Пятилетие // For you

2022 год. Год спустя.

Год пролетел как одно мгновение. Как тот самый миг, когда шайба пересекает линию ворот, и ты не веришь своим глазам — Неужели? Неужели получилось? Илья оглядывался назад и не узнавал себя. Год назад он боялся смотреть в глаза чужим людям, боялся, что кто-то узнает, что кто-то увидит, что кто-то разрушит их хрупкий, выстроенный из пепла и надежды мир. А теперь он стоял на кухне своего — уже их — дома в Монреале, жарил яичницу и ждал, когда Шейн вернется с тренировки. И внутри было тепло. Не то, которое сжигает, а то, которое согревает, как печь в зимнюю стужу. Они все еще скрывались. Не от родителей — Юна и Дэвид звонили каждую неделю, интересовались Ильей, спрашивали, не нужно ли помочь с переездом, присылали рецепты пирогов и смеялись, когда Шейн, краснея, передавал их благословения в трубку. От мира — да. От прессы, от лиги, от болельщиков, которые носили свитера с их фамилиями и не догадывались, что их капитаны делят одну постель по ночам. Это было их убежище. Их тайна. Их игра, в которую они играли по правилам, которые придумали сами. Шейн был в тихом восторге от всего происходящего. Он не говорил этого вслух — он вообще не умел говорить громко о чувствах, разве что шепотом, в темноте, когда за окном светили звезды. Но Илья видел. По тому, как Шейн улыбался. По тому, как его веснушки темнели летом, когда они выбирались в Онтарио. По тому, как он перестал вздрагивать от неожиданных прикосновений, как научился засыпать в обнимку, как перестал прятать телефон, когда приходит уведомление от «Лили». На льду ничего не изменилось. Они все так же играли против друг друга — Бостон и Монреаль, Розанов и Холландер, заклятые враги, которых пресса любила сталкивать лбами перед каждым матчем. Но соперничество обрело другие краски. Оно стало игрой. Как у детей, которые до ужаса любят дразнить друг друга, пока воспитатель не разнимет их по разным углам. Илья подкалывал Шейна с трибун — кричал что-то по-русски, когда тот выходил на лед, и Шейн закатывал глаза, но его уши краснели. Шейн огрызался — на пресс-конференциях, в интервью, в редких совместных фотосессиях, где их ставили рядом и просили улыбнуться. — Розанов? Он невыносим. Слава богу, он играет за Бостон, а не за нас. Я бы не выдержал его в раздевалке. Илья смотрел эти интервью и смеялся. Потому что знал: этой ночью, когда они окажутся в одном номере, Шейн будет шептать ему на ухо то, что никогда не скажет журналистам. Шейн не перестал бурчать. Он бурчал, когда Илья забывал выключить свет, когда оставлял носки в гостиной, когда съедал последний йогурт из холодильника, даже не спросив. Он бурчал, когда Илья чесал затылок и говорил «Зато я красивый». Он бурчал, когда Илья целовал его в шею сзади — в то самое место, которое стало для него навязчивой идеей — и шептал: — Ты мой, Холландер, смирись. Илья находил это безумно возбуждающим. Этот тихий, ворчливый, колючий голос действовал на него как афродизиак. Особенно когда на утро после ссоры Шейн бурчал, но все же прижимался ближе, утыкаясь носом в плечо. Когда они оказывались в одном городе — всегда встречались. Украдкой, как в старые добрые времена, когда их отношения были просто серией случайных связей в отельных номерах. Только теперь никто не уходил. Ни утром, ни после ссоры, ни когда становилось страшно. Илья оставался — засыпал на груди Шейна и чувствовал, как его руки обнимают его, как его дыхание становится ровным, как его сердце бьется в унисон с собственным. И Шейн оставался — выключал свет, поправлял одеяло, клал голову на плечо, и они лежали в темноте, слушая, как за окном шумит ночной город. 2022 год принес Илье Кубок Стэнли. Он стоял на льду, под оглушительный рев бостонских трибун, и чувствовал, как тяжелая чаша наполняет его руки. Счастье было огромным — как океан, как небо, как все, что он когда-то хотел и в чем отказывал себе. Вокруг прыгали партнеры, кричали болельщики, сверкали вспышки фотокамер. Илья поднял кубок над головой и закричал — не слова, просто звук, вырвавшийся из самой глубины. А потом была раздевалка. Шампанское летело во все стороны, кто-то пел, кто-то плакал, кто-то уже спал в углу, устав от счастья. Илья пил — много, жадно, как будто хотел утопить в алкоголе все, что копилось годами. И напился. Так, что едва стоял на ногах. Партнеры смеялись, хлопали по плечу, подливали еще. А потом, когда раздевалка опустела, и остались только пустые бутылки и запах победы, Илья достал телефон. Он писал Шейну. Всю ночь. Пьяный, счастливый, невидящий экран сквозь пелену слез и шампанского.

Лили: Мы выграли, Холландер! Ты видел?

Ты видел, какой я крсвчик?

26 июня 2022, 23:17

Лили: Я любл тебя

Я тебя тк люблю, что хрчется кричать. Коичать на весь мир

Пуст все знат. Пусть все сдохнют от зависти

26 июня 2022, 23:20

Лили: Шйен

Шенй

Шейн

26 июня 2022, 23:29

Лили: Ты мой

Ты всегдп был мрим

Я просто брялся

А тепер

теперь

я не боюс

Ничегр. Потому что тф у меня есть

26 июня 2022, 23:35

Лили: Я прмеду завтрап

Или послезавтра

Иди когда ты скажешь

Я приедуууу

26 июня 2022, 23:43

Утром Шейн перечитал эту переписку. Сто сорок три сообщения. Некоторые — бессвязные, некоторые — полные грамматических ошибок, которые делали их еще более искренними, еще более настоящими. Шейн сидел на кухне в Монреале, сжимая телефон в руке, и внутри него — там, где страх и недоверие жили годами — что-то сломалось. Окончательно. Как последняя стена, которая держалась на честном слове. Он не плакал. Он улыбнулся — той самой улыбкой, краешком губ, и написал в ответ: Джейн: Я тоже тебя люблю, пьяный ты идиот Приезжай. Я жду 27 июня 2022, 11:04 Илья был счастлив. Не тихо, не по-холландеровски, когда счастье прячут в шкаф вместе со старыми фотографиями и любовными письмами. А громко. Отчаянно. Так, что все вокруг пребывали в шоке. Партнеры по команде, которые привыкли к мрачному, вечно недовольному Розанову, вдруг увидели его смеющимся. Он смеялся на тренировках, смеялся на пресс-конференциях, смеялся, когда промахивался по воротам — и это пугало их больше, чем его обычная злость. Тренер как-то спросил: — Ты в порядке, Розанов? Илья ответил: — Впервые в жизни — да. Журналисты пытались разгадать секрет его преображения. Кто-то предположил, что он влюблен. Кто-то — что у него родился ребенок. Илья читал эти статьи и смеялся. Потому что никто не знал правды. Никто, кроме Светы. Легкомысленная, вечно опаздывающая, вечно говорящая громче всех Светлана Ветрова. Она догадалась сама. Илья не знал, как — может быть, по тому, как он смотрел на свой телефон, когда думал, что никто не видит. Может быть, по тому, как он отменял все встречи в Монреале, когда у Шейна был плохой день. Может быть, по тому, как его голос менялся, когда он говорил о Холландере — становился мягче, теплее, почти неузнаваемым. Она приехала к нему после тренировки, положила руку на плечо и сказала: — Розанов, ты влюблен в Холландера, да? Илья замер. Смотрел на нее — на ее хитрые глаза, на ее улыбку, которая не сулила ничего хорошего. Потом выдохнул. Кивнул. — Да. И что? Света обняла его — крепко, по-русски, как обнимают только те, кто знает, что такое любовь и как трудно ее прятать. — Ничего, — сказала она, — Будь счастлив, дурак. Ты заслужил.

Июль, 2022 год.

Коттедж в Онтарио снова ждал их. Солнце стояло высоко, заливая сосны золотым светом, и озеро блестело, как огромное зеркало, в котором отражалось небо. Илья приехал первым — открыл дверь ключом, который у него был уже больше года, закинул сумку в спальню, прошел на кухню. Все было на месте. Кружки, которые они купили вместе — две, черную и белую, на одной было написано «Илья», на другой «Шейн» (Илья настоял на этих надписях, вручную нанес их перманентными маркерами, и подрисовывал, когда они стирались). Плед, которым Шейн укрывался по вечерам. Книга, которую он читал в прошлый раз, все еще лежала на журнальном столике, заложенная закладкой. Шейн приехал через час. С порога обнял Илью, уткнулся носом в шею, прошептал: «Скучал». Илья погладил его по затылку, чувствуя, как внутри разливается та самая, знакомая уже до боли, нежность. В этот раз гостей было больше. Юна и Дэвид приехали на следующий день — с корзинкой, полной домашних заготовок, и с большим пирогом, который пах яблоками и корицей. Шарлотка. Для Ильи. Юна поставила ее на стол, сняла льняное полотенце, и Илья услышал, как у него внутри что-то щелкает. Память. Мама. Ее руки, пахнущие мукой и яблоками. Ее голос, когда она ставила пирог в духовку и говорила: «Илюша, потерпи, скоро будет готово». — Я выучила рецепт, — сказала Юна, разрезая пирог на ровные куски, — Пришлось попотеть. Шарлотка — это же не лимонный пирог, там все по-другому. Белки взбивать, желтки отдельно. Я испортила три противня, прежде чем поняла, как правильно. Но теперь — смотри. С яблоками, с корицей. Как ты любишь. Илья не нашел слов. Посмотрел на Шейна — тот стоял у окна, смотрел на них, и его глаза блестели. Не от слез — от счастья. — Спасибо, — сказал Илья, и голос его дрогнул, — Вы не представляете... что это для меня значит. — Представляем, — Дэвид положил ему руку на плечо, — Ты теперь часть семьи, Илья. Не надо благодарить за то, что положено. За обедом к ним присоединилась Светлана. Она приехала на своем маленьком красном седане, с чемоданом, который весил больше нее самой, и с улыбкой, которая могла осветить целый город. Шейн не думал, что она окажется такой душкой. В интервью — в редких интервью, которые Света давала прессе — она была серьезной, сдержанной, даже немного холодной. А здесь, на веранде, с бокалом вина в руке, она оказалась зажигательной, остроумной, с легким, почти мальчишеским чувством юмора. — Холландер, — сказала она, когда Шейн попытался объяснить правила какой-то настольной игры, — Ты такой же зануда, как Илья описывал. Даже хуже. — Я не зануда, — обиделся Шейн, — Я просто... основательный? — Основательный, — Света усмехнулась, — А у Ильи есть другое слово для этого. Какое? — спросила она, поворачиваясь к Илье. — Бурчалка, — ответил Илья, не поднимая глаз от тарелки. Шейн закатил глаза. Перевода он не знал, но был уверен, что это как-то связано с его бурчанием. Света засмеялась — громко, заразительно, так, что засмеялась даже Юна, которая разливала чай на кухне. Даже Дэвид, обычно сдержанный, не удержался от улыбки. — Задирать Холландера, — сказала Света, когда они вышли на веранду, — это, наверное, наша русская национальная черта. Мы это любим. Мы это умеем. — Я заметил, — буркнул Шейн, но не обиделся. Потому что Света подшучивала безобидно, легко, по-дружески, как человек, который давно знает Илью и принял его выбор. А вечером, когда гости ушли спать, и они остались вдвоем у костра, Илья обнял Шейна за плечи и прошептал: — Я счастлив. Ты знаешь. — Знаю, — ответил Шейн, прижимаясь ближе, — Я тоже. Костер трещал, выбрасывая в небо искры, похожие на маленькие звезды. Сосны шумели, как океан. Пахло дымом, корицей и домом. И Илья чувствовал — это и есть его жизнь. Та, которую он когда-то потерял, потом нашел, снова потерял — и наконец удержал. Веранда утонула в сумерках, когда родители уехали, а Светлана ушла в дом, оставив за собой шлейф смеха и запах духов. Илья сидел на широком плетеном диване, сжимая в руке бокал с остывшим вином, и смотрел на огонь. Шейн сидел рядом, почти вплотную, и его плечо касалось плеча Ильи — привычное, теплое, родное. Костер трещал, выбрасывая в небо искры, которые растворялись в темноте, как маленькие умирающие звезды. Было тихо. Только ветер шумел в соснах, да где-то вдали кричала ночная птица. Илья не выдержал первым. Он всегда не выдерживал, когда Шейн был рядом — слишком долго, слишком близко, слишком доступно. Его рука скользнула на бедро Шейна — небрежно, как будто случайно, как будто он поправлял складку на штанах. Но пальцы задержались, погладили внутреннюю сторону бедра, туда, где кожа была нежной, чувствительной, где Шейн всегда таял, как снег под весенним солнцем. — Илья, — голос Шейна был предупреждающим, тихим, но в нем не было той стали, которая обычно останавливала Илью, — Не здесь. Светлана в доме. — Она нас не видит, — прошептал Илья, наклоняясь к его уху, дыша так близко, что волоски на шее Шейна встали дыбом, — Мы спиной к дому. Диван высокий. Темно. Только костер. Кто увидит? — Я все равно... — начал Шейн, но не закончил. Потому что Илья уже целовал его шею — то самое место, которое он изучил за эти годы как карту сокровищ. Губы скользнули по коже, языком провел по пульсирующей жилке, зубами прикусил — не больно, а дразня, оставляя за собой влажный след. Шейн выдохнул. Рвано, сдавленно, как будто у него украли воздух. — Ты... ты специально, да? — спросил он, и его голос дрожал, — Ты знаешь, как я... как я реагирую. — Знаю, — Илья улыбнулся в его шею, чувствуя, как кожа горит под его губами, — Поэтому и делаю. Ты любишь риск. Не отрицай. Шейн не отрицал. Он не мог. Потому что его тело уже предало его — член твердел в тонких шортах, как только Илья провел рукой по внутренней стороне бедра. Потому что сердце колотилось где-то в горле, и дыхание сбивалось, и внутри — там, где страх и возбуждение боролись за власть — возбуждение побеждало с разгромным счетом. Илья сполз с дивана. Опустился на колени перед Шейном — мягко, бесшумно, как хищник, который крадется к добыче. Раздвинул его колени, устраиваясь между ними, чувствуя, как Шейн напрягся, как его пальцы вцепились в подлокотники. — Что ты... — начал Шейн, но Илья уже гладил его член через ткань. Медленно, мучительно, едва касаясь, едва надавливая. Только кончиками пальцев, только намеком, только обещанием. Шейн замер. Его голова откинулась на спинку дивана, глаза закрылись, губы приоткрылись. Он был красив — как картина, как сон, как все, что Илья когда-то считал невозможным. Шорты были тонкими, почти невесомыми, и Илья чувствовал под тканью каждый сантиметр его члена — твердый, горячий, пульсирующий в такт бешеному сердцу. — Смотри на меня, — прошептал Илья, и Шейн открыл глаза. В них было желание — чистое, голодное, нетерпеливое. И страх — маленький, почти незаметный, как тень от облака, которая пробегает по земле и исчезает. — Светлана... — выдохнул Шейн, кивая в сторону дома, где в окнах кухни горел свет, где слышались шаги и звон посуды. — Не смотрит, — Илья стянул его шорты, освобождая член — тот упруго встал, упираясь в живот, истекая прозрачной влагой, которая блестела в свете костра, — А если и смотрит — не видит. Темно. Только спину твою. А я — ниже дивана. Он наклонился, провел языком по головке — медленно, пробуя на вкус, чувствуя, как Шейн содрогается. Собрал каплю предэякулята, проглотил, посмотрел снизу вверх — глаза в глаза, зрачки, расширенные от желания. — Ты... ты с ума меня сводишь, — прошептал Шейн, и его пальцы вцепились в волосы Ильи, не отталкивая — направляя, умоляя. Илья взял в рот. Глубоко, сразу, без подготовки — насколько мог, почти до основания, чувствуя, как член упирается в небо, как перехватывает дыхание. Шейна пробило как током — его тело выгнулось, рот открылся в беззвучном крике, пальцы сжались в кулаках на подлокотниках. Он шумно выдохнул — и замер, прислушиваясь. Из дома доносились шаги. Светлана была на кухне, ее силуэт двигался за панорамными окнами, которые выходили прямо на лужайку, прямо на них. — Она... — начал Шейн, но Илья не дал ему закончить. Он сжал его член сильнее, языком обвел головку, надавил на уздечку, и Шейн забыл, что хотел сказать. Он вообще забыл, как говорить, как думать, как дышать. Осталось только чувство — влажный рот, жесткий язык, пальцы, которые массировали яйца, сжимали, гладили, дразнили. И страх. Тот сладкий, пряный, почти болезненный страх, который заставлял каждую клетку тела гореть огнем. Илья сосал усерднее. Брал глубже, оттягиваясь до предела, чувствуя, как член входит в горло, как слезы выступают на глазах — не от боли, от того, что слишком много, слишком остро, слишком хорошо. Шейн пытался сдерживаться. Он знал, что не должен стонать — Светлана в доме, окна открыты настежь, и голос разнесется по всей округе. Но когда Илья сжал его основание рукой и провел языком по головке еще раз — Шейн не выдержал. Стон вырвался наружу — приглушенный, сдавленный, похожий на хрип. — Холландер? — голос Светланы раздался со стороны дома. Она вышла на веранду, встала у перил, вглядываясь в темноту, — Ты там? Шейн замер. Его тело окаменело — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но член во рту Ильи — он стал еще тверже, еще горячее, еще более пульсирующим. Илья чувствовал, как он бьется на языке, как предэякулят течет обильнее, как Шейн на грани — и эта ситуация, этот опасный, почти невыносимый риск заводил его до безумия. — Да, я здесь, — голос Шейна был ровным — слишком ровным, неестественно спокойным, как будто он ничего не делал, как будто его член не был во рту у человека, которого он любил, — Сижу, на огонь смотрю. — А Илья где? — Светлана сделала шаг вперед, и Шейн почувствовал, как его сердце ухнуло вниз. — В туалет пошел, — соврал Шейн, и его голос дрогнул — только чуть-чуть, только на полтона, но Светлана могла заметить. Должна была заметить. Илья сжал его член сильнее, замер, не двигаясь, только горячим дыханием касался кожи. Шейн сглотнул. — Не хочешь зайти? — голос Светланы звучал мягко, но в нем было что-то, от чего Шейн понял — она знает. Или догадывается. Или просто чувствует, что что-то не так. — Я зайду. Через минуту. Иди, я догоню. Светлана ушла. Ее силуэт растаял за стеклом, шаги стихли где-то на кухне. Шейн выдохнул — судорожно — и почувствовал, как Илья снова начинает двигаться. Медленно, дразня, вылизывая каждый миллиметр. — Ты... ты хотел этого, — прошептал Шейн, и его голос дрожал от желания, от страха, от близкого оргазма, — Ты знал, что она выйдет. Ты... ты специально. Илья не ответил. Только ускорился — глубже, быстрее, почти жестоко. И Шейн не выдержал. Оргазм накатил волной — горячей, неудержимой, выжигающей все на своем пути. Он кончил в рот Илье, чувствуя, как тот глотает, не отрываясь, как его язык гладит член до последней капли. Стон застрял в горле — он закусил губу до крови, чтобы не закричать. Только выдох — резкий, сдавленный — и дрожь, которая прошла от позвоночника до кончиков пальцев. Илья поднял голову. Облизнул губы, вытер рот тыльной стороной ладони. Его глаза — голубые, потемневшие — блестели в свете костра. — Идиот, — прошептал Шейн, проводя пальцами по его мокрым губам, — Ты идиот. Она догадается. — Ничего она не догадается, — Илья поцеловал его пальцы, встал, потянул за руку в сторону дома, — А если и догадается — не страшно. Она своя. Они вошли в дом. Шейн кивнул Свете, сказал что-то про усталость, улыбнулся, притворяясь, что ничего не случилось. А потом схватил Илью за руку и потащил в спальню — так быстро, как только мог. Дверь закрылась. Щелкнул замок. Илья прислонился к двери, глядя, как Шейн смотрит на него — голодно, жадно, невыносимо. — Твоя очередь, — сказал Шейн, опускаясь на колени, — Теперь я буду тебя мучить. Он расстегнул джинсы Ильи — неторопливо, почти церемониально, как снимают покрывало с картины, которую боялись увидеть. Пуговица, молния, ткань, которая скользнула вниз, обнажая бедра, покрытые мелкими светлыми волосками, золотистыми в тусклом свете ночника. Илья замер, не дыша, когда Шейн стянул и белье — в одно движение, привычное, отточенное, как бросок шайбы в дальний угол. Член выпрыгнул наружу — твердый, горячий, пульсирующий в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Он был красивым — Илья знал это, но сейчас, когда Шейн смотрел на него снизу вверх, стоя на коленях на ковре, в его глазах было такое восхищение, будто он видел это впервые. Головка блестела, истекая прозрачной смазкой, которая собралась в маленькую каплю на самом краю, дрожала, когда Илья дышал, и скатывалась вниз, по стволу, по венам, которые вздулись от возбуждения. Илья выдохнул. Этот выдох был судорожным — как вздох утопающего, который наконец коснулся ногами сухой земли, как всхлип, который не успел стать смехом. Он смотрел, как Шейн наклоняется, как его пальцы — длинные, уверенные — обхватывают основание члена, как язык — влажный, горячий — касается головки. Шейн улыбнулся — хитрой, почти порочной улыбкой. Илья не знал, что у Шейна бывает такая улыбка. Он хотел запомнить ее. Выжечь на внутренней стороне век, чтобы видеть в темноте. — Ты так смотришь, — сказал Шейн, и его голос был низким, с хрипотцой, — Будто в первый раз. — Как в первый раз, — ответил Илья, и его голос сел, — Всегда, когда ты... когда ты касаешься меня... Шейн взял в рот. Без спешки, медленно, как будто пробовал дорогое вино — смакуя, наслаждаясь, не торопясь. Сначала — только головка, обведенная языком по кругу, как будто Шейн рисовал на ней невидимые узоры. Потом — глубже, когда член упирался в небо, оставляя влажный след, который тут же смывался языком. Илья выгнулся, вцепляясь пальцами ног в ковер, потому что если бы он вцепился в волосы Шейна — не сдержался бы, кончил бы сразу. Шейн был хорош. Он научился — за эти годы, за эти ночи, за эти разговоры, когда Илья шептал, как ему нравится. Шептал на ухо, когда они лежали в темноте, пальцами водил по его спине, показывая, где нужно, описывая словами то, что нельзя описать. Шейн учился жадно, как ученик, который хочет превзойти учителя. Он запоминал каждое слово, каждое движение, каждое дыхание. Теперь он сосал — ритмично, глубоко, обхватив основание рукой, синхронно двигаясь, создавая вакуум, от которого у Ильи темнело в глазах. Его язык работал — гладил головку, надавливал на уздечку, скользил по стволу, собирая смазку, которая текла все обильнее, не оставляя шанса. Илья стонал — негромко, сдавленно, как будто боялся, что кто-то услышит, хотя в доме уже все спали, и только они двое не спали в этой теплой, пахнущей деревом и сексом темноте. — Господи... — прошептал Илья, и его голос сорвался на выдохе, — Шейн, я сейчас... Он был на грани — чувствовал, как оргазм поднимается откуда-то из живота, как напряжение в мышцах становится невыносимым, как член пульсирует на языке Шейна, умоляя о разрядке. Но Шейн остановился. Отстранился, оставляя член мокрым, блестящим в тусклом свете. Поднял голову, посмотрел на Илью — снизу вверх, с расширенными зрачками, с мокрыми губами, с легкой улыбкой, которая была обещанием и насмешкой одновременно. — Не сейчас, — сказал он, и в его голосе была такая нежность, что у Ильи перехватило дыхание, —Я хочу, чтобы ты был во мне. Я хочу кончить с тобой вместе. Трахни меня, Илья… Илья не ответил. Потянул Шейна на себя, прижимая к груди, целуя в губы — соленые, пахнущие им. И почувствовал — тело Шейна расслаблено, податливо, готово. Шейн потянул Илью к кровати — не спрашивая, не раздумывая, не давая опомниться. Его руки вцепились в его плечи, пальцы оставляли следы на коже, как будто он боялся, что Илья исчезнет, растворится, испарится, если отпустить. Толкнул на спину — и Илья упал на прохладные простыни, глядя в потолок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как член пульсирует в такт каждому удару. Он не сопротивлялся. Не хотел. Он хотел смотреть на Шейна — на то, как он нависает сверху, как его веснушки чернеют в тусклом свете, как его глаза — карие, глубокие — блестят от желания. Шейн был быстрым, нетерпеливым, почти жестоким — таким Илья любил его больше всего. Тем, кто берет, когда хочет, кто не спрашивает разрешения, кто знает, что ему позволено все. Презерватив — маленький серебристый квадратик, который Шейн выхватил из тумбочки, разорвал зубами — Илья услышал этот звук, резкий, рвущий тишину. Шейн надевал его ловко, привычно, как надевает свитер перед выходом на лед — быстро, не глядя, экономя каждую секунду. Смазка — из маленького тюбика, который они купили вместе в аптеке, смеясь над кассиршей. Пара движений — и пальцы Шейна, скользкие, прохладные, коснулись его члена, гладя, распределяя, подготавливая. Илья вздрогнул. Не от холода — от нетерпения. От того, что это все — каждый жест, каждое движение — было таким знакомым, таким родным, таким своим. Шейн нацелился. Приставил член Ильи к своему входу — и Илья почувствовал жар, исходящий от его тела, влажность, готовность. Их взгляды встретились — на секунду, на долю секунды — и в этом взгляде было все, что они не говорили вслух. Шейн опустился. Медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как член входит в него, как мышцы расслабляются, поддаются, принимают. Илья застонал — негромко, сдавленно, вцепляясь пальцами в простыни, потому что если бы он вцепился в бедра Шейна, то ускорил бы, трахнул резко, и они бы оба забыли, зачем нужна нежность. Он опустился до основания — и замер. Выгнул спину, запрокинул голову, закрыл глаза. Его губы дрожали, пальцы вцепились в грудь Ильи, ногти оставляли красные полосы на коже. — Черт, — выдохнул Шейн, и его голос был глухим, сдавленным, как у человека, который задыхается от избытка чувств, — Ты такой... Илья смотрел на него снизу вверх и не мог отвести взгляд. Шейн был прекрасен — распятый на его члене, горячий, живой, настоящий. Веснушки на его груди темнели, как звезды, которые зажигаются на ночном небе. Соски затвердели — Илья хотел лизнуть их, прикусить, услышать, как Шейн застонет. Но он не двигался. Потому что знал — Шейну нужно время. Привыкнуть. Почувствовать. Насладиться моментом, который они украли у времени. — Двигайся, — прошептал Илья, когда пауза затянулась, — Пожалуйста. Двигайся. Шейн открыл глаза. Посмотрел на Илью — глаза в глаза, зрачок в зрачок. И улыбнулся — той самой улыбкой, краешком губ, от которой у Ильи все внутри переворачивалось. — Не торопись, — ответил он и начал двигаться. Медленно, плавно, как волны, которые накатывают на берег и отступают, чтобы накатить снова. Шейн двигался. Медленно сначала — вверх-вниз, дразня, не давая глубоко. Потом быстрее — жестче, отчаяннее, как будто хотел наказать Илью за все, что было сегодня. За костер, за Светлану, за то, что он сделал там, на веранде. Илья смотрел на него — на его веснушки, которые темнели, на его член, который твердо стоял, ударяя по животу, на его губы, прикушенные до крови. И чувствовал, как оргазм накатывает — волной, горячей, неудержимой. Он кончил с криком — громко, отчаянно, выгибаясь, сжимая Шейна за бедра, входя в него так глубоко, как только мог. Шейн кончил следом — без прикосновений, только от того, что член Ильи пульсировал внутри, от того, что его имя шептали в темноте. Он упал на грудь Ильи, тяжело дыша, чувствуя, как сердце бьется о ребра. — Ты... — прошептал он, когда смог говорить, — Ты меня убьешь когда-нибудь. — Но умрешь ты счастливым, — ответил Илья, целуя его в макушку. Они лежали в темноте, обнявшись. За окном кричали ночные птицы.. А они молчали. Слушали дыхание друг друга. И знали — это не конец. Это только начало.