I. nexum

The Stranglers — Golden Brown

Строить стаю сложно. Особенно когда ты Луна, старший и на тебе лежит огромная ответственность за шестерых, ещё совсем зелёных и незрелых, невоспитанных для стайной жизни щенков

💔

Сонхва всегда был чрезвычайно красив — даже когда подростковая припухлость ещё не сошла с щёк, а сам он был хрупким, не смогшим набрать должный вес. Он представился ещё до присоединения к компании и омежье воспитание ему привила мама, которая хоть и не имела стаи, но прекрасно представляла себе, что такое быть достойной омегой и родителем. Хонджун — горячный, прыткий и уверенный в себе альфа, — впервые увидев Сонхва в компании, сразу осознал, понял глубоко душой, что омега станет его парой. Он хотел создать с Сонхва стаю, и скромные, но весьма жгучие взгляды, разделённые на двоих, пока никто не видит, говорили о том, что чувства, мысли, ощущения и намерения схожи. «Я хочу с тобой семью, Сонхва. Хочу, чтобы ты стал Луной моей стаи». Сонхва, приняв титул и дар Луны, исполнял обязанности, которые всегда ложатся на плечи избранной омеги главного альфы — воспитание щенков стаи. Это древняя традиция, в которой по преданиям подростки, входящие в состав стаи, из рук родителей переходят в руки избранной Луны, которая помогает им освоиться в новой семье и учит прислушиваться к своему внутреннему «я» — будь он альфой, омегой, гаммой или бетой. Поведение, уважение и регуляция взаимоотношений внутри стаи, система поощрений и наказаний, использование особого тембра голоса — всему Сонхва обучал терпеливо, зная толк в своём деле и наставляя каждого безоговорочно на верный путь понимания своей идентичности. Юнхо был самым простым его щенком и вскоре стал таким близким, родным и самым вкусно пахнущим — Сонхва был без ума от него. Луна требовала нахождение старшего омеги рядом с собой в уязвимые моменты, потому что его запах, голос, ненавязчивые жесты всегда поселяли спокойствие в ставшее чрезвычайно тревожным сердце. Ёсан, проявление вторичного пола которого прошло настолько беспроблемно, практически бесшумно, что Сонхва даже не знал, как к этому относиться, никогда не приносил Луне проблем. Ёсан никогда не потакал доминантной и требовательной природе альф, сумев в кратчайшие сроки и практически на инстинктивном уровне совладать с самим собой так, что любые инструкции Сонхва буквально вшивались в его заводские настройки. Хонджун практически не прикладывал руку к воспитанию Ёсана, на что, как скромно думает Сонхва, сильно повлияло то, каким альфой вырос Ёсан — не умеющим намеренно использовать требовательный тембр, никогда не проявляющим агрессии. А ещё чрезвычайно закрытым и отстранённым, как эмоционально, так и физически. На Ёсане Сонхва на подсознательном уровне чувствовал, что что-то не так, но его младшие щенки требовали так много внимания, что Луна не смогла уделить старшему альфе достаточно времени и сил. Сонхва чувствовал себя виноватым — Ёсан явно требовал времени на адаптацию к стайной жизни, ему нужна была помощь в понимании себя и своей роли, но Луна никак не могла разорваться. Она тихонько, скромно попросила Юнхо приглядеть за ним, пока альфочка привыкал к жизни наедине со своей сущностью. «Все в порядке, моя Луна», — Сонхва смущённо улыбнулся. Он не учил Ёсана кланяться ему. — «Я во всём доверяю тебе и тому, кому ты доверишь меня». Сонхва никак не мог предположить, насколько тяжело будет справиться с его главными «вредителями». Представление ещё одного доминантного альфы в стае отмечено «мрачным» днём в календаре, что совсем нетипично — обычно каждый день представления члена стаи запоминают, как небольшой, но значимый праздник. Сан помнит, как Хонджун чуть не сделал его инвалидом, когда он в инстинктивном приступе агрессии нарычал на Луну, подошедшую к проявившемуся альфе слишком близко в уязвимый момент непонимания себя и своей собственной природы. Природа Сана стихийна и неуправляема, одновременно с тем категорично диссонансит с его прилипчивой, улыбчивой и ласковой до дрожи личностью. Сонхва лишь качал головой, размышляя, как он может поступить в данной ситуации, чтобы не сделать хуже. Поначалу Сан был импульсивным и совсем не контролирующим свои эмоции, голос и характер. Закричать на Хонджуна, поднять руку на Минги, рявкнуть на Чонхо — подобных прецедентов было огромное количество, не сосчитать, сколько. Впрочем, говорить Сану, что он не прав, нужды не было — Сан плакал. Его прорывало на слёзы сразу же, когда он видел испуганные глаза Юнхо или Уёна. Его тембр доминантного альфы пугал и инстинктивно заставлял бояться, и Сан, падая на колени в очередной истерике, зажимал рот руками, понимая, что просто его голос пугает его состайников — драгоценных и любимых, которых Сан любит больше всех, больше жизни. Сонхва заподозрил проблемы со здоровьем — и оказался совершенно прав. Несколько походов к эндокринологу, регуляция цикла с помощью лекарств, психологические тренинги, и вскоре Сан смог совладать с собой и перестал приносить с собой вестники неприятностей. «Не знаю, что бы я делал, если бы не ты, хён», — улыбался альфа, помогая Сонхва с перетаскиванием мебели. Он категорически запретил омеге заниматься этим и теперь без труда справлялся со всем сам, улыбаясь Луне белоснежной улыбкой. Сонхва внутри своей души чертыхался; проблем с Саном необерёшься, и врач сказал, что перепады настроения и импульсивность останутся прежними, но хотя бы перестанут приносить столько проблем. В конце концов, Сонхва смирился — он любит Сана, поэтому помог ему адаптироваться к жизни в стае, как мог. Сонхва искренне надеялся, что в случае проявления гаммы, с ней будет проще. Когда представился Минги, Луна поняла, что хуже стечения обстоятельств быть просто не могло. Будто сама Вселенная подкидывала Сонхва испытания, смехотворно наблюдая за его каждодневными мученическим поползновениями. Не потерять лицо, не потерять связь, провести невидимую нить через всех членов стаи — задача казалось невыполнимой, но Сонхва стискивал зубы сильнее. Воспитание Минги проходило в жёстких рамках. Природа, делящая его личность, его суть пополам, никак не была ему подвластна. Одновременно грубый и хрупкий, парадоксально дерзкий и плаксивый — Сонхва терялся в крайностях чужой личности и не понимал, на какие точки правильно давить. Воспитание гамм — чрезвычайно ответственная задача, ведь они — медиаторы настроения и запахов стаи, и Сонхва прикладывал все усилия, чтобы воспитать Минги стойкой гаммой, способной к регуляции настолько нестабильной в настроениях и связях стаи. Сколько Минги стоял на коленях на протяжении многих часов — не сосчитать. На загривке стилисты с завидной регулярностью прятали кровавые подтёки от острых, практически волчьих зубов — форма челюсти Луны обладала практически такой же свойственной остротой, как и челюсти альф, особенно — главного альфы. Хонджун — подчинение, Сонхва — воспитание. Прикусывание за шкирку — привычный для стаи способ усмирить, оказать поддержку и заботу, который достался им от предков. Но иногда от использования лишь этого метода — как единственного рабочего на строптивой фигуре Минги — у Сонхва с завидной регулярностью сводило челюсть. Порка стала практически регулярным наказанием Минги, которого Сонхва стыдил за малейший проступок в сторону любого члена стаи. Минги должен быть чрезмерно аккуратен к каждому, уметь считывать настроение по запаху, предугадывать неприятности, следить за циклами, просчитывать сбои наперёд. Именно эти физиологически доступные способности делали гамм бесценными членами стаи. Однако таких навыков нужно было добиться упорным трудом. Кнут и пряник — система, набившая оскомину, но действующая безотказно. Сонхва понимал, что если Минги не будет справляться с регуляцией и контролем настроения их крупной стаи, эта обязанность ляжет на плечи главной пары, которая, представляя из себя альфу и омегу — тем более, конкретных таких занятых — физиологически не смогут выполнять эту функцию лучше гаммы. Сонхва доводил навыки Минги до автоматизма, гоняя часами, иногда целыми вечерами и ночами. Выдохшийся, доведённый до критической степени тревожности от осознания собственной ответственности и одновременно абсолютной ничтожности, Минги каждую ночь полз в успокаивающе кутающий запах Юнхо, как и в его хрупкие, но крепкие, приземляющие объятия. Изолирование Минги во время его течки или гона — худшее наказание, которое применял Сонхва лишь единожды. Он был до трясущихся поджилок зол, ведь непродуманный и откровенно глупый поступок Минги нарушил хрустально-хрупкую динамику с новообратимым членом стаи — Уёном, которого Минги всего спустя пару минут после обращения задавил своим влиянием до состояния саб-дропа. Сонхва не разговаривал с Минги неделю. В начавшуюся сразу после Уёна течку Минги провёл в стайном гнезде один. Уён в тот же день слёг с высокой температурой и внезапно обрушившимся циклом, перевернув жизнь стаи с ног на голову и заставив каждого за те кошмарные дни усомниться в своём добром здравии — ментальном и физическом. График присмотра за Уёном, лекарства, приход врачей к ним домой, изменение расписания в разгар промоушенов — Хонджун думал, что сойдёт с ума, возвращаясь из хаоса студии в хаос дома. И, тем не менее, всегда со всей требуемой ответственностью подходил к заботе об Уёне, который ослаб до состояния не понимая даже элементарной человеческой речи. Запах и присутствие главного альфы всегда давали ему больше сил, чем любые таблетки или уход со стороны других членов стаи. Поэтому Хонджун привязался к Уёну больше всех — он запомнил его жизнерадостного и активного щенка прикованным к постели слишком отчётливо, чтобы позволять омеге проживать что-то даже приблизительно похожее на те жуткие минуты, часы, недели слабости и безысходности. После этого инцидента течек у Уёна не было добрых несколько лет. Сонхва и Юнхо заботливо взяли хлипкого омегу под своё крыло, уделяя его здоровью огромное количество времени и сил, чтобы он мог жить полноценной жизнью. Вернуть Уёну его здоровье и энергию получилось лишь спустя три года после обращения. Сонхва глубоко и поистине облегчённо дышал, когда Уён спал у него на коленях во время течки, тихонько урча в живот главного омеги. То ли бессмысленные звуки, то ли слова искренней благодарности. «Мой драгоценный хён», — Уён тёрся красным от температуры носом о тёплую кожу живота Сонхва, ощущая спасительную ладонь, спутанную в волосах. — «Пусть моя благодарность тебе всегда живёт в твоём сердце», — омега поднимался на руках, чтобы задрать майку Луны и мягко поцеловать грудную клетку — само бьющееся тревожно сердце. Сонхва панически терялся в своих мыслях. Оставаясь один, расцарапывал кожу рук до миниатюрных царапин, что расцветали практически безболезненными ранками поверх бледных, обтянутых тонкой кожей костяшек. Царапал шею — там метка от острых клыков Хонджуна пульсировала ёмкой болью. То, что Сонхва не справляется, первым осознал Юнхо, застав омегу в своей тёмной, поддёрнутой мрачным штормом комнате. Очередной скандал с Минги — чем старше гамма становилась, тем больше воспитательные методы переходили просто к словесным ссорам, грубым, внезапно взрывающимся и эгоистично направленными на поведение Сонхва, которое Минги никогда не нравилось — заставил покоцанное, изнемождённое омежье здоровье подкоситься и проспать целые сутки, в тщетных попытках организма саморегулироваться и хотя бы вызвать внеплановую течку, которая могла бы облегчить чрезвычайное, не сдерживаемое эмоциональное давление и перевести всё в физическое равновесие. Хонджун, рано утром заглянув без слов в безжизненные, будто даже побледневшие зрачки омеги впервые за непозволительно долгое время осознал, что к своей паре, к главной опоре и поддержке, к своей второй половине и Луне своей стаи относился с преступной халатностью, слепо надеясь на крепкий омежий дух, в котором не сомневался ни секунды. Что Сонхва всё проконтролирует, ничего не оставит забытым. Сонхва — хорошая и достойная Луна. Поэтому оказался в стенах больницы под пугающим до трясущихся поджилок контролем хрупких, но всемогущих капельниц, оставив свою стаю. Забота о состайниках — чрезмерная, контролируемая и одновременно бесконечно щемящая и тёплая, такая, которую может оказать лишь один Сонхва — высасывала из него жизненные силы. Про собственный цикл Сонхва и подавно позабыл, и в помине не вспоминая, каково это — отпускать. Контроль, ограничения, давление, ответственность. Каково это — чувствовать себя защищённым, а не защищаемым.

❤️‍🩹

С тех пор прошло много лет. Сонхва не потерял пугающей утончённости и характерной бледности. Подтон кожи остался прохладно-синим — и хотя уже давно перестал выглядеть, будто прямо сейчас потеряет сознание, у каждого состайника до сих пор возникает инстинктивное желание защищать, кормить сытной и полезной едой и оберегать. Чонхо воспитывал Хонджун вместе с Юнхо, позволив главной омеге облегчить груз ответственности на своих плечах. Сонхва снисходительно улыбался, наблюдая за тем, как Чонхо с неприкрытой радостью демонстрировал Луне свои омежьи штучки, которым обучился совсем недавно и овладевал с пугающей скоростью. Юнхо, поглаживая Чонхо по голове, сокрушался с мягкой улыбкой — «в воспитании мне до тебя, Сонхва-хён, как до самой Луны». Сонхва неверяще смеялся тихонько.

❤️‍🔥

— Я расстелил тебе место на заднем сидении, приляг и отдохни. В правой дверце стоит запечатанный горячий чай с бергамотом. Таблетки – от головы, живота, тошноты и прочего, найдёшь в левой дверце, в кармашках сидений несколько бутылок теплой негазированной воды. Одеяло лежит сзади вместе с твоей любимой подушкой, также влажные салфетки... Можно добавить «вроде ничего не забыл», но Минги не добавляет, потому что знает, что ничего не забыл. Сонхва дарит ему взгляд, полный нежности, очарования и ненавязчивого тепла. Минги вырос джентльменом, первоклассной гаммой и приятным мужчиной. Крепким телосложением и характером, дающий настолько твёрдую опору каждому участнику, что в его искренности никому не приходится сомневаться. Сонхва не может поверить, что почти разрушил Минги до основания, чтобы он отвернулся от него на целый год, а при первой встрече сел перед ним на колени, обняв за талию и пробормотав тихое: «Моя Луна, спасибо тебе. Ты сделал меня таким, какой я есть». — Как Ёсан? — спрашивает Сонхва первым делом, зная, что Минги в курсе. После концерта омега, прежде чем уйти в омежью раздевалку, краем глаза видел, насколько перенапряжён его старший щенок. — Мы оставили его с Хонджуном и Саном. — Обоими? — оторвав голову от согревающего продрогшее сердце чая, Сонхва слегка хмурится, закладывая меж бровей многовековую складку. — Да, — Минги поджимает губы и сжимает в руках руль, так и не заведя машину, чтобы закончить разговор и не нервировать Сонхва. — В последнее время он практически не разговаривает. Ну, я имею в виду, о своих переживаниях и чувствах. Хонджун-хён и Сан решили, что теперь давить будут вместе. Я слышал, что Ёсан плакал, так что всё прошло успешно. Едва закончив предложение, Минги резко оборачивается назад, сразу видя то, что и ожидал: слегка поджавшиеся губы, прикрытые глаза, напряжённые пальцы и мысли, создающие Сонхва дополнительный кокон, наслаиваясь, будто вторая кожа. — Луна, — тёмные глаза встречаются. Сонхва снова отмечает то, каким зрелым и привлекательным вырос Минги. Духовно и внешне, — ты ни в чём не виновата. Помнишь? Если кто-то и виноват, что он так замкнут, то мы все, а не ты один. Слышишь меня? — горячая сухая ладонь на щеке кажется правильной и до жути желанной. Сонхва и не осознавал, что ему нужно было, чтобы Минги прикоснулся к нему. — Он взрослый мужчина и в состоянии попросить о помощи. Он уже не щенок и может понести за себя ответственность, — складка меж бровей никак не разглаживается. — Наши альфы ему помогут. Ты ведь доверяешь Хонджун-хёну и Сану? Минги поворачивается на кресле водителя настолько неудобно, насколько позволяет гибкое тело, и кладёт свободную ладонь на грудную клетку Сонхва — согревая дрожащее сердце. — Дыши. Со мной. Сонхва делает первый облегчённый выдох вместе с Минги. Осознаёт, что, на самом деле, всё делал правильно.