Decadenza

      Тяжелый алый занавес опускается на сцену, оставляя зал заливаться громкими, оглушающими  аплодисментами. И неизвестная актриса, исполняющая роль главной героини, что всё представление казалась не более, чем достойной посредственностью, вдруг достигает апофеоза мастерства, отыграв финальную сцену так живо и пронзительно, что зрителям останется лишь восторженно замереть. Покинув здание, они обязательно посоветуют всем своим знакомым с достаточно тяжелыми кошельками посетить сей великолепный итальянский театр, занявший совсем недавно свое место на неожиданно роскошной, но совершенно чуждой искусству улице Лос-Анджелеса. Именно среди известных, от того не менее переоцененных бутиков, дорогих клубов, открывающих двери лишь перед количеством нулей на банковских счетах, ресторанов с откровенно завышенными ценами, да и что уж там, среди умеющих лишь прожигать свои, или не столь свои, богатства людей, несколько месяцев назад раскинул свои золотые величия великолепный итальянский храм Мельпомены. Казалось, ни один прежде существовавший американский театр не мог сравниваться ни в размере, ни в величии с этим.       Студент, потративший на билет в столь высокое заведение баснословную сумму, уверен, что такая безупречная игра стоила месяца экономии буквально на всем. Придирчивый критик неудовлетворенно цокает языком, неспособный разгадать загадку прекрасных, будто на самом деле пронзающих прекрасное тело мечей. Юная дева, тайком сбежавшая из дома ради представления, печально вздыхает, надеясь когда-либо оказаться на этой самой сцене. А колористка, чей глаз давно наметан, не может с завистью не поразиться, как точно передан цвет крови.        Впрочем, ещё больше поразиться оперативная группа, что прибудет через несколько часов, и узрит кровь уже не алой, а окислившейся, коричневой. А в её луже – актрису в чудесном белом платье, неприлично долго остающуюся на сцене в самой неприглядной позе, рассеченную, как оказалось, вовсе не бутафорскими мечами. Однако это будет после. Сейчас все эти важные господа и дамы покидают театр в абсолютном восторге, ещё не догадываясь, что именно узрели. Это, само собой, ничего, новость о трагическом представлении разлетится быстрее, чем билеты несколько дней назад, и уже вечером все придут в колоссальный ужас. Погибшую артистку запомнят все, посмертно она всенепременно получит славу, что заслужила, и даже больше. А разве не этого желает любой актер? Кажется, это место воистину исполняет мечты.

***

– Она была так красива и молода, – рассеяно произносит криминалистика. Пальцы в перчатках скользят по одному из мечей, и острое лезвие рассекает тонкую резину.  – Настолько острые, – слегка удивленно вздыхает Пьюр Ванилла, поднимаясь на сцену. А затем обеспокоено уточняет: – Вы в порядке? Разве декорации такими бывают? Неужели кто-то подменил? – Я в порядке, – спешит заверить его девушка, и, кажется, желает сказать что-то ещё, но их прерывает один из офицеров: – Детектив! – облегченно вскрикивает он. – Ну наконец-то вы прибыли. Честно говоря, мы вас уже заждались. Да и… – он морщится, слегка понижая тон, – хотелось бы побыстрее тут управиться, если честно, место странное.  – Но что же здесь странного? – вежливо вопрошает Пьюр Ванилла, окидывая взглядом тело, расположение прямо аккурат посреди сцены. На миловидном лице мелькает тень искреннего сочувствия. Впрочем, вопреки ожиданиям многих, сострадание и некая мягкость вовсе не были слабостями юного детектива. Напротив, побуждали искать справедливости в этом тонущем в грехах городе. – Театр, просто великолепнее многих. – Так как раз это и странно! Хоромы, гляньте, как в средневековье, или нет, как в… ренессансе, вот, ну вы гляньте! Кто сейчас такое строить будет? – он очень экспрессивно, со всем присущим недовольном взмахивает руками. – А труппа! Все они какие-то… да черт знает, или преступники, или просто итальянцы. – Прямо-таки все? – Нет, кстати… вот эта, – мужчина небрежно указывает на тело, – вот эта – она не из них. Наша была, американка. Опознали её. Только после университета, мечтала играть, мечтала прославиться. Первое ее серьезное представление было. Прославилась, да уж. И смех, и грех. – Как же… – только и может разочарованно произнести Пьюр Ванилла. – Кому вообще в голову могла прийти такая извращения жестокость? На сцене, перед зрителями. Она кричала от боли, а толпы аплодировали её игре, была ли в этом задумка? Нет, страшно и представить. Труппу, всех нужно опросить. И персонал, их тоже. Особенно реквизитора. Кто, кто вообще допустил такой реквизит? И сценариста, как такой сценарий мог в голову взбрести? И кто взял эту девушку на работу в итальянскую труппу? Тут действительно творится просто какой-то беспредел. Необходимо в срочном порядке поговорить с владельцем. Как же, офицер, почему вы ещё бездействуете? – Мы пытаемся, – практический взвывает оскорбленный офицер. – половина делает вид, что не понимает английский, а другая просто игнорирует нас. А их этот главный вообще очень даже смахивает на какого-то сутенера. Весь такой из себя. Ну что я вам рассказываю, детектив, сами поглядите. Шляется тут, лыбиться, воняет своими благовониями… чертов даго. Может, у него тут и не театр вовсе, а самый настоящий притон, или того хуже, бордель. – Тише, тише, – мягко надеется успокоить его детектив, порядком раздраженный столь грубым поведением коллеги, – не стоит так. Я поговорю с ним. Пожалуйста, контролируйте местность. С улицы – тоже, здесь должны быть задние двери, так что… – Понял, – тут же соглашается офицер, – никто не покинет этот адский театр на своих двоих.

***

      А в театре всё действительно пропахло благовониями. Сладкий дурманящий аромат наполняет спутанные коридоры. Здание и внешне впечатляет, однако лабиринты коридоров внутри и вовсе совершенно сбивают с толку. Он теряется, и это даже будто бы не удивительно. Ходы просторны и богато украшены, хотя казалось бы, зачем, если зрителей тут не бывает, только актеры и работники. Возможно, чтобы создать бесценную и абсолютную атмосферу. Атмосферу абсурдности, возможно, ведь коридоров слишком много. Нет, на самом деле. Геометрия никогда не была его сильной стороной, но даже Пьюр Ванилла может с уверенностью заявить, что здание намного меньше. А впрочем, быть может, это он бродил кругами? – Смотрите-ка, кто это потерялся… – внезапно слышится над самым ухом приятный, очаровательный голос, но когда детектив резко оборачивается, молодой человек от него уже на расстоянии нескольких метров. Юноша облачен в явно дорогой темно-фиолетовый классический костюм, а слегка волнистые волосы цвета обсидиана спадают на красивое лицо. Он расслабленно присаживается на подоконник, лениво закидывая ногу на ногу. И совсем не выглядит опечаленным смертью актрисы.  – В театральных университетах, видимо, учат и подкрадываться сзади, – слегка неловко смеется Пьюр Ванилла, – готов поклясться, я не слышал шагов. – Актер должен уметь всё, чтобы   сыграть всё, – спокойно, но не без ноток самолюбия пожимает плечами итальянец, прежде чем ещё более высокомерно продолжить: – Впрочем, куда уж вам, не так ли? Так чего же вы тут, позвольте поинтересоваться, шастаете, всё вынюхиваете? – Что вы, не знаете? Погибла девушка. Я детектив, – недовольно хмурит мягкие черты лица Пьюр Ванилла, – и я опрашиваю свидетелей. – Свидетелей? – он вдруг заливается самым что ни на есть искусственным, злым смехом. – Тогда вам точно придется опросить несколько сотен наших драгоценных зрителей. Ох и работы у вас, у-у-у… Но ничего, вы приходите к нам развеяться, через неделю новый спектакль. – Забудьте, – неожиданно резко для самого себя отвечает детектив. Юноша, с его безграничной наглостью и отсутствием сожаления, начинал его порядком раздражать, – после такого театр точно закроют, здесь же… здесь преступление произошло. Ваша коллега, вы знали её, не так ли? Так как вы можете? – Американка, да, – с нескрытым раздражением кривится он, – пришла, да как начнет ныть. Популярности хотела, славы, ах, подумать только! Никому из труппы она действительно не нравилась, с детской наивностью и синдромом главной героини. Никому кроме Мастера, конечно. Но Мастер, он на то и Мастер, – юноша хитро хмыкает, – к каждому найдет подход, любое желание исполнит. Вот и дал ей роль, как та и мечтала. – Это… понятно, – уже спокойнее и с большим пониманием кивает Пьюр Ванилла, – ясно. Всё упирается в славу. А где вы, к слову, находились на момент совершения преступления? – Преступления? Умоляю вас, несчастный случай. Я же находился в театре. С Мастером. Он подтвердит, конечно. – А ваш… – детектив, потратив несколько секунд на сомнения, всё-таки произносит: – ваш шеф, это он владелец театра?  – Владелец, сценарист, режиссер. Иногда ещё и композитор, бывает, что костюмер и гример… Да и актер, конечно, тоже. Такой вот он, – с явно читаемым восхищением рассказывает итальянец. – Теперь… ясно, почему вы так к нему обращаетесь, – про себя он не может не отметить, что, наверное, если бы в полиции один человек числился и детективом, и оперативным работником, и криминалистом, да ещё и прокурором, изредка, для души, он бы тоже закрыл глаза на необходимость звать кого-то мастером, – так где отыскать его, вашего… Кхм, шефа? – Позвольте повторить, не шефа, мастера, – сощурив неодобрительно глаза, сварливо отвечает мужчина, – прямо по коридору, поворот на лево и первая дверь. – Я оттуда только пришел, там нет никакой двери… – уже хочет возразить Пьюр Ванилла, но его тут же прерывают: – А вы проверьте.       Стоит ему сделать несколько шагов, и дверь, вот же она, правда оказывается за поворотом. Детектив даже собирается поблагодарить итальянца, только вот его уже и след простыл. Какой странный молодой человек.

***

      Он стучит трижды, прежде чем дверь всё-таки отворяется. Оказывается за ней яркий и просторный, в меру странный кабинет. Полки украшают самые разные маски, начиная от классических итальянских, заканчивая жуткими, повторяющими узоры человеческой кожи. Именно кабинет оказывается источником приторного аромата, запах благовоний здесь особо ощутим. На столе располагается несколько разнообразных подставок, и в каждой из них по несколько палочек благовоний. А помимо масок, в помещении, кажется, есть всё. От шахматных ларьцов, и так до коллекции кривых ножей. Во всем этом рябящем безобразии, Пьюр Ванилла даже не сразу замечает хозяина. Хотя не заметить его трудно, особенно когда он оказывается в метре от него.       Владелец театра оказывается ровно таким, как его описывал ему офицер. Не эксцентричным, нет, не совсем, скорее уж чудным. Белая блузка на китайский манер, прямые черные брюки – это ещё ничего, если бы поверх не была надета массивная красная шуба. Длинные волосы незнакомца и вовсе дивные. Их нижняя часть спадает на спину черной пеленой, тогда как верхняя окрашена в чудесный синий. Несколько же прядей совершенно беспорядочно оказываются белыми. Не может Пьюр Ванилла не заметить и глаз мужчины, один ведь синий, другой – лазурный. И каков вообще шанс, что пара человек с гетерохромией окажутся в одном кабинете? Теории вероятностей он тоже не знал. От созерцания незнакомца, конечно, его отрывает резкий голос: – Стоит ли мне воспринять ваше крайне пристальное внимание как комплимент? – владелец театра растягивает губы в усмешке, что слаще чем благовония. – С чего бы такая честь была оказана моей скромной персоне, детектив, а, детектив? У меня ведь просто глаза красивые, тушь не потекла? Как знал, что не стоит одалживать косметику у… – Нет, вы выглядите вполне… – детектив поджимает губы, силясь подобрать удачное слово, чтобы ненароком не сказать чего лишнего. – вполне достойно, дело вовсе не в этом. – Неужели? Как лестно, значит это всё-таки мои глаза! Но ваши тоже красивые, дайте-ка посмотреть поближе… – итальянец вдруг громко хохочет, и абсолютно бесцеремонно  дергает другого за руку к себе. Это он, пожалуй, зря, ибо первый инстинкт каждого американского полицейского – палить из пистолета, на поражение. В этот раз, к счастью или сожалению, табельного оружия не оказывается там, где оно совершенно точно должно быть. Оно оказывается в левом кармане, куда сам Пьюр Ванилла без сомнений никогда бы его не положил. Однако именно это, пожалуй, и сохраняет хозяину театра жизнь и относительное здравие. Вместо того чтобы стрелять, приходится мягко произнести: – Не могли бы вы… отпустить меня? – Не могли бы вы оставить мой маленький, мой бедный театр в покое? – чуть ли не передразнивает его мужчина, а игривый настрой сменяется раздражением. Но он, всё-таки, отталкивает его от себя. – Вы мешаете нам готовиться к новой пьесе, ни стыда у вас, детектив, ни совести. Ни уважения к моему тонкому итальянскому сердцу, что вы все, американские варвары, разбиваете своим ужасным невежеством. – Быть может мы и варвары. Но у вас, у вас всех здесь, нет эмпатии и сострадания, и это, поверьте мне, намного хуже, – честно отвечает Пьюр Ванилла, поправляя собственный костюм. – Знаете что, давайте, всё-таки, побыстрее. Где вы, соизвольте поведать, находились во время совершения убийства? – Во-первых, это был несчастный случай, – настойчиво поправляет его итальянец, – а во-вторых, соизволю. Был я здесь, прямо в этом кабинете. – Один? – вскидывает недоверчиво бровь детектив. – Нет, ну почему же один? – почти обижено ахает тот. – С милым Сапфиром. Спросите его, если хотите, наверняка шляется тут неподалеку. Он такой, знаете, высокий, красивый, а ещё очень полезный и… – И фиолетовый? – устало предполагает Пьюр Ванилла, вспоминая юношу из коридора и его темно-фиолетовый костюм, волосы цвета обсидиана, в виноградных тонах макияж. Похоже, и у него, и у его мастера было альби, причем в лице друг друга. – Точно! – он восклицает почти с восхищением. – Как вы угадали?! Хотя нет, не нужно, не отвечайте, вы же всё-таки детектив, вам положено оставаться таким загадочным и таинственным, и знать всё-всё… – Неважно, – немного разочарованный отсутствием зацепок, он печально вздыхает, пытаясь вспомнить, что ещё хотел спросить. – Неважно, лучше подскажите, кто у вас отвечает за декорации? – За какие конкретно? – уточняет мужчина. Подойдя к одному из шкафов, он достает ещё несколько палочек благовоний, а вместе с ними и расписную подставку. Пьюр Ванилле остается только удрученно принять, что вскоре дышать станет совсем невозможно. Благовоний здесь жгли настолько чрезмерно, будто пытались скрыть любые другие запахи. – За орудия убийства, конечно же, – немного растерянный после подобного вопроса, отвечает он, – девушку рассекли пять мечей, упавших с потолка сцены. Кто допустил острые мечи? – Ах, мечи! – со знанием дела соглашается хозяин театра. – Да, сцена была восхитительно спланирована. Острые мечи допустил, знаете, я. Эти чудесные клинки действительно острее любых слов, только вот на них должны быть надеты силиконовые насадки. Возможно, на складе есть, попросите кого-то вам показать. Сам я, очевидно, не могу, по причине греха лености, что я в этот самый момент совершаю. О чем это я?… Точно, насадки. Такие прозрачные, чтобы из зала видно не было. Лезвия не должны были вонзаться в тело актрисы. Лишь тупой удар, пакеты с искусственной кровью лопаются, и та-дам!… – Но ведь… удар с такой высоты, даже с резиновыми наконечниками, должен был быть опасным и болезненным, – не может не заметить Пьюр Ванилла, хотя его словам и не хватает уверенности. – Конечно, – легко соглашается мужчина, зажигая, наконец, палочки, и по очереди вставляя их в отверстия подставки, – под платьем  милой госпожи был прочный корсет, смягчающий удар. Или, знаете, должен был быть. Но, судя по всему, она его попросту не надела! Быть может, забыла. А может, спешила. Или, – он замолкает, а на его лице появляется недобрая улыбка, – вдруг это был суицид, как считаете? – Это совсем не смешно, – неодобрительно произносит американец, кривясь от запаха благовоний, – вы же должны быть просто бессердечны, чтобы шутить об этом сейчас. Но это наименьшая из ваших проблем. Лучше потрудитесь объяснить, почему же на мечах не было этих силиконовых наконечников? – Как знать? – разводит руками другой. – В ваши планы правда не входит содействие следствию, не так ли? – Следствие не имеет смысла, – в конец концов не выдерживает итальянец, вскидывая руки к небу, – актриса сама не надела корсет. Возможно, вторую меру безопасности тоже упразднила она же. А мотив? Так вечная слава. При всем уважении, при жизни она бы никогда не стала так до одури незаслуженно известной. Так что мой вам совет: расслабьтесь и ждите. Всё решится своим чередом. – Вы, стало быть, совсем сошли с ума, – широко распахивает Пьюр Ванилла глаза с искреннем возмущением, – я детектив, я не могу просто бросить дело на самотек. Да и если бы мог, к вашему сведению, совесть никогда не позволит мне просто оставить убийцу без наказания. – Вы слушаете, но не слышите, – загадочно хмыкает хозяин театра, – ступайте, милый детектив, ваши коллеги наверняка вас заждались, а мне сказать вам, увы, больше нечего.

***

      Когда, потратив не менее четверти часа блуждая коридорами, Пьюр Ванилла всё-таки возвращается в главный зал, тела актрисы уже нет, а криминалисты и офицеры спешно собирают некоторое оборудование, привезенное на место преступления. – Могу ли я узнать, прошу прощения, что здесь происходит? – осторожно спрашивает детектив у мужчины, с которым уже говорил раньше.  – А, это вы, детектив! – добродушно откликается тот. – Так нам это,  звонили из участка. Шеф сказал сворачивать поляну, закрываем дело как несчастный случай. Там такая муть с этим хозяином театра, его толком и не привлечешь, никаких улик нет. Костюмеров мы допросили – актриса эта сама одевалась, значит сама и защитный корсет не напялила. Дура, конечно, но никто же толком и не виноват. – Но подождите, нельзя же так… а с мечами, с ними-то что? Кто-то может дать внятный ответ, почему на них не было этих резиновых насадок? – взволновано продолжает Пьюр Ванилла. – Прошу вас, бедная девушка мертва, а шеф хочет закрыть дело, как же так? – Никто из опрошенных нами понятия не имеет, кто именно отвечал за подготовку реквизита. Или, может, нам не говорят, итальянцы же, – он презрительно фыркает. – Возможно, что тоже сама актриса. Все говорят, что перед представлением она была в предвкушении. Может рассеяна, бог её знает, оттого и защитный корсет не надела, оттого и забыла подготовить реквизит…  – Что-то не так, – тихо возражает молодой человек, – я не могу избавиться от ощущения, что это не несчастный случай. Этот хозяин театра, он такой…  – Вот именно! Я? Я-то вам верю! – спешит заверить его офицер. – Все уважают вашу интуицию, вы очень умны, просто так уже вышло, что без улик и доказательств никто не сможет… – Я осведомлен, – уже спокойней прерывает его детектив. – Всё в порядке, я понимаю. Шефу, в конце концов, наверняка лучше знать, даже если меня безмерно печалит, что дело окажется закрытым, но не раскрытым.