже всё решил. — О тебе. О том, что с тобой происходит. Кавех усмехнулся. Горько, по-настоящему. Усмешка не коснулась глаз — они остались пустыми. — А тебе не всё равно? Аль-Хайтам замер. Слова застряли в горле. Он хотел сказать: «Нет. Не всё равно». Хотел сказать: «Ты мне… небезразличен». Хотел сказать: «Я боюсь за тебя». Но не смог. — Ты мой должник, — сказал он вместо этого. Голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Я имею право знать, если ты не можешь работать. Кавех повернулся. В глазах — усталость. Бесконечная, выжженная. — Работать, — повторил он. — Конечно. Работать. Всё, что тебя волнует — это работа. — Нет, — сказал аль-Хайтам. — Не только. — А что ещё? Аль-Хайтам молчал. Не умел. Слова не шли. — Вот, — Кавех отвернулся. — Ничего. Оставь меня. Я работаю. Аль-Хайтам постоял ещё минуту. Потом вышел. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Дерево было холодным даже через рубашку. «Почему я не могу сказать? — думал он. — Почему так сложно сказать ему, что он важен?» Он не находил ответа. В тот же день он заметил у Кавеха на руке порез. Они столкнулись в коридоре — Кавех шёл за водой, шатаясь, с пустыми глазами. Аль-Хайтам случайно задел его руку и увидел: длинная красная полоса, свежая, ещё не затянувшаяся. Кровь сочилась медленно, капала на пол. Кавех даже не смотрел на неё. — Ты ранен, — сказал аль-Хайтам. Кавех посмотрел на свою руку. Удивлённо, будто видел её в первый раз. Склонил голову, разглядывая порез, как что-то постороннее, не имеющее к нему отношения. — А, это, — сказал он. — Неважно. И пошёл дальше. Аль-Хайтам смотрел, как с пальца капает кровь. Красные капли падали на пол, и Кавех этого даже не замечал. Просто шёл, оставляя за собой кровавый след. — Стой, — сказал аль-Хайтам. Он схватил его за запястье, потянул в ванную. Кавех вырывался — слабо, для виду. — Я сам. — Ты не замечаешь порезов. Значит, не сам. Аль-Хайтам посадил его на край ванны, достал аптечку. Пальцы дрожали — он сам не понял, почему. Это же просто порез. Он делал это сотни раз. Но не с Кавехом. Не с Кавехом, который сидит перед ним с пустыми глазами и даже не морщится, когда антисептик щиплет кожу. Не с Кавехом, который смотрит сквозь него, будто его здесь нет. Аль-Хайтам обработал рану. Наклеил пластырь — аккуратно, ровно. Подержал его руку дольше, чем нужно. Пальцы Кавеха были холодными — слишком холодными для живого человека. — Готово, — сказал аль-Хайтам. Он не отпустил руку. Сжал чуть крепче. — Кавех, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Скажи мне, что происходит. Кавех посмотрел на их соединённые руки. Потом — в лицо аль-Хайтама. В глазах мелькнуло что-то живое — на секунду, не больше. Боль? Страх? Надежда? — Ничего, — сказал он. — Всё нормально. Выдернул руку и вышел. Аль-Хайтам остался стоять в ванной, глядя на окровавленный ватный диск в мусорном ведре. «Что с тобой происходит? — думал он. — Ты истекаешь кровью и говоришь «нормально». Когда ты стал таким?» Он не находил ответа. В ту ночь аль-Хайтам не спал. Лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове всё заново. Порез. Кровь на полу. Пустые глаза. «Я не хочу кофе». «Я работаю». «Всё нормально». «Он не спорит. Не ест. Не спит. Он режет руки и не замечает. Он плачет по ночам, чтобы я не слышал». Он перевернулся на бок. За окном было темно — ни луны, ни звёзд. Только тьма, густая, как смола. «Я его теряю. Он уходит — не из дома, из себя. Уходит туда, куда я не могу за ним последовать». Эта мысль была такой острой, что аль-Хайтам физически поморщился. Схватился за грудь — там, где сердце. «Почему я не могу ничего сделать? Почему я не могу сказать ему…» Что? «Что он не один. Что я… что он мне нужен. Что без него…» Аль-Хайтам закрыл глаза. «Без него пусто. В доме пусто. Внутри пусто». Он не знал, как сказать это вслух. Не умел. Слова застревали в горле, превращались в тишину. Но знал: если он не скажет — Кавех исчезнет. Навсегда. Утром он написал записку. Долго думал, что сказать. Перемарал три листа — комкал их и бросал в корзину. На первом было: «Нам нужно поговорить». На втором: «Я волнуюсь». На третьем: «Пожалуйста, не молчи». В итоге оставил коротко: «Мне нужно с тобой поговорить. Пожалуйста. Хайтам». Он сунул записку под дверь мастерской. Весь день ждал ответа. Сидел в гостиной, делал вид, что читает книгу. На самом деле — слушал. Каждый шорох, каждый скрип половиц заставлял его поднимать голову. К вечеру записка исчезла. Но Кавех не вышел. Аль-Хайтам подошёл к двери. Постучал. — Кавех? Тишина. — Ты прочитал? Пауза. Потом — тихое, сквозь дерево: — Да. — И? — И ничего, — голос ровный, безжизненный. — Я работаю. Аль-Хайтам закрыл глаза. Прислонился лбом к двери. «Он не придёт, — понял он. — Он не хочет говорить. Он решил уйти. И ничего его не остановит». Он отошёл от двери. В тот вечер он не ужинал. Не читал. Просто сидел в темнеющей гостиной и смотрел, как за окном гаснет свет. Сначала погасли огни на нижних этажах, потом — на средних. Остались только редкие фонари между ветвями гигантских деревьев. Где-то за стеной, в мастерской, тоже было темно. Кавех не зажёг лампу. Аль-Хайтам сидел в темноте и слушал тишину. И впервые подумал: а что, если он опоздал? Что, если Кавех уже принял решение — уйти, исчезнуть, перестать существовать для него — и ничто не может его остановить? Он сжал кулаки. «Нет, — сказал он себе. — Нет. Я не позволю. Я не умею говорить. Но я сделаю что-нибудь. Я найду способ». Он не знал, какой. Но знал: он не сдастся.