Когда-то

Он не плакал, он молился.

Когда впервые попал в семью. Когда впервые грязные липкие пальцы залезли под застиранную футболку. Когда его прижимали к старому дивану. И когда фаланги до белых костяшек цеплялись за изголовья. Он больше не говорил "пожалуйста" Он вообще не говорил. И мольбы свои не шептал, а, зажмурившись, прокручивал в голове. Он не знал, как правильно молиться, отродясь не был в церкви. Не знал, когда и сколько это нужно делать, чтобы они ушли. Чтобы каждый вечер среды и утро воскресенья не превращались в ад. Чтобы вспышки боли перестали кромсать хрупкое тело. Он молил несуществующего, как оказалось, бога, о спокойной жизни. До и после страшных визитов. Стоя на коленях, лёжа на перепачканной постели в разорванной одежде и сидя за обеденным столом. Когда попал в восьмую семью, молил уже о смерти. В каждый поворот замка поздней ночью он закрывал глаза и просил кого-то невидимого, чтобы следом последовал выстрел. Чтобы, придушивания переросли в удушье. Жадные поцелуи – в разрыв артерии. А слетающее с ненавистных губ его имя, перемалывающее сердце в труху, остановило его навсегда. Орган, не насильника. На такую милость надеяться не стоило. Впрочем, как и на любую другую. Но он надеялся. И молился. Не понимал, кому, но это помогало пережить страшные ночи и праздничные уикенды, наполненные грязной болью. Он не просил помощи конкретно у Иисуса или Будды. Просил у всего существующего и несуществующего, веря, что хоть одно божественное создание найдет время, чтобы добраться до тихих домиков в спальных районах и забрать оттуда мальчика, который никогда не плачет. Когда в последней, двенадцатой семье, к нему зашел Дрейк, он уже не молился. Некому. Незачем. Богов – Иисуса, Будды, Афродиты – не существует. Существует боль, несправедливость и он, запертый в тесных комнатах, прижатый тушей очередного братца или папаши к жёстким матрасам и пропахшим спиртом диванам. И когда семилетний мальчик, сдерживая крик и жмурясь, просит бога оставить его в покое, а тот не оставляет, вера как-то теряется. Поэтому он терпел. Не закрывал глаз, не впивался посиневшими пальцами металлическую решётку или прикроватную тумбочку. Не мычал и не умолял. Он отключался. Где-то на периферии сознания маячила боль, но он не позволял зацикливаться на ней, пока Дрейк, укрывая его одеялом и желая сладких снов, не уходил, плотно закрывая за собой дверь. А маленький мальчик заранее знал, что за ним снова придут. Знал и разрывал тонкую кожу и всё, что под ней. Глубже, острее, чаще. Так, чтобы крови было больше, чем после прихода сводного брата. Так, чтобы отключаться полностью.

***

Поэтому пасха, рождество и крещение для него – праздники лицемерия и тщеславия. Псевдоморали и отчаявшихся людей. Он давно понял, что крестик на шее, поход в церковь каждое воскресенье, исповеди и проповеди – для тех, кто хочет за что-то зацепиться, чтобы не упасть. Для, таких, каким когда-то был он. Когда-то. Эндрю всё ещё не плачет. И уже не молится.