Встретимся на каникулах?

Óдин правит в Вальгалле, восседая на ледяном троне в окружении тысячи доблестных мертвецов. Они облачены в сияющие доспехи, блеску которых не страшны ни багровые пятна крови побежденных, ни оседающая копоть пожаров, горящих на поле брани. Бог войны и победы жестоким взглядом окидывает просторный зал дворца убиенных, увешанный мечами и копьями, поджидая своих верных воительниц. На каждой стене — по сотне дверей, откуда хлынут его бойцы в тот самый день. В день последней битвы, когда погибнет мир. Один знает, что умрёт, но он ждёт Рагнарёк. Он ждёт и знает, что море выйдет из берегов, и из самых глубин всплывёт чудовищный змей. Раскрыв огромную пасть с острыми зубами, длинным телом с переливающейся чешуей монстр оплетёт весь мир и вцепится в собственный хвост. Одина погубит не он — это сделает Ужасный Волк, выпутавшийся из цепей. Его смерть будет славной, но, как ни крути, это всё же смерть. Конец, темнота, забвение. Прекращение жизни и сознания. Дальше — ничто. Принимая судьбу, Один продолжает сидеть на троне. Одной рукой опираясь на меч, второй чешет длинные космы на седой бороде. За столами пьют, чокаются большими кружками. Хмельной мёд льётся сладкой рекой, на кривых зубах воинов хрустит свежее мясо. Завтра будет битва — новая, бесконечная и кровавая. Потом будет пир — шумный, веселый, грязный. И до самого конца валькирии на крыльях принесут в компанию к Одину ещё не одну сотню павших. Алексей выдыхает. Всё это он не читает, он слышит и видит перед глазами. Тело Лавра напряжено, неподвижно — ровная спина, расправленные плечи, каменное лицо. Движется только смычок в его руках, и скользят по струнам тонкие пальцы. — Вагнер, «Полёт Валькирий», — сказал он пару минут назад. — Моё любимое произведение. Может… хочешь послушать? На самом деле интересный вопрос. Со скандинавскими мотивами Молчанов сталкивался в жизни дважды — когда играл в God of War и Skyrim. Первую игру не допрошёл, бросил после нескольких часов, а во второй как-то не заинтересовался культурными референсами. Только и делал, что хреначил эльфов в своё удовольствие. С классической музыкой как таковой у него тоже было туговато. Такова среда. Но даже Лёша понял — речь не о музыке и не о валькириях. Речь о Лавре. И тогда он захотел послушать Вагнера больше всего на свете. Ляпнув: «Маэстро, музыку», Молчанов брякнулся на застеленную кровать в комнате Снежинкина, куда его пригласили, воспользовавшись редким отсутствием дома остальных членов ебанутой семейки. Жил Лаврентий в на редкость странном месте. Стол, стул, шкаф, компьютер, книжная полка — это всё ладно. Но Алексей еле сдерживался, чтобы не спросить у этого чудика, какого хуя у него, восемнадцатилетнего пацана, в комнате поклеены розовые обои. Молчанов предполагал, что Лавр ответит, что они бежевые. Но они были не бежевые. Розовые, блять. О «бежево-розовых» обоях Лёша забыл в ту же секунду, как только Лаврентий первый раз провёл смычком по струнам. Несколько резких, скачущих движений, и по серому небу застучал копытами крылатый конь, несущий всадницу в самую гущу боя. Её копье разрезало облака, а блеск доспехов оставлял за собой сверкающую линию переливов северного сияния. Она прибыла решать судьбу — одним даровать победу, других обречь на поражение, неся волю своего отца Одина. И в низких нотах Лёша чувствует на себе взгляд. Лицо валькирии сурово, глаза бесстрастны, а вздох сметает целые колонны выстроенных солдат. Первая кровь проливается мгновенно — северяне не воюют «измором», это оставьте лордам в замках с горячим маслом на стенах. Отчаянно звенят клинки, в глотках застревают боевые кличи. Валится один, второй, десяток. Небесной деве-воительнице на помощь прибывают сёстры — всех разом не унесешь. Сначала они просто смотрят на бойню. Величественно и отстранённо божественная конница следит за теми, кто претендует на славу. Кто валится, но встаёт; кто вонзает лезвие в чужую шею и купается в хлынувшем фонтане крови; кто, даже лишившись меча, набрасывается на врага голыми руками. Лишь тот, чьё сердце разрывается от ярости и жажды нести смерть, заслуживает место в чертогах Асгарда. Когда ритм замедляется, Алексей снова выпадает в реальность, и тут же его засасывает в пучину другого тихого восхищения и внутреннего восторга. Он видит руки Лавра. Тонкие запястья приковывают к себе намертво. Белые от напряжения костяшки, краснеющие подушечки, с усилием давящие на струны… Лёша вспоминает, что кончики пальцев Лавра очень твердые — вчера они держались за руки. Струны каждый раз буквально разрезают кожу, заставляя её грубеть, и в этом выстраданном панцире Молчанов видит нечто эротичное. Сам не понимает что. Возможно, страдание ради искусства. Необходимость терпеть, чтобы прожить и вынудить прожить других. Лицо Лавра в этот момент — сплошная натура до голодного на интересные черты художника. Алексей пожирает взглядом каждую статичную линию: сжатые губы, в которые иной раз он хочет вторгнуться языком, но сегодня не смеет; горбатый нос, рассматриваемый им на уроках часами. Всё остальное движется. Поднимается и опускается кадык, взмахивают ресницы, хмурятся и разглаживаются брови. Глаза пусты. Лавр не здесь, он сам на поле боя. Туда же тянет за собой и Алексея. Они не на небе с валькириями. Они внизу, на самом дне — в грязи и лужах крови. Над головой не видно ни северного сияния, ни даже крошечного кусочка неба. Всё в дыму. Горит. А жизнь медленно вытекает из них вместе с кровью из тяжелых увечий. Валькирии не просто забирают тело. Тело — ничто, лишь израненная плоть. Сквозь пелену в стекленеющих глазах девы-воительницы тянут руки к душам. Они не высасывают их. Выдирают с корнем, пальцами ломая грудную клетку и роясь там, будто в сундуке. Бой — этап. Смерть — предназначение. Славная смерть в бою — высшее благословение. С этим заветом для выживших на устах последняя валькирия, забрав павшего, исчезает в тёмном небе. Копыта крылатого коня оставляют не просто след — они грохочут, и вдогонку им сверкают молнии. Над выжженным полем, усыпанном изуродованными телами, собирается гроза. Земля хочет пить. Чавкая, она жаждет не только крови, но и холодного дождя. Выдох. Лёша слышит, как Лавр выдыхает и несколько мгновений стоит в тишине. Ему самому дышать не хочется. Мир застыл и закончился, как только умолкла скрипка. А вот Снежинкин, похоже, к подобному привык, и для него это было не больше, чем ещё одна репетиция. — Эм… Ну, как? — спросил он, опустив смычок. Алексей шмыгнул носом. Тяжело возвращаясь душой в комнату с розовыми обоями, Молчанов сел на кровати. — Я, бля, сейчас зарыдаю. — Так плохо? — Хорошо. Я как будто умер. Лавр ответил сухим смешком. Он опустил скрипку на кровать, и Лёша потянулся к его рукам — просто коснуться этих твёрдых, натруженных струнами пальцев. Снежинкин не отстранился, позволив ему обхватить свои ладони. Их немного потрясывало. А попадать кому-либо в Вальгаллу на самом деле так себе перспектива. Лучше всё-таки жить.