Калина на снегу

Скирк никто и никогда не учил быть матерью. Во время её юности просто не было тёплых рук, которые показали бы, как пеленать младенца, укачивать его перед сном или кормить. В конце концов, её родители погибли, когда она была ещё ребёнком, оставив девочку одну с холодным пониманием, что выжить можно только полагаясь на себя. Скирк росла, впитывая не материнскую ласку, а страх потерять ещё кого-то. Поэтому, когда у неё самой появился ребёнок, внутри поселилась не только любовь, но и тревога. Она боялась, что случайно причинит боль сыну или сделает что-то не так. Вот почему мать Аякса, узнав о не простой, полной потерь и одиночества жизни своей невестки, не стала читать нотаций и не осудила её неуклюжесть. Вместо этого она без лишних слов взяла на себя обязанность всему обучить Скирк. Особенно сильно она переживала из-за кормления. Это казалось ей странным и даже… неприятным в каком-то смысле. Сын то вырывался, то начинал плакать прямо у груди, у самой же Скирк всё ныло от этого. — Ты молодец, быстро схватываешь на лету, — ласковым голосом обратилась к ней женщина, пригладив рыжие волосики на голове Тихомира, который, припав к груди матери, спокойно ел. — Странно, что кормление такое неприятное… — вздохнула девушка. — Это только сначала, — спокойно ответила свекровь. — Первые недели соски привыкают, даже может немного щипать. Но чтобы прям сильно болело — такого быть не должно. Если почувствуешь сильную боль, то говори. Скирк устало прикрыла малиновые глаза. — Поняла… Иногда девушка пыталась представить, как справлялась бы с беременностью, решив она остаться в бездне и не обращать внимание на растущий живот. Но каждый раз в мысли вторгался образ этой милой женщины, хлопочущей на кухне и вытирающей мокрые руки о фартук. Когда Аякс привёл её в свой дом, Скирк и подумать не могла, что его семья будет заботиться о ней. Мать постоянно готовила, помогала подготовиться к родам и первым месяцам после них, отец был более отстранённым, но ничего плохого никогда не говорил. Только попрекал Тарталью в том, что тот не женится, не понимая, что всему виной сама Скирк. Когда Аякс возвращался домой, он первым делом шёл к ней и сыну, заключая в объятия и пытаясь их поцеловать. Предвестник наивно верил, что они теперь семья, не понимая, какие мысли зреют в лебяжьей голове Скирк. Он брал на руки Тихомира, убаюкивал его, играл и говорил о том, что их сын очень милый. А по ночам Аякс отчаянно тянулся к девушке. — Я люблю тебя, — каждый раз говорил Тарталья, стоило ему лечь рядом в кровать и потянуться пальцами к светлым волосам с желанием зарыться в них. — Пожалуйста, выходи за меня… Но Скирк только молчала, притворяясь спящей, пока худые пальцы ласкали её спину, вызывая приятную дрожь. Когда он водил пальцем по обнаженному плечу, заставляя затаить дыхание, Скирк лишь зажмуривала с силой глаза. Это было не равнодушие, а неумение принять счастье, которое казалось слишком хрупким. Каждое «я люблю тебя» Аякса отзывалось в ней болью и желанием согласиться, но она лишь продолжала хранить молчание. Потому что так будет лучше для всех. Но однажды она всё-таки не сдержалась, повернувшись к нему лицом и, обхватив руками за шею, поцеловав в губы. Аякс, прежде чем ответить взаимностью, издал хриплый смешок. — Я люблю тебя… — опалил горячим дыханием лебединую шею юноша, а затем осыпал белую кожу жадными поцелуями. Аякс всегда млеял в жадном томлении, взирая издалека на блаженно трепещущие губы наставницы. Теперь же он снова мог почувствовать их горький вкус, снова обкусать и снова завладеть. Скирк с щедростью милосердной богини в ответ подарила его лицу нежные, но ледяные поцелуи. Каждое прикосновение её грешных уст напоминали укус метели в самый холодный зимний день, и это приводило Тарталью в настоящий экстаз. Вот почему он припал к чужой шее, оставив на ней винно-розовый засос, из-за которого девушка охнула и сильно вцепилась в его плечи. Тихомир, спящий неподалёку в колыбели, шевельнулся и что-то прощебетал во сне на своём детском языке. Это заставило Скирк чуть оттолкнуть Аякса, чтобы прислушаться к звуку. Руки же Предвестника, не знающие покоя в это сладострастное мгновение, потянулись к бретелькам ночнушки. Он был так отчаян и напряжён, что довольно резко стянул с неё одежду. У Скирк сбылось дыхание, когда Тарталья уложил её обратно на кровать, а после, стянув нижнее бельё, проник внутрь. Иссиня-чёрные ногти, впившиеся ему в спину до алых отметин, заставили Предвестника лишь тихо, самодовольно рассмеяться. А затем глухо застонал сквозь стиснутые челюсти, когда пульсирующая головка члена оказалась полностью внутри. — У тебя такая красивая грудь, — прошептал Аякс, наклонившись и проведя языком по розовым ореолам. — Бездна… В тебе всё прекрасно и идеально. Скирк прикрыла устало глаза, стоило Предвестнику схватить её за лицо и засунуть свой язык в девичий рот, который та в кои-то веки послушно открыла. Скирк всегда казалось, что любовь — это такая ловушка, которую враг может использовать против тебя. Но сейчас, когда Аякс дрожал над ней, зарываясь лицом в белые волосы и шепча что-то бессвязное, Скирк поняла: любовь — это не только слабость. Это то, ради чего его мать каждое утро заваривает ей травяной чай, даже если Скирк не просила. Это то, что заставляет Аякса, несмотря на усталость, возвращаться домой и первым делом целовать её в висок. Любовь оказалась до одури простой. Скирк сама не заметила, как уже приспособилась — она привыкла есть вместе с ним, спать, возиться с сыном и делать вид, будто бы является частью этой большой, шумной семьи. И почему-то это не кажется уступкой или жертвой. Это просто часть её новой жизни. Той самой, которой у Скирк никогда не было. Она думала, что любить — это значит бояться потерять. Но, сидя на кухне ранним утром и слушая, как Аякс возится с Тихомиром, она вдруг осознала обратное. Любовь — это когда ты знаешь, что он будет рядом и завтра, и послезавтра, и когда у сына пяовятся первые зубы, и когда за окном пожелтеют листья. Любовь — это когда ты можешь позволить себе быть неидеальной, неуклюжей, уставшей, но при этом всё равно слышать «я люблю тебя». Скирк промычала что-то нечленораздельное, стоило Аяксу перевернуть её резко на живот и уткнуть лицом в подушку, чтобы заглушить стоны. В итоге грудь была прижата к постели, пока их обнажённые тела издавали непристойные звуки совокупления. — Будь тише, милая, — хихикая, сказал он, сильной хваткой вцепившись в бёдра девушки. — Ты же не хочешь разбудить Тихомира? Скирк чуть покачала головой, после простонав прямо в подушку, когда толчки, глубокие, быстрые, возобновились. Когда всё закончилось, она лишь приласкала щёку Тартальи, всматриваясь в его прекрасные глаза. — Дурак ты, Аякс… Лучше бы нашёл себе другую. Например, Путешественницу или кого-то из местных Снежной. — Не говори так, — нахмурившись, проговорил он с явным отчаянием в голосе. После Предвестник поцеловал несколько раз её запястье, жадно припав к коже. — Мне нужна ты и только ты. И дети нужны только от тебя. Скирк на это лишь закатила малиновые глаза. — Ты и правда дурак.