Несказанное

в горле — крошево, в легких — цемент и, наверное, медь. я пришел не сражаться, а просто на нас смотреть. я роняю топор, он ложится в стерильный пол. ты стоишь, Харитон, — мой единственный в жизни кол, мой осиновый, вбитый под самый левый сосок. у меня между ребер застрял твой колючий ток. ты глядишь на меня, как на вскрытый живой объект, у тебя под халатом — вечность и млечный свет. я хочу закричать, но во рту — тишина и ртуть. я пытаюсь дышать, я пытаюсь тебя вернуть из-под груды отчетов, пробирок и серых схем, где ты спрятался, став моим личным «навечно нем». ты подходишь. в халате. и пахнешь как свежий срез. в этой комнате — мы, и ни капли чужих небес. ты поправишь очки — этот жест как удар под дых. ты всегда был умнее и злее нас всех, живых. и твой голос, как скальпель, вскрывает мою броню, потому что я больше ни слова не сохраню. ты шепчешь, и воздух становится густ и синь: «бросьте, п-3. не ищите в себе причин. ваша правда воняет потом и диким псом. вы стоите здесь, выбитый, словно дверной засов. перестаньте играть в этот глупый, пустой секрет. в вашем «завтра» меня — слишком много, а мира — нет». ты глядишь в меня — пристально, остро, до тошноты. я — солдат. я — машина. но в центре меня — лишь ты. «но вы не умеете лгать, п-3, даже себе. это написано — крупно — на вашей судьбе. это бьется в аорте, мешает вам ровно течь. вы пришли не стрелять. вы пришли, чтоб меня сберечь». и я падаю. нет, я стою, но внутри — обвал. я не знал, что ты тоже… не знал, что ты тоже знал. у тебя под кожей — такой же голодный зверь, он стучит в мою грудь: «открывай, наконец-то, дверь». я признаюсь. плевать. пусть вскипает в глазах рассвет. если ты — мой палач, то другой мне любви нет.