Икар

Глэм не планировал ехать этим маршрутом. Он сказал себе — и почти поверил, — что просто возвращался с деловой встречи в центре, и университет оказался по пути. Ничего особенного. Если вдруг увидит Ди — предложит подвезти. Мальчик в последнее время поздно возвращается, устаёт. Нормально, что отец хочет помочь. Он притормозил у обочины, сделал вид, что смотрит в телефон. И увидел. Сначала — старый пикап Чеса, припаркованный чуть в стороне от главного входа. Потом — Ди, который выходил из корпуса. Волосы растрёпаны, убирает наушники на ходу, куртка расстёгнута, несмотря на холод. На лице — улыбка. Лёгкая, живая, такая, какой Глэм уже давно не видел дома. Чес стоял у пикапа с бумажным пакетом в руках. Когда Ди подошёл, он коротко коснулся губами его щеки. Ди сам потянул его за запястье — простое, естественное движение, которое не делают с людьми, которых стесняются. Они перешли дорогу и направились в небольшой парк неподалёку. Глэм свернул на соседнюю улицу. Остановил машину так, чтобы видеть лавочку. Смотрел. Как Чес достаёт что-то из пакета и ставит между ними. Как Ди отламывает кусок своей еды и протягивает Чесу, и тот берёт, не глядя, как берут у своих. Глэм смотрел, как Ди смеётся — тихо, но по-настоящему, запрокидывая голову чуть назад, как делал только в детстве, когда ещё не научился прятать радость. Эта улыбка была не для него. И от этого понимания внутри что-то медленно, но верно ломалось. Он видел, как Чес убирает прядь волос с лица Ди — одним привычным движением, будто делал это уже сотни раз. Глэм никогда не позволял себе такой лёгкости с сыном. Он всегда касался осторожно, будто боялся сломать. А здесь не боялись. Ди выглядел живым. Не просто спокойным или довольным — именно живым. Тем особым способом, который бывает, когда человек находится ровно там, где хочет быть. *Глэм сидел неподвижно, держа руль обеими руками, неосознанно сжимая его до такой степени, что казалось, кожа на костяшках вот-вот разойдется.* Он думал о своём ультиматуме — о том, как летом говорил себе: Ди побудет один, без Чеса, поймёт, что это была ошибка. Что время и расстояние всё исправят. Что молодые чувства проходят, если не давать им кислорода. Не прошли. Наоборот — это единственное, что в сыне явно не прошло. Всё остальное — острые углы, постоянная настороженность, ощущение, что Ди в любой момент готов закрыться, — всё это оставалось. А вот это — эта живость, эта улыбка — была только здесь. Только рядом с этим человеком. Глэм думал о том, что значит любить так, чтобы не задушить. Что он, кажется, не умел этого никогда. Умел держать. Умел защищать. Умел видеть на три шага вперёд — вот только Ди никогда не шёл туда, куда он смотрел. Шёл своим путём, и этот путь сейчас вёл к человеку, которому сорок два года и за плечами больница и пустые бутылки и вся та история, которую Глэм знал лучше, чем кто-либо. Но смотрел на сына. И не мог объяснить себе, почему самое живое выражение на его лице — именно здесь. Не дома. Это было труднее всего. Не злость, не ревность, не принципы. Просто — это. Когда они встали и Ди побежал обратно к университету, Глэм ещё долго сидел, глядя на пустую лавочку. Потом написал сыну: «Когда будешь дома?» Ответ пришёл через полчаса: «Позже». Глэм убрал телефон и поехал домой.

***

Ужин начался как обычно — то есть почти в тишине. Вики говорила что-то про соседей. Хэви жевал с наушниками в ушах и казалось, что не замечает никого вокруг. Глэм ел медленно, аккуратно, и поглядывал на Ди — тот сидел напротив и смотрел в тарелку с таким видом, с которым не едят, а отбывают. Глэм подождал. Он умел ждать. — Как учёба? — спросил он наконец. Мягко, между делом. — Нормально. — Проекты идут? — Идут. Ди поднял на него взгляд — короткий, настороженный. Опустил обратно. — Оззи нормальный парень, — сказал Глэм. — Ты рассказывал. — Да. Хэви потянулся за хлебом. Вики что-то добавила — Глэм не слушал. Он держал паузу, давая Ди привыкнуть к разговору, войти в него. — Ты в последнее время много времени проводишь вне дома, — сказал он, всё тем же ровным тоном. — Это нормально. Учёба, друзья. Я рад, что у тебя появились свои занятия. Ди не ответил. — Просто хочу знать, что ты в порядке. Это всё. — Я в порядке. — Я верю, — Глэм чуть кивнул. — Ты взрослый. Ты сам принимаешь решения. Я только прошу — не закрывайся совсем. Если есть что-то, что тебя беспокоит или что важно — ты можешь сказать. Я не враг. Ди поднял голову. Посмотрел на отца — долго, с той своей манерой, когда он думает, что именно говорить, и решает не говорить ничего. — Я знаю, — сказал он наконец. — Хорошо. Помолчали. Хэви попросил добавки и ушёл с тарелкой к себе. Вики начала убирать со стола. Глэм остался сидеть. Ди — тоже. Оба знали, что разговор не закончен. — Ты много ездишь, — сказал Глэм. Спокойно, без акцента. — Иногда очень поздно. — Учёба. Проекты. Ты же знаешь. — Конечно. Пауза. — Ди, — сказал Глэм тихо. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. По-настоящему. Не просто — не несчастен, а именно счастлив. Ты понимаешь? Ди смотрел на стол. — Я понимаю, па. — Я иногда думаю, что мы с тобой давно не говорили по-человечески. Не про оценки, не про расписание. А про то, как ты. Что для тебя важно. Куда ты идёшь. Ди медленно, очень аккуратно положил вилку. — Куда я иду — это моё дело. — Да, — согласился Глэм. — Но ты мой сын. И я вижу тебя каждый день. И я вижу, что что-то есть. Что-то, что ты носишь один. Это не обвинение — просто наблюдение. Ди встал. Взял тарелку. — Па, я устал. — Ди. Что-то в голосе Глэма заставило его остановиться. Не интонация — что-то другое. Тихость, с которой говорят, когда уже всё знают и просто ждут подтверждения. — Ты думаешь, я не знаю, куда ты ездишь? — произнёс Глэм. Тишина упала, как камень. Ди стоял спиной к нему. Не обернулся. Потом поставил тарелку на стол — медленно, аккуратно, чтобы не звякнуло — и пошёл в коридор. Надел куртку. Вышел, не сказав ничего. Дверь закрылась мягко. Глэм сидел и смотрел на стол. На тарелку Ди, почти нетронутую. Он любит его, — думал Глэм. Просто. Без объяснений, без оправданий. — Он любит этого человека. И я это вижу. И не знаю, что с этим делать.

***

Трейлер стоял в темноте, только в маленьком окне горел свет. Ди постучал. Чес открыл почти сразу — видимо, услышал шаги. Посмотрел на него. Один взгляд, и всё. — Заходи. Ди вошёл, снял ботинки. Сел на своё место — не к столу, прямо на пол, у стены, обняв колени. Чес прикрыл дверь, прошёл мимо него к плите, поставил чайник. Ничего не спрашивал. Молчание длилось долго. Пластинка, которую Чес поставил тихо, медленно крутилась на проигрывателе. Чайник закипел. Кружки встали на стол. Ди не двигался. — Он видел нас, — сказал он наконец. В пол. — Сегодня. В парке. Чес сел рядом — не напротив, рядом, на пол, прислонившись к той же стене. — Знаю. — Откуда? — У тебя на лице написано. Ди помолчал. — Дома спросил. Напрямую. Ты думаешь, я не знаю, куда ты ездишь. — Он произнёс это голосом Глэма, точно, без злобы — просто передал. — Я не ответил и ушёл. Чес кивнул. — Правильно сделал. — Правильно или нет — не знаю. Просто не мог там оставаться. Они сидели. Пластинка крутилась. Где-то за трейлером шёл дождь — тихий, осенний, без намерений. — Чес, — сказал Ди. Тихо, почти в сторону. — Иногда я думаю, что всё это — бред. Что я не вытяну зачеты и сессию, потому что у меня не было музшколы и вообще нет базы. Что Оззи в итоге поймёт, что я просто прикидываюсь, что в чем-то шарю. Что звукорежиссура — это не моё, а просто способ убежать куда-нибудь от дома. — Он помолчал. — И что ты — тоже способ убежать. Чес не ответил сразу. Ди почувствовал, как тот чуть сдвинулся — ближе. — Это ты сам так думаешь, — сказал Чес наконец. — Или он тебе внушил? — Не знаю. Может, оба. — Разница важна. — Может быть. — Ди поднял голову, посмотрел на него. — Но от этого не легче. Чес встал. Прошёл к подставке в углу, взял гитару — ту самую, старую, с потёртым грифом. Вернулся, сел рядом. Положил инструмент на колено. — Одну вещь хочу тебе сыграть, — сказал он. — Ты не слышал. Ди не ответил. Просто смотрел. Чес взял первый аккорд — медленно, без спешки. Голос пришёл следом, низкий, чуть хрипловатый, без концертной поставленности — просто голос. Тебя порой зовёт мечта за собой Но кто ты, блин, такой Чтоб справиться с самой судьбой? Ди слушал. Не в смысле — слышал звук. Именно слушал — так, как слушают что-то, что говорят лично тебе. Каждое слово находило место где-то внутри, в тех самых точках, которые он не называл вслух и про которые думал, что их не видно. Про страх не дотянуться. Про то, что летишь — и не знаешь, долетишь ли. Про то, что крылья горят, и ты это знаешь, и всё равно не останавливаешься, потому что остановиться — хуже. Один Икар на миллион, а остальным всë равно Внушили всем давно Что в жизни всë предрешено Чес пел, и смотрел не на Ди, а чуть в сторону — как смотрят, когда поют что-то своё, когда слова принадлежат тебе раньше, чем их кто-то услышал. Ди думал: эта песня была написана про кого-то. Или про него самого. Или про то, что значит — знать, что упадёшь, и лететь всё равно. Прыгай вверх и лети Солнцем крылья свои опали! Подвиг твой не понять Кто не падал — Тому не летать! Икаром не стать! Икар — горел. Икар — падал. Икар — был живым, пока летел. Когда последний аккорд растворился, в трейлере стало очень тихо. Дождь за окном шёл ровно. — Пока горю — значит лечу, — сказал Ди тихо. Не вопрос. Просто произнёс вслух. Чес опустил гитару на колено. — Угу. — Это ты написал? — Давно. — Чес помолчал. — Когда сам не знал, куда лечу. — И что — долетел? Чес посмотрел на него — долго, с тем своим выражением, которое Ди давно научился отличать от всех остальных. Не ответ, не уклонение. Просто — смотрит и не прячется. — Ещё лечу, — сказал он. Ди выдохнул. Что-то внутри, что весь вечер было сжато в тугой узел, чуть отпустило — не всё, но достаточно, чтобы дышать полнее. — Я не хочу домой сегодня, — сказал он. Тихо, почти без интонации. — Совсем. Чес отложил гитару. Помолчал. — Знаю. — Но ты скажешь, что надо. — Скажу. — Чес посмотрел на него прямо. — Если ты не вернёшься — завтра будет хуже. Он не успокоится. А тебе ещё учиться, и сдавать, и жить дальше. Не давай ему лишних поводов прямо сейчас. — Ты говоришь как он. — Нет. Он говорит это, чтобы удержать тебя. Я говорю это, потому что хочу, чтобы тебе было легче. Разница есть. Ди смотрел на него. Потом медленно кивнул.

***

Они ехали молча. Дождь усилился — уже не тихий, а настоящий, холодный, осенний, с намерением. Дворники работали ровно. Фонари отражались в мокром асфальте длинными оранжевыми полосами. Ди сидел с ногой, подтянутой к груди, и смотрел в боковое стекло. Потом — почти не думая — протянул руку и накрыл ладонь Чеса на рычаге передач. Чес не убрал. Просто позволил — так, как позволяют что-то, что хочется удержать, но не хочется сжимать слишком сильно. Они ехали так до самого угла. Ди вышел молча. Дверь закрылась. Чес смотрел ему вслед, пока не скрылся за калиткой. Потом развернул пикап.

***

Дорога была пустой. Дождь усиливался и теперь бил по лобовому стеклу плотно, без пауз. Дворники не успевали. Фары вырывали из темноты только узкую полосу мокрого асфальта, который блестел и двигался — или казалось, что двигался. Чес ехал медленно. Или так он думал. Думал о Ди — о том, как тот сидел на полу, обняв колени. Как слушал «Икара» с тем выражением, с которым слушают что-то, что давно ждали, не зная, чего именно ждут. Как сказал — пока горю, значит лечу — и в этих словах было что-то, что Чес не стал называть вслух, чтобы не спугнуть. Думал о Глэме. О том, что тот сидит сейчас дома и знает. Не догадывается — знает. И молчит пока. Это молчание было хуже любого крика — потому что Глэм умел ждать. Умел держать. И рано или поздно это ожидание превратится во что-то, что ударит точно и больно. Думал о том, что двадцать с лишним лет назад они с Глэмом были друг для друга чем-то важным. Не просто дружбой — чем-то, что держит, когда всё остальное рассыпается. Он вытащил Глэма из семьи, которая его ломала. Глэм вытащил его из ямы, в которую он сам себя загнал. Они были друг для друга почти братьями, которых у них не было — светом, если называть это честно. Тем самым, как карточный дом, что просто разрушить. А теперь он — источник боли для этого человека. И ничего с этим не сделать. Потому что Ди — настоящее. И Глэм — настоящее. И эта невозможность совместить одно с другим тоже настоящая, и от этого не становится легче. Поворот перед старым мостом Чес знал — объехал его тысячу раз за те годы, что жил на окраине. Знал, что здесь дорогу надо проходить аккуратно, что асфальт в дождь ведёт себя иначе, что нельзя тормозить резко. Он всё это знал. Но мысль о Глэме — о том, как тот сидит сейчас в тишине и ждёт — зацепила его в неудобный момент. Ровно тогда, когда передние колёса почувствовали воду под асфальтом. Пикап повело. Чес дёрнул руль — рефлекторно, слишком резко. Колёса не нашли сцепления. Машину развернуло боком, и он успел увидеть тёмный силуэт дерева у обочины — увидел, и понял, и не успел ничего сделать. Удар был коротким и очень громким. Чес сидел неподвижно. Дождь шёл. Двигатель заглох. Потом темнота — медленно, с краёв, — и он перестал думать.

***

Дома было тихо. Ди закрыл за собой дверь и остановился в коридоре. Снял ботинки. Прислушался. В гостиной горел свет. Он прошёл мимо, не заглядывая. Но Глэм услышал шаги. — Ди. Он остановился. Не вошёл — просто остановился у дверного проёма. Глэм сидел в кресле. Книга лежала рядом, закрытая. Он не читал — просто сидел и ждал. Это само по себе говорило достаточно. — Поздно, — сказал Глэм. Не как упрёк. Как факт. — Знаю. — Ди, — он говорил тихо, почти устало. — Я не хочу воевать с тобой. Правда. Я хочу понять. Просто — понять. — Понять что? — Что происходит. Что ты выбираешь. Зачем. — Пауза. — Я видел вас сегодня. В парке. Ди не ответил. — Ты улыбался, — сказал Глэм тихо. — Я не видел, чтобы ты так улыбался. Давно. — Ещё пауза. — Это больно, Ди. Понимать, что я не могу дать тебе то, что даёт он. Что ты счастлив — и это счастье не имеет ко мне никакого отношения. — Па, — сказал Ди. Голос был усталым. — Не сейчас. — Когда тогда? — Не знаю. Не сейчас. Глэм смотрел на него. — Ди, я прошу тебя об одном. Просто скажи мне — ты в порядке? Что бы там ни было — ты в порядке? Ди открыл рот. Закрыл. Достал телефон — машинально, потому что нужно было куда-то деть руки, потому что разговор давил и нужен был хоть какой-то способ выдохнуть. Набрал Чеса. Гудки шли. Один. Второй. Третий. Четвёртый. *Странно. Чес всегда берёт быстро.* Пятый. Трубку взяли. — Алло? — сказал незнакомый голос. Женский. Спокойный и профессиональный. Ди замер. — Кто это? — спросил он. Голос вышел хриплым. — Это дежурный врач. Ваш знакомый попал в аварию. В груди всё оборвалось одновременно — коротко, как обрывается струна.