Пытка любовью

Апрель в Москве выдался обманчиво солнечным, но в доме Сергея Лазарева атмосфера была наэлектризована совсем не весенним теплом. Глава семьи уже полчаса стоял перед панорамным зеркалом в гардеробной, до боли в пальцах оттягивая кожу на животе. Ему казалось, что после небольшого отпуска и ленивых завтраков, которыми баловал его Ваня в перерывах между своими гастролями — его тело предательски изменилось. Идеальный пресс, который он привык видеть в объективах камер, казался ему размытым, линии — тяжелыми, а отражение — чужим и отталкивающим. — Вань, я понятия не имею, что мне завтра на съёмку надеть, — глухо бросил он, не оборачиваясь, когда Ваня вошел в гардеробную. — Я выгляжу как отёкший пенсионер. Посмотри на эти бока — это же катастрофа. Ваня остановился в дверях, скрестив руки на груди. Он видел не катастрофу, а мужчину своей жизни — статного, сильного, с мягким, но угадывающимся рельефом мышц, который делал его только более живым и настоящим. Но он также видел, как глубоко засела в Сергее эта привычка к самобичеванию, порожденная годами жизни в абьюзивных отношениях. — Серёж, прекрати, — мягко начал Ваня, подходя ближе. — Ты выглядишь потрясающе. — Ой, Вань, не начинай, а? — Сергей резко развернулся, кидая мимолётный взгляд на парня, и тот успел увидеть, как в глазах его любимого человека блеснула смесь злости и глубокой уязвимости. — Я чувствую себя рыхлым и не могу на это смотреть. Я противен сам себе, понимаешь? Не подходи. Ваня понял: слова здесь больше не работают. Нужна была радикальная терапия. — Хорошо, — голос Вани внезапно стал непривычно твердым. — Раз ты не веришь мне на слово, мы сменим формат доказательств. Иди в спальню. — Вань, не до шуток сейчас... — А я и не шучу. В спальню, Лазарев. Живо. Что-то в тоне Вани, обычно мягком и уступчивом, заставило Сергея подчиниться. Спустя несколько бесконечно долгих минут Лазарев лежал полностью обнажённый на широкой кровати, а его запястья были надежно пристёгнуты к изголовью наручниками с мягкими манжетами. Ваня настоял на этом, начисто игнорируя любые протесты. — Ёжик, это не смешно! Отпусти меня, я не в том настроении! — Сергей дёрнулся, пытаясь высвободить руки, пока его грудь панически вздымалась от негодования. — Я чувствую себя ещё более нелепым в этой позе! Ваня навис сверху, удерживая его бёдра своими коленями, и заставил Сергея замолчать, просто прижав палец к его губам. — Ты никуда не уйдёшь, пока я не выбью из твоей головы эту чушь, я ведь предупреждал тебя в феврале, Серёж, так что теперь ты будешь лежать и слушать. Каждую секунду. Ваня начал с самого верха. Он медленно, почти благоговейно коснулся губами лба Сергея, затем висков, век. Он покрывал его лицо невесомыми поцелуями, почти не касаясь, лишь обозначая своё присутствие. — Твои глаза... — шептал Ваня, спускаясь к скулам. — В них столько света, что у меня сердце по-настоящему разрывается абсолютно каждый раз, когда я на тебя смотрю. Ты самый красивый мужчина из всех, кого я видел. — Это просто свет удачно падает... — пробормотал Сергей, всё еще пытаясь сопротивляться и отворачивая голову. Ваня не слушал. Он спустился ниже, к шее, вдыхая родной запах. Его губы обрисовывали ключицы, плечи, задерживаясь на каждом изгибе. Когда он дошёл до груди, Сергей снова дёрнулся, пытаясь свести лопатки и выскользнуть из под этого несносного мальчишки. Безуспешно. — Нет, посмотри на себя моими глазами, — Ваня ладонями провел по его торсу, очерчивая те самые мышцы, которые Сергей так нещадно критиковал и игнорировал. — Твоё тело — это искусство. Каждая линия, каждый грамм. Я обожаю эту небольшую мягкость, Серёж. Обожаю то, какой ты тёплый и настоящий. Ты не картинка из журнала, ты — мой самый прекрасный и самый любимый человек. Ваня целовал его живот, задерживаясь на каждой складочке, которая так бесила Сергея. Он шептал слова восхищения в саму кожу, заставляя Лазарева дрожать. Сергей сначала спорил, едва слышно бормоча возражения, потом его голос перешёл в прерывистый шепот, а когда губы Вани начали спускаться всё ниже, к бёдрам, он окончательно затих, лишь судорожно сжимая пальцы в путах. — Ты лучший, — твердил Ваня, покрывая поцелуями внутреннюю сторону бёдер. — Самый желанный. Мой идеал. Закончив свой ритуал освящения каждого сантиметра, Ваня поднял взгляд на Сергея. Тот лежал со сбитым дыханием, его лицо раскраснелось, а в глазах стояло абсолютное непонимание того, что сейчас происходит. — Теперь самая важная часть, — произнёс Ваня с мягкой улыбкой. Он решительно перехватил ноги Сергея и одним движением закинул их себе на плечи, полностью раскрывая его. Лазарев ахнул, пытаясь свести колени, но Ваня надежно зафиксировал его бедра своими плечами. Он устроился между его ног, глядя прямо в глаза Сергею, прежде чем склонить голову ниже. Когда язык Вани коснулся сжатого колечка мышц — нежно, медленно, и с какой-то запредельной преданностью — Сергей вскрикнул и выгнулся дугой. Его руки натянулись, наручники звякнули, а голова бессильно упала на подушки. — Вань... боже... не надо так... я же... — всхлипнул он. — Надо, — Ваня оторвался лишь на секунду, чтобы взглянуть на него. — Я хочу, чтобы ты чувствовал, как сильно я хочу тебя именно таким. Он вернулся к ласкам, действуя языком глубоко и ритмично, уделяя внимание каждой складочке, каждому сантиметру. Он ласкал мужчину, не чувствуя ни капли брезгливости или смущения — только растекающееся в крови возбуждение, и желание доказать этому разбитому человеку то, насколько он прекрасен. Это не было просто прелюдией — это было актом поклонения. Ваня буквально вылизывал из него все страхи, все загоны и неуверенность. Сергей стонал, уже не пытаясь вырваться, когда язык парня скользил внутрь его тела, а его бедра непроизвольно подрагивали на плечах Вани, пока из горла вырывались рваные, но такие честные звуки капитуляции. Ваня действовал с пугающим, почти хирургическим спокойствием, которое окончательно выбивало почву из-под ног Сергея. Пока руки Лазарева были беспомощно растянуты, а сам мужчина был лишён абсолютно всякой самостоятельности — Ваня, не отрывая взгляда от его лица, нанес на пальцы густую порцию смазки. Он не торопился. Он наслаждался каждым мгновением этой смены ролей, где его мягкая забота превратилась в абсолютную, но непреклонную власть. Когда первый палец медленно, по самую фалангу, погрузился в горячее нутро Сергея, тот издал звук, похожий на сдавленный рык. Это было невыносимо — чувствовать эту заполненность, но не иметь возможности на неё ответить. Ваня начал двигать пальцем запредельно медленно, буквально по миллиметру, заставляя мышцы Сергея судорожно сокращаться, пытаясь удержать или усилить это ощущение. Параллельно с этим Ваня склонился ниже, накрывая губами головку члена Сергея, лаская его языком так же неспешно и вкрадчиво. — Скажи это, Серёж, — прошептал Ваня, на секунду прервав ласку, но не вынимая пальца. — Признай, что ты потрясающе красивый. — Нет... — выдохнул Лазарев сквозь стиснутые зубы. — Я... я же вижу себя... в зеркале... Вань, хватит издеваться... В ответ на это упрямство Ваня просто замер. Он перестал двигать пальцем и перестал ласкать губами его член, оставаясь в неподвижности. Для Сергея, находящегося на грани сенсорного взрыва, эта тишина была хуже любой боли. Он начал непроизвольно выгибаться, пытаясь сам насадиться на неподвижный палец, толкаясь бедрами вверх в поисках хоть какого-то ритма. Он пытался дотянуться членом до губ Вани, пытался даже высвободить ногу, чтобы оттолкнуть его или, наоборот, притянуть ближе, но Ваня был нерушимой скалой. — Ты не получишь ни одного движения, пока не признаешь правду, — отрезал Ваня почти что металлическим тоном, продолжая лежать в той же позе. Только свободной рукой поймал беснующуюся ногу мужчины, не позволяя ему пнуть себя в плечо. Сергей молчал. Ваня видел, как его грудь ходила ходуном, а по вискам катился пот. Он был слишком горд, и слишком привык к самокритике, чтобы так легко сдаться. Его тело требовало разрядки, требовало жесткого, глубокого секса, но Ваня предлагал ему только эту изматывающую и тягучую нежность. Поняв, что по поводу внешности Лазарев будет стоять до последнего — Ваня решил чуть изменить тактику. Он знал, на какие кнопки нужно нажать, чтобы заставить эту выученную привычку ненавидеть себя дрогнуть. — Хорошо, — Ваня чуть отстранился, глядя в затуманенные глаза Сергея. — Если ты так ненавидишь своё отражение, давай перейдём к тому, что ты по-настоящему не можешь отрицать. Скажи: «У меня красивый голос». Произнеси это, и я добавлю второй палец. И, может быть, я снова начну двигаться. Сергей замер. Его голос был его ключевым инструментом, его гордостью, и, чего уж греха таить, его жизнью. Отрицать его красоту было бы высшей степенью лжи даже для него самого. Но признать это сейчас — значило признать свое поражение в этой игре, что затеял парень. Он смотрел на Ваню с нескрываемой яростью, которая медленно плавилась под напором желания. — Ты... ты просто манипулятор... — прохрипел Лазарев, дергая руками так, что цепочки наручников жалобно дзынькнули, но Ваня даже не поморщился от этого звука. — Я жду, Серёж. У тебя красивый голос? Ваня дразняще провел кончиком языка по самой уздечке, вызывая у Сергея электрический разряд по всему телу, и тут же отстранился, оставляя его дрожать от этого мимолётного касания. Лазарев запрокинул голову назад, его кадык судорожно дернулся. Стыд, возбуждение и осознание собственной беспомощности смешались в один запутанный коктейль. — Да... — наконец сорвалось с его губ едва слышным стоном. — У меня... красивый голос. Блять, Ваня, да! У меня красивый голос! — Умница, — Ваня улыбнулся такой нежной и ласковой улыбкой, что у Лазарева вдруг защипало в глазах от этого света. Парень немедленно выполнил обещание: второй палец плавно вошёл вслед за первым, расширяя Сергея, заполняя его ещё плотнее. Лазарев лишь сдавленно простонал от этой внезапной полноты, а его бёдра едва заметно дрогнули, выдавая всё то нетерпение, которое сжигало его изнутри. Два пальца внутри ощущались как раскалённые клинки, которые Ваня намеренно держал в неподвижности, превращая само присутствие инородного тела в изощрённую пытку. Он развел пальцы в стороны, растягивая податливые мышцы, создавая внутри Сергея мучительное пространство, которое требовало заполнения и ритма. Ваня склонился ниже, едва касаясь губами головки члена Лазарева, обводя кончиком языка уретру, собирая капли предсемени, но принципиально не заглатывая глубже, оставляя мужчину на пороге неудовлетворённости. Сергей был на грани безумия. Его тело, привыкшее к контролю и власти, теперь жило собственной жизнью, извиваясь под Ваней в отчаянной попытке найти хоть какую-то точку опоры. Он судорожно толкался бёдрами вверх, пытаясь заставить пальцы Вани войти глубже, начать то самое движение, которое выбило бы из него искры экстаза, но натыкался лишь на статичное, расширяющее давление. — Вань... пожалуйста... двигайся... — умоляюще простонал Сергей, и его голос, тот самый идеальный голос, сейчас звучал донельзя разбито и хрипло. — Я не могу... это невыносимо... сделай хоть что-нибудь! Ваня приподнял голову, его глаза в полумраке спальни светились спокойной, почти гипнотической уверенностью. Он проигнорировал мольбу, продолжая лишь растягивать Сергея изнутри, заставляя его анус судорожно пульсировать в попытке захватить пальцы. — Мы только начали, Серёж, — мягко произнес Ваня, свободной рукой поглаживая внутреннюю сторону бедра Лазарева. — Ты же уже понял правила? Ты получил второй палец за правду о своем голосе, но теперь я хочу услышать следующую. Скажи: «У меня сильные руки». Лазарев замер, а его глаза широко распахнулись. Он дернул запястьями так сильно, что мягкие манжеты впились в кожу, напоминая о его скованности. Его руки — его гордость, символ его труда в зале, его опоры на сцене — сейчас были символом его абсолютного поражения. — Ты издеваешься? — прошипел Сергей, и в его голосе смешались гнев и запредельное возбуждение. — Посмотри на меня! Они привязаны! Как они, блять, могут быть сильными, если я даже не смог тебя оттолкнуть?! — Они удерживают на себе всё твое шоу и команду, Серёж. Они держат всю нашу семью. Они — часть того совершенства, которое ты так упорно отрицаешь, — Ваня снова приник к его члену, но лишь на мгновение, едва дразня языком и тут же отстранился. — Скажи это, и я не просто начну двигаться, я дам тебе тот ритм, о котором ты сейчас мечтаешь. — Нет... — Сергей зажмурился, отрицательно качая головой. Ваня видел, как по его лицу скатываются крупные капли пота, видел все его внутренние метания и понимал, что успешно держит мужчину на грани. — Я не буду этого говорить... это... это нелепо... Ваня вздохнул и, не вынимая пальцев, чуть согнул их, намеренно задевая простату, но замер именно в ту секунду, когда из горла Сергея вырвался первый звук наслаждения. Он снова оставил его в вакууме. Это было похоже на то, как если бы у жаждущего в пустыне отобрали стакан воды после первого же глотка. — Твоё упрямство только оттягивает финал, ты же это понимаешь? — прошептал Ваня. — Твои руки, Серёж — по-настоящему сильные, красивые, мужские руки. Просто признай это и мы пойдём дальше. Лазарев начал метаться по подушке, его бедра дрожали мелкой, непрекращающейся дрожью. Сопротивление медленно вымывалось из него вместе с потом и прерывистым дыханием. Каждая клетка его тела кричала о необходимости движения внутри. Он чувствовал, как Ваня разводит пальцы еще шире, дразня, но не давая ничего из того, в чём так отчаянно нуждался сам мужчина — и это лишало его последней гордости, ломая сопротивление. — Они... они сильные... — наконец выдавил Сергей, но Ваня лишь отрицательно качнул головой. — Всю фразу, мой хороший. Чётко и внятно, чтобы я по-настоящему поверил в то, что ты сам это осознал. Сергей открыл глаза, глядя на Ваню с такой смесью любви и желания уничтожить его за эту ласковую жестокость, что воздух между ними, казалось, должен был вспыхнуть. Он сглотнул вязкую слюну, с трудом проталкивая её через пересохшее горло. — У меня... сильные руки, — прохрипел он, вкладывая в эти слова всё свое отчаяние. — Боже, Ваня... у меня сильные руки! Сильные и красивые руки! Доволен?! Ваня довольно сощурился, удовлетворённо мурлыкнув и в следующую секунду он не просто возобновил движение — он начал вбивать пальцы в Сергея с той резкой интенсивностью, которую мужчина так просил, одновременно с этим вбирая его член в рот до самого основания, и втягивая щёки, чтобы создать вакуум. Сергей громко застонал в потолок, его тело выгнулось так сильно, что на животе проступил каждый мускул. Его руки вновь дёрнулись, натягивая наручники до звона, вены на предплечьях вздулись от напряжения, а пальцы судорожно сжались, пытаясь ухватиться за воздух. Он наконец получил тот самый ритм — жёсткий, властный, выбивающий из головы все посторонние и лишние мысли. Но вдруг пальцы внутри Сергея замерли, превращаясь из инструмента наслаждения в холодный якорь, удерживающий его на самом краю бездны. Лазарев, чье тело превратилось в сплошной оголенный нерв, судорожно дёрнулся, пытаясь поймать уходящий ритм, но Ваня был неумолим. Он смотрел на своего мужчину снизу вверх — на затуманенный взор, на капли пота, жемчужинами катящиеся по вискам, на взъерошенные от постоянного метания волосы — и в его глазах не было жалости, только бездонная, почти сакральная преданность этой их игре в истину. — Ты хочешь больше, я прав? — Ваня понизил голос до вибрирующего шепота, от которого у Сергея по спине пробежал электрический разряд. — Но третий палец стоит дороже. Скажи мне про свою улыбку и своё лицо. Признай, что у тебя по-настоящему очаровательная улыбка и самое красивое лицо. — Вань, ты с ума сошел… — прохрипел Сергей, и в его голосе прорезалась та самая колючая, защитная горечь. — Какая улыбка? Ты видел мои зубы? А морщины? Я старею, Ёжик, я вижу каждую чёртову складку у глаз по утрам. Это лицо изношено бешеным графиком, там нет ничего идеального… Ваня вздохнул, и этот звук был полон напускного разочарования. Он начал медленно и демонстративно скользить пальцами обратно. Сантиметр за сантиметром Сергей терял ту крошечную опору, которую давали ему два пальца. Ощущение пустоты, вползающей внутрь, было подобно физической боли. — Стой! — вскрикнул Лазарев, и его скованные руки бессильно рванулись вверх, но это ожидаемо ничего не изменило. — Ладно! Я… у меня нормальное лицо, чёрт с тобой! Оно… обычное, нормальное! Ваня остановился, почти полностью покинув такое желанное для него тело, едва касаясь его входа кончиками пальцев. Он медленно покачал головой, и в этом жесте было столько нежной строгости, что Сергей едва не взвыл. — «Нормальное» — это оскорбление для того шедевра, который я вижу перед собой, Серёж. Я просил другую фразу, и ты знаешь какую. — Сука… ненавижу тебя… — Лазарев запрокинул голову, с силой упираясь затылком в мягкую подушку, и из его груди вырвался надрывный, задушенный стон. Он боролся с собственной гордостью, с годами впитанной привычкой искать изъяны, но тело предавало его, требуя продолжения этой пытки. — Ладно! У меня… у меня очаровательная улыбка. И лицо… оно… блять, чёрт бы тебя побрал с твоей терапией, Ваня! Да, у меня красивое лицо! Доволен?! Ваня не ответил словами — он ответил действием. Он плавно, с мягким нажимом ввёл внутрь сразу три пальца, заставляя Сергея содрогнуться от этой внезапной, плотной полноты. Ритм вернулся, но теперь он был вязким, глубоким, выжимающим из мужчины последние капли воли. Ваня снова приник к его члену, устраивая во рту жаркий, вакуумный плен, доводя мужчину до того критического состояния, когда сознание начинает меркнуть. В тот самый момент, когда спина Сергея выгнулась в предвкушении оргазма, когда его пальцы судорожно сжались, а голос сорвался на хриплые стоны — Ваня резко отстранился. Его свободная ладонь стальным кольцом сомкнулась у основания члена Лазарева, перекрывая путь к разрядке. — Ну что ещё?! — взмолился Сергей, и в этом крике было столько отчаяния, что воздух в спальне, казалось, загустел. — Ёжик, пожалуйста… я сейчас просто умру, если не кончу! — А ты хочешь меня? — Ваня смотрел ему прямо в зрачки своим одновременно трезвым и обжигающим взглядом. — Не мои пальцы и не мои губы. Ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя сам? — Блять, конечно же да… — Лазарев всхлипнул, теряя остатки самообладания. — Больше всего на свете… Пожалуйста, Вань, я уже не могу, я очень тебя прошу… — Тогда произнеси следующую фразу вслух. По-настоящему прими это как единственный факт в этой вселенной. Скажи: «Я чёртово совершенство. Всё мое тело прекрасно. Я невероятно красивый и сексуальный мужчина». Сергей замер. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только его рваным, свистящим дыханием. Это было слишком. Это ломало все его барьеры, всю его внутреннюю систему защиты. Он начал яростно дергаться в путах, и его лицо исказилось от ярости, рожденной из невыносимого желания. — Нет! Это уже слишком! Развяжи меня, блять!  — шипел он сквозь зубы, и жилы на его шее вздулись, выдавая крайнюю степень напряжения. — Я сам додрочу! Ты невыносимый садист, я тебя ненавижу! Ты просто издеваешься надо мной, пользуясь тем, что я не могу пошевелиться! Хватит! Ваня не произнес ни слова. Он просто убрал руку с его члена, оставляя его пульсировать в пустоте, и замер, продолжая удерживать три пальца внутри абсолютно статично. Он склонился ниже, припадая губами к внутренней стороне бёдер Сергея, покрывая нежную кожу там мириадами дразнящих, едва ощутимых поцелуев. Он ласкал губами его пах, его живот, вдыхал запах его кожи, но полностью игнорировал его эрекцию, лишая Сергея даже малейшей стимуляции там, где он в ней нуждался больше всего. — Ты можешь злиться, — шептал Ваня в горячую кожу бедра. — Можешь проклинать меня. Но ты не получишь меня, пока не перестанешь врать себе. Твоё тело — мой храм. И я не войду в него, пока ты по-настоящему не признаешь его святость. Сергей метался по кровати, всё его тело била крупная, неконтролируемая дрожь, а анус судорожно сжимался вокруг неподвижных пальцев Вани, умоляя о движении, о толчке, о чём угодно, кроме этой убивающей статики. Он был похож на выброшенную на берег рыбу, жадно хватающую ртом воздух, пока Ваня методично и ласково продолжал свою пытку любовью, превращая каждое непризнанное достоинство Сергея в источник его самого сладкого и невыносимого страдания. — Боже, какой же ты упёртый… сука… — задыхаясь, пробормотал мужчина. Он крепко зажмурился, собирая по крупицам остатки собственной, растоптанной в пыль гордости. От этой странной, изматывающей игры глаза предательски щипало. Сергей банально не привык к такому способу проявления желания. В его прошлых отношениях всё было иначе: он понимал, что он привлекательный и его хотят, в те моменты, когда его грубо нагибали у стола или нетерпеливо закидывали на кровать, срывая одежду и почти не тратя времени на подготовку. Там всё было просто — он возбудил, он свёл с ума, его взяли. И сейчас то абсолютное, почти пугающее благоговение, которым одаривал его этот несносный мальчишка, и вся эта затянувшаяся, вынимающая душу эмоциональная прелюдия рушила привычную картину мира. Ваня словно скальпелем вскрывал все его самые глубокие страхи, вытаскивал наружу многолетние комплексы и заставлял смотреть им в лицо, медленно растворяя их в обжигающих поцелуях и неспешных, бережных касаниях. Понимая, что Дмитриенко неумолим и отступать не намерен, Сергей рвано выдохнул и буквально прорычал, вкладывая в слова всю свою загнанную в угол беспомощность: — Я красивый, желанный, сексуальный и далее по списку! Всё, блять?! Это ты хотел услышать?! Ваня в ответ лишь как-то грустно, почти разочарованно хмыкнул. И вытащил пальцы. Резкая потеря заполненности ударила по натянутым нервам Сергея хуже хлесткой пощечины. Он судорожно выгнулся, издав жалобный, скулящий звук, когда Ваня невозмутимо потянулся к тумбочке за флаконом. Парень намеренно молчал. В вязкой тишине спальни раздался лишь тихий, влажный шорох — Ваня медленно, с демонстративной тщательностью растирал густую жидкость по своему члену, то и дело кидая на распластанного под ним мужчину внимательные взгляды исподлобья. Закончив, Ваня встал перед Сергеем на колени, перехватывая его бедра и широко разводя его ноги в стороны. Он подался вперёд, прижимаясь обильно смазанной головкой к самому входу, заставляя Лазарева содрогнуться от предвкушения… но не входя. — Ты же сам в это не веришь, Серёж, — голос Вани звучал низко, с хрипотцой человека, который держится на чистой силе воли. — Ты это сказал просто как заученный текст, чтобы я отстал… а ты чувствуешь, как сильно я тебя хочу? Парень качнул бедрами, намеренно скользнув твёрдым, раскаленным членом меж сжатых ягодиц, дразняще проходясь по самым чувствительным нервным точкам снаружи, но принципиально не проникая внутрь. — Ты понимаешь, что у меня стоит так, что мне аж больно? И это длится уже как полчаса исключительно из-за тебя? — Ваня наклонился ближе, обдавая жаром его раскрасневшуюся грудь, цепляя зубами сосок и тут же отстранился, вновь возвышаясь над мужчиной. — И он даже не думал падать, Серёж… Ни на секунду. В ответ донесся лишь сдавленный, прерывистый выдох. Лазарев отвернул голову в сторону, плотно сжав губы, и стиснул челюсть с такой силой, что Ване на мгновение показалось, будто он слышит скрежет его зубов. Гордость, перемешанная с отчаянием, заставляла мужчину цепляться за последние соломинки самозащиты. — Вань… тебе двадцать… — обреченно, с нотками злой иронии произнёс мужчина, мотая головой по влажной наволочке. — Это гормоны, это нормально, что у тебя стоит! Я тут ни при чём! И, не выдержав этой пытки абсолютной близостью, Сергей попытался двинуть бедрами навстречу. Он отчаянно подался вперед, пытаясь сам насадиться на его член, жадно захватить хоть миллиметр того, что могло бы облегчить этот горящий ад внутри. Но Ваня среагировал мгновенно. Он тут же отодвинулся, жестко упираясь ладонями во внутреннюю сторону бёдер Сергея, пригвождая его к матрасу и не позволяя ему украсть ни единого лишнего движения, оставляя Лазарева задыхаться от невыносимого вакуума. — Вот значит как? Знаешь, Серёж, мне по-настоящему казалось, что ты по-другому воспринимаешь наши отношения… — пробормотал парень, и его голос, до этого вибрирующий властным желанием, вдруг сел на пару тонов, наполнившись неподдельной горечью. Он смотрел на мужчину сверху вниз, замерев над ним недвижимым изваянием. Ваня видел, как Лазарев мгновенно напрягся, словно от удара хлыстом, как его грудная клетка судорожно расширилась, когда тот со свистом втянул в себя воздух, пытаясь собрать воедино ускользающие силы. Ваня медленно скользил потемневшим взглядом по его распростертому телу, отчаянно пытаясь разглядеть сквозь призму чужих комплексов весь тот надуманный ужас, что Серёжа изо дня в день искал в безжалостном отражении зеркал. Он скользил взглядом по линии пресса, по напряженным мышцам бёдер, по вздымающейся груди, покрытой бисеринками пота, но не находил абсолютно ничего отталкивающего. Только совершенство. Только мужчину, без которого он больше не представлял своей жизни. — По-твоему, мы вместе только потому, что я гормонально неуравновешенный подросток, у которого встанет даже на стол, если его правильно погладить? — Ваня чеканил каждое слово, и эта тихая обида била точнее любого крика. — Вань, я не это сказал… — с вымученным надрывом протянул мужчина. Извиваясь под парнем, он предпринял очередную, почти животную в своей природе попытку податься бёдрами вверх. Ему нужно было насадиться на член этого ласкового садиста, заглушить этот невыносимый разговор слепой физиологией и стереть мысли чистым кайфом. Но Ваня был безжалостен. Он мгновенно среагировал, вновь вернув свои ладони на бёдра Лазарева, пригвождая его к прохладным простыням, и лишь отрицательно покачал головой, пресекая любые поползновения. — Просто… блять… — Сергей сглотнул вязкую слюну, отворачивая раскрасневшееся лицо к стене. — У меня в двадцать лет тоже стоял на каждого первого встречного… это просто физиология, Вань, ты подменяешь понятия. Это не делает меня каким-то особенным… Сказав это, Лазарев наконец-то обмяк. Его тело, до этого натянутое как тетива, будто мгновенно потеряло свой заряд. Он перестал сопротивляться, перестал вырываться из наручников, и его скованные руки бессильно упали на подушки. Он только смотрел в высокий потолок абсолютно расфокусированным и пустым взглядом. Сергей больше не спорил, не ругался, не сыпал отчаянными проклятиями в адрес Ваниной упёртости — он просто лежал, тяжело и надрывно дыша, пытаясь собрать рассыпающуюся вдребезги реальность в одно целое, чувствуя себя до ужаса уязвимым и раздетым не только физически, но и ментально. Ваня смотрел на него несколько долгих, мучительно тянущихся секунд. А затем наклонился так близко, что его дыхание обожгло влажную от испарины кожу на шее Сергея. — У меня не встаёт на каждого первого встречного, Серёж, — голос Вани звучал убийственно спокойно, но в этом спокойствии крылась такая непоколебимая уверенность, что Лазарев невольно вздрогнул, возвращаясь из своих мыслей обратно в раскалённую спальню. — У меня встаёт только на тебя. Ваня провел кончиками пальцев по напряженной линии скулы мужчины, заставляя его повернуть голову и встретиться с ним взглядом. — На то, как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. На то, как ты сосредоточенно работаешь, забывая обо всём на свете. На то, какой ты невероятно красивый, когда снимаешь все свои глянцевые маски и остаешься вот таким… настоящим. У меня такая реакция по-настоящему только на тебя, Серёж. А я, если ты вдруг забыл за своими загонами, до встречи с тобой вообще не смотрел в сторону мужчин. С этими словами Ваня плавно подался вперед. Он снова прижался своей влажной от смазки головкой к растянутому колечку мышц Сергея и медленно, издевательски нежно скользнул по самому краю, притираясь, дразня каждое нервное окончание, заставляя Лазарева содрогнуться и тихо, беспомощно заскулить. Ваня давал ему почувствовать весь объём своего желания, всю твёрдость своей любви, но так и не перешёл ту самую грань, отказывая Сергею в том спасительном проникновении, в котором Лазарев сейчас нуждался больше, чем в кислороде. — Я хочу тебя, — прошептал Ваня прямо в приоткрытые губы мужчины, продолжая сводить его с ума этим медленным, поверхностным трением. — Не какую-то абстрактную картинку, а именно тебя. Всего тебя, Лазарев, с каждым твоим надуманным лишним килограммом. И я буду мучить тебя так долго, пока ты сам не признаешь, насколько ты по-настоящему прекрасен. В голове Сергея медленно, со скрипом, ломались многолетние барьеры. До него вдруг дошло: каждый раз, когда он с отвращением смотрел в зеркало, каждый раз, когда отпускал едкую шутку про свой возраст, морщины или лишний вес, он не просто бил по себе. Он бил по Ване. Своим непринятием себя он словно говорил парню: «Твоя любовь слепа, твой выбор — ошибка, я не стою того обожания, которое ты мне даёшь». Его загоны буквально обесценивали всё то трепетное, глубокое чувство, которое Дмитриенко сейчас с таким отчаянием впечатывал в его кожу. Лазарев наконец-то осознал, что без этих слов Ваня с него не слезет — ни в физическом, ни в эмоциональном смысле. И впервые в жизни Сергей понял, что хочет сдаться. Но Ваня не торопил. Он словно чувствовал эту внутреннюю борьбу и терпеливо ждал, давая мужчине время на капитуляцию. Он продолжал свой изматывающий танец: его влажный член медленно скользил меж плотно сжатых ягодиц, имитируя близость, обдавая жаром, но оставляя внутри ноющую пустоту. Губы Вани при этом жили отдельной жизнью — они мягко, словно извиняясь за эту пытку, целовали взмокшую шею мужчины, спускались на напряженные плечи, оставляли влажные следы на груди. Иногда Ваня выпрямлялся, возвышаясь над раскинувшимся на постели Сергеем. Заботясь о том, чтобы мышцы мужчины не затекли в неудобной позе, он бережно поднимал ноги Лазарева, закидывая их на свои плечи. В этом жесте было столько интимности, что у Сергея перехватывало дыхание. Ваня мог невесомо поцеловать пульсирующую венку под коленом или чуть ощутимо прикусить зубами тонкую кожу на щиколотке, пуская по телу Лазарева сноп электрических искр, а затем снова нависал сверху, возвращаясь к своему мучительному трению. Это длилось, от силы, всего несколько минут, но для Лазарева, чье сознание сузилось до одной-единственной точки невыносимого желания, они показались вечностью. Каждая секунда растягивалась в часы. — Вань… — вымученно, на одной лишь угасающей надежде протянул мужчина. В этом звуке была мольба о том, чтобы парень сорвался, чтобы желание взяло верх над его воспитательными мерами, чтобы он сжалился и взял его прямо сейчас, без этих невыносимых, препарирующих душу признаний. Но Ваня лишь поднял на него потемневший от возбуждения взгляд. Он как-то очень устало, по-взрослому улыбнулся уголками губ и чуть заметно покачал головой. — Я не могу… сказать это… — шепот Сергея сорвался на жалкий хрип. Его гордость билась в агонии, отказываясь произносить то, во что мозг отказывался верить. — Можешь. Ты по-настоящему всё можешь, Серёж, просто почему-то не веришь и сам себе запрещаешь, — Ваня спокойно пожал плечами. Он уперся одной рукой в матрас, а второй начал мягко, разминающими движениями гладить напряженные руки Сергея. Пальцы парня скользили по бицепсам, предплечьям, чуть сжимая мышцы, разгоняя кровь, поскольку он прекрасно понимал, что те наверняка уже затекли от натяжения. Это была чистая, неподдельная забота посреди этого странного акта доминирования. Но освобождать эти руки из плена было категорически рано. Ваня знал: освободи он его сейчас — и правила игры изменятся в одно мгновение. Сергей тут же перехватит инициативу, спрячется за своей привычной маской уверенного альфы и сбежит от этого откровенного разговора в обычный секс. В спальне вновь повисла тяжелая, густая тишина. Её нарушало лишь их сбитое на двоих, сиплое дыхание и эти влажные, непристойные звуки скольжения Ваниного члена, трущегося о разогретую кожу мужчины. Сергей попытался дёрнуться ещё раз — слабо, больше по привычке, чем из реального желания вырваться. А затем его грудная клетка опала. Он выдохнул, кажется, абсолютно весь воздух из лёгких, до самого дна, и закрыл глаза. Это было похоже на то, когда человек стоит на краю пропасти и, отбросив последние сомнения, делает шаг вперёд, в пустоту, готовясь к прыжку без парашюта. — Я… — хрипло выдохнул мужчина, крепко, до белых вспышек под веками зажмуриваясь. Его идеальный голос предательски сорвался и задрожал, поэтому ему пришлось судорожно сглотнуть и прокашляться, чтобы собрать остатки воли в кулак и продолжить. Он открыл глаза, посмотрел прямо в темные, бездонные омуты Ваниных глаз, и, чувствуя, как вместе с этими словами рушится его многолетняя стена комплексов, произнес: — Я чёртово совершенство. Ваня тут же просиял так, будто ему только что торжественно вручили как минимум ключи от Рая. Напускная маска доминанта мгновенно слетела с его лица, уступая место чистой, почти мальчишеской радости, а с приоткрытых губ сорвался удивлённый, но полный абсолютно счастливого удовлетворения выдох. Он вновь выпрямился, возвышаясь над своей поверженной, но такой любимой крепостью. Поудобнее устраиваясь между разведенных ног Лазарева, Ваня на секунду задумался, а затем потянулся за объемной подушкой. Уверенным движением он подложил её мужчине прямо под поясницу, приподнимая его бедра выше — смена угла сделала позу Сергея еще более уязвимой, еще более открытой, выставляя его сжимающийся в предвкушении вход навстречу Ваниному желанию. — Дальше? — хрипло уточнил парень. Щелкнул дозатор. Ваня щедро добавил густой смазки на свой и без того влажный член, а затем аккуратно, кончиками пальцев распределил прохладный гель по кольцу мышц Сергея. И, не давая мужчине времени на осознание, толкнулся внутрь. Правда, пока что только самой головкой. Оглушительный, двойной стон разорвал звенящую тишину спальни. Ване пришлось буквально окаменеть, до боли сжав кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы не кончить в ту же жалкую секунду. Мышцы Сергея, изголодавшиеся по заполнению, сомкнулись вокруг него раскаленными тисками, утягивая за собой, умоляя о большем. Но Ваня был непреклонен: он в любом случае не планировал сдвигаться ни на миллиметр дальше, пока не выбьет из Лазарева всё то дерьмо, которым тот себя пичкал, и не услышит полностью то, о чем просил. Лазарев же, почувствовав это долгожданное, такое правильное проникновение, кажется, вообще потерял последнюю связь с реальностью. Он вскинул подбородок, запрокидывая голову на подушку, пока его кадык судорожно дергался от рваного дыхания. Мужчина отчаянно пытался бедрами податься навстречу, насадиться на этот распирающий жар, захватить хотя бы еще пару сантиметров. Но Ваня, как и во все прошлые разы, жёстко уперся ладонями в его тазовые кости, не позволяя украсть ни капли сверх дозволенного. — Вань… Ваня… пожалуйста… — тон Сергея, обычно такой уверенный и бархатный, сейчас сломался, став совсем тонким и умоляющим. Он распахнул потемневшие глаза, чтобы встретиться взглядом со своим личным, безжалостным палачом и, по совместительству, своей самой большой любовью. — Я… я блять не помню, что ты… хотел. Умоляю, просто войди… — Просто повторяй: «Всё моё тело прекрасно». Ты ведь веришь в это, Серёж? — по дрожащей интонации было отчетливо слышно, что парень и сам держится на пределе человеческих возможностей. Но вместо того, чтобы поддаться инстинктам, Ваня начал свои изматывающие, сводящие с ума микродвижения. Один сантиметр вперед — вдавливаясь в тугие стенки, два назад — пока головка почти полностью не выскальзывала наружу, обдавая чувствительную кожу прохладным воздухом, и снова медленно вперед. Это была изощренная пытка дразнящей пустотой. Лазарев отчаянно замотал головой по наволочке, до крови кусая собственные, уже припухшие губы. Он смотрел в потолок абсолютно потерянным, стеклянным взглядом, пытаясь собрать мысли в кучу. — Посмотри на меня, Серёж… пожалуйста… посмотри мне в глаза. И он посмотрел. Сквозь пелену слез и животного желания, Сергей сфокусировался на лице склонившегося над ним парня. И то, что он там увидел, вышибло из него остатки кислорода. Он увидел в голубых глазах Вани просто бескрайние океаны любви. Ни капли насмешки, ни капли отвращения, ни тени осуждения за те морщинки или складки, которые Лазарев так в себе ненавидел. Ваня и правда смотрел на него таким ослепительно-влюблённым взглядом, будто Сергей был величайшим произведением искусства, не меньше. Будто перед ним лежал сам Бог. — Всё… моё тело… прекрасно… — едва слышно, словно величайшую тайну, прошептал мужчина. И в ту же долю секунды, как с его губ слетело последнее слово, Ваня вознаградил его. Он подался вперед, одним плавным толчком входя еще глубже, заполняя Сергея практически на половину всей своей длины. С губ Лазарева сорвался очередной, прекрасный в своей порочной искренности стон, а спина выгнулась дугой, отрываясь от матраса. — Ты весь прекрасен, Серёж. Ты прям по-настоящему идеален… — горячо зашептал Ваня, наклоняясь и покрывая быстрыми поцелуями его ключицы. — Давай последнюю, и мы закончим с этим, хорошо? Ты можешь признать, что ты красивый и сексуальный? Ты ведь так легко раскидываешься этими словами на интервью и концертах, заигрывая с публикой… почему ты не можешь сказать это самому себе? Ваня замер, прикладывая просто нечеловеческие усилия для того, чтобы не сорваться, и неотрывно следил за тем, как калейдоскопом меняются эмоции на измученном лице Сергея. Сначала мужчина скривился так, будто Ваня сделал ему больно, только от одной мысли, что ему нужно присвоить себе эти эпитеты без камер и зрителей. Затем он крепко, до морщинок в уголках глаз, зажмурился, снова прикусывая нижнюю губу. А потом распахнул глаза и уставился на стену над своей головой, часто-часто при этом моргая, пытаясь сдержать подступающие слезы. Ваня возобновил свой гипнотический, маятниковый ритм на половине глубины, не переставая следить за тем, как с грохотом рушатся последние бастионы чужой многолетней обороны. — Я красивый… и сексуальный… мужчина… — наконец-то произнёс Сергей на грани слышимости, окончательно поднимая белый флаг. Странным образом, эти слова, которыми он и правда так часто иронично отшучивался на своих шоу, здесь, в этой полутемной спальне, насквозь пропитанные Ваниной любовью, легли внутрь поразительно правильно. Они словно целебный бальзам начали заполнять те черные пустоты, которые образовывались внутри годами чужого абьюза и собственного перфекционизма. Они вытесняли, заменяли собой привычные, въевшиеся на подкорку, ядовитые голоса из прошлого: «Ты старый», «Ты весь поплыл», «Да ты себя в зеркало вообще видел? Кому ты такой будешь нужен, кроме своих фанаток?». Оказалось, что нужен. Оказалось, что именно такой — уставший, домашний, с парой лишних килограммов — он всё-равно был чьей-то вселенной. — Самый красивый. И прям по-настоящему сексуальный, — глухо согласился Ваня, подтверждая каждую сказанную букву. Дождавшись полного расслабления и принятия, Ваня перехватил его бедра покрепче и наконец-то, одним глубоким движением вошел до самого конца, ударяясь в простату. Лазарев вскрикнул, ослепленный этой полнотой, но Ваня тут же склонился ниже, накрывая приоткрытые губы мужчины своими в глубоком поцелуе, проталкивая язык внутрь и надежно заглушая его рвущийся наружу стон. Разорвав этот отчаянный поцелуй, Ваня неспешно, почти что с садистской плавностью двинулся назад. Ощущение того, как Ванин член покидает его, заставило Лазарева судорожно всхлипнуть, но лишь для того, чтобы через мгновение сорваться на оглушительный стон: Ваня, перехватив его бедра жестче, снова толкнулся вглубь — мощно, до самого основания, выбивая из легких мужчины остатки кислорода. Сергей выгнулся от невыносимого удовольствия и вновь отчаянно дёрнул руками, скованными у изголовья, тут же из его горла вырвался глухой, почти звериный рык от невыносимой, сводящей с ума невозможности прикоснуться к парню, впиться ногтями в его плечи, притянуть еще ближе. — Сейчас, мой хороший… потерпи секунду, — прерывисто пробормотал Ваня, слепо шаря свободной рукой по смятым, влажным от пота простыням в поисках ключа от наручников. При этом он не переставал плавно, гипнотически двигать бёдрами, каждым выверенным миллиметром распаляя лежащего под ним мужчину всё сильнее, доводя его до состояния абсолютного исступления. Наконец, пальцы парня нащупали холодный металл. Ваня с неохотой, сопровождаемый жалобным стоном Сергея, выскользнул из его податливого тела. Холодный воздух остудил разгоряченную кожу, и Лазарев инстинктивно сжал бедра, чувствуя себя невыносимо пустым. Ваня склонился над ним, так низко, что его дыхание обожгло лицо мужчины и через пару секунд раздался тихий щелчок, освобождающий многострадальные запястья Лазарева. Не давая Сергею времени на то, чтобы осознать возвращенную свободу и перехватить инициативу в привычное русло, Ваня перекатился на спину, властно и уверенно утягивая расслабленного мужчину на себя. — Теперь ты главный, Серёж. Я хочу видеть, как тебе хорошо, — благоговейным шёпотом произнёс парень. Его ладони тут же легли на тело мужчины. Ваня оглаживал руками его пресс, задерживался на боках, спускался к талии, словно слепой, впервые познающий скульптуру мирового масштаба. В каждом его движении сквозило такое обожание, будто он никак не мог насытиться тем фактом, что имеет права его касаться, что этот невероятный мужчина принадлежит только ему. Сергей не заставил просить себя дважды. Вся эта длительная, выматывающая прелюдия с элементами тонкой психологической пытки, все эти признания, вырванные из него силой Ваниной любви, распалили его до такой степени, что кровь шумела в ушах. Сейчас он был готов абсолютно на всё, лишь бы получить этот чёртов, такой необходимый оргазм. Дрожащими, всё еще не до конца послушными руками он оперся о грудь Вани. Заведя одну руку за спину, Лазарев обхватил твердый, влажный от смазки член, направляя его в себя. Он приподнялся на коленях, глядя прямо в потемневшие глаза парня, и медленно, с глубоким выдохом опустился на него одним слитным движением. Сергей замер, закрыв глаза и откинув голову назад, давая своему телу привыкнуть к этому оглушающему, распирающему чувству тотальной заполненности, которое прошивало током от копчика до самой макушки. Ваня не торопил. Он отдал ему весь контроль, позволяя задавать ритм, и просто растворялся в моменте. Он продолжал скользить горячими ладонями по телу Сергея: то уверенно спускался на его напряженные бёдра, помогая удерживать баланс, то поднимался к вздымающейся груди, очерчивая соски, то бережно и ласково растирал покрасневшие от наручников запястья, целуя каждый след. И всё это время Ваня смотрел. Смотрел снизу вверх всё тем же отчаянно влюблённым, сияющим взглядом, полным абсолютного триумфа и нежности. Поначалу от этого пристального, немигающего внимания Лазареву было дискомфортно. Привыкший к контролю над каждым своим ракурсом, он прекрасно осознавал, насколько он сейчас уязвим: в такой позе Ваня неизбежно видел и те самые складки на животе, которые Сергей так ненавидел, и чуть поплывший контур лица, да и тени усталости под глазами сейчас были заметнее обычного. В голове на секунду вспыхнул старый, ядовитый импульс, побуждающий сжаться или прикрыться. Но тут Ваня провел большими пальцами по его бокам, чуть сжимая их с откровенным, голодным удовольствием, и тихо, одобрительно простонал, когда Сергей сделал первое, пробное движение бёдрами. И весь этот взращенный годами дискомфорт начал медленно, но верно растворяться. Под этими ласковыми, бесконечно бережными касаниями, под этим взглядом, в котором не было ничего, кроме искреннего восхищения, Лазарев впервые за очень долгое время почувствовал себя не «звездой в идеальной форме», а просто живым, действительно красивым и до одури желанным мужчиной. Он выровнял дыхание, оперся руками о плечи Вани и, поймав его губы своими, начал двигаться, окончательно стирая грань между своими страхами и всепоглощающей Ваниной любовью. Ритм постепенно нарастал, становясь всё более рваным и отчаянным. Сергей двигался сверху с пугающей самоотдачей, полностью отдавшись во власть тех чувств, что так старательно разжигал в нём парень. Ваня видел, как запрокинута его голова, как бьется жилка на взмокшей шее, как эти идеальные, такие сильные руки сжимают его плечи. Это зрелище, это абсолютно безоговорочное доверие сносило парню крышу едва ли не сильнее чем всё то, что между ними сейчас происходило. Лазарев больше не пытался контролировать процесс, не пытался выглядеть идеально — он просто тонул в наслаждении, позволяя Ване забирать всего себя, без остатка. Не в силах больше выносить эту сладкую пытку и, видя, что Сергей балансирует на самом краю, Ваня скользнул ладонью между их разгоряченными телами. Он плотно обхватил истекающий предсеменем член Лазарева и начал двигать рукой в такт его толчкам, добавляя к глубокому внутреннему трению жёсткую стимуляцию снаружи. Для Сергея это стало последней каплей. Реальность просто взорвалась на миллион слепящих осколков. Мужчина захлебнулся собственным криком, когда его тело натянулось звенящей струной, застывая на долю секунды. Мощнейшая вспышка оргазма прошила его от макушки до кончиков пальцев ног. Он кончал долго, надрывно, изливаясь на живот Вани горячими толчками, пока его нутро судорожно, спазм за спазмом, сжималось вокруг чужой плоти, буквально выжимая из парня рассудок. Эти беспощадные, горячие сокращения выбили из-под Вани последние опоры. Парень глухо зарычал, с силой перехватывая скользкие от пота бедра Лазарева. Его пальцы жестко впились в кожу, удерживая мужчину на месте, пока Ваня сам подался навстречу, вбиваясь вверх резкими, неистовыми толчками в погоне за собственной разрядкой. Еще один рывок — и Ваня сорвался в слепящую бездну следом, выстанывая имя Сергея прямо в спертый, пропитанный их запахами воздух спальни. Силы мгновенно покинули Лазарева. Мышцы отказали, и он обессиленно завалился набок, тяжело падая на смятые простыни рядом с парнем. Его грудная клетка ходила ходуном, а сам он со свистом хватал ртом воздух, не в силах даже приоткрыть глаза. Сердце колотилось так громко и быстро, что, казалось, готово было проломить рёбра. Это был оргазм такой сокрушительной силы, что он буквально выжег все страхи, оставив после себя лишь звенящую, кристальную легкость и абсолютное умиротворение. Ваня лежал рядом, такой же опустошённый, но до безумия счастливый. Он повернул голову, с нежностью любуясь расслабленным профилем своего мужчины. Рука парня инстинктивно, в поисках ласкового тактильного контакта, заскользила по влажной спине Сергея, медленно спускаясь ниже. Он привычно провел ладонью меж расслабленных ягодиц, наткнувшись на густую, вытекающую наружу тёплую влагу, и вдруг замер. Осознание ударило по мозгам ледяным душем. — Бля… Серёж, я на эмоциях про защиту забыл… — растерянно, с нотками искренней паники пробормотал парень. Его мысли всё еще плавали в густом тумане недавней разрядки, и сейчас в голове царил такой же тотальный раздрай, как и у лежащего рядом мужчины. Он просто не привык терять контроль до такой степени, чтобы забыть о базовых правилах безопасности. Сергей медленно, явно нехотя разлепил глаза и повернул голову к Ване, чтобы оценить степень его смятения. Осознав, что парень, видимо, и правда в ужасе от подобного исхода — уголок губ мужчины дрогнул в слабой, но искренней улыбке. Внутри него разливалось такое уютное, домашнее тепло, что даже эта оплошность показалась ему забавной. — Ну всё, пиздец, — с напускным, глубоко драматичным трагизмом произнес Лазарев, тяжело вздыхая и переводя взгляд в потолок. — Придётся жениться и уходить мне в декрет, а тебе содержать семью. Я, конечно, хотел ещё лет десять попеть, но… что поделать, пелёнки — значит, пелёнки. Глаза Вани в ту же секунду расширились до размеров пятирублёвой монеты. Он поперхнулся воздухом, явно не готовый к такому повороту событий, и его лицо вытянулось в комичном ужасе пополам с чувством вины. Заметив эту неподдельную, но такую трогательную панику и застывшего парня, Сергей лишь тихо рассмеялся, подаваясь ближе, и тут же поспешил прояснить ситуацию. — Ёжик, это была шутка, — мягко выдохнул Лазарев, переплетая свои пальцы с пальцами Вани и оставляя невесомый поцелуй на его плече. — Всё нормально. Мы почти год ни с кем, кроме друг друга, не были, так что насчёт болячек я не парюсь. Но вот в душ… — он смешно поморщился, чувствуя липкую прохладу на животе и то, как чужая сперма медленно стекает по бедрам на простыни. — В душ сходить всё-таки придётся. Поднимайся, горе-папаша. — Да куда? — жалобно, на одном долгом выдохе протянул парень. Его собственное тело сейчас ощущалось чугунным и отчаянно протестовало против идеи совершать какие-либо маневры, сложнее банального моргания. Вся эта воспитательная работа и ему самому далась не так уж просто. Видеть искренние страдания своего родного человека, чувствовать его дрожь и знать, что он сам был причиной слёз в любимых глазах — занятие не из легких. Сейчас Ване хотелось только одного: лежать неподвижно, чувствовать тяжелое тепло Лазарева рядом и наконец-то наслаждаться тишиной, зная, что все демоны в голове Сергея если не убиты, то хотя бы крепко спят. — Я сейчас по-настоящему больше похож на недвижимое имущество, Серёж, — пробормотал Дмитриенко, утыкаясь носом в растрепанные волосы мужчины. — Так что я ни себя, ни тем более тебя до ванны не дотащу. Сжалься, дай хоть немного отдышаться. Лазарев в ответ лишь тихо фыркнул, обдав горячим дыханием шею парня. Забавное сравнение заставило его уголки губ поползти вверх, но с доводами разума — в лице пригревшегося под боком пацана — пришлось безоговорочно согласиться. Он и сам прекрасно осознавал, что его ноги сейчас по консистенции напоминают скорее вату и едва ли выдержат собственный вес. А Ваня, хоть и проводил долгие часы в тренажерном зале, к полноценной роли грузчика для восьмидесятикилограммовых мужчин явно не готовился. Вместо попыток встать, Сергей лишь плотнее вжался в горячий бок парня, по-хозяйски закидывая на него ногу и обнимая за талию. Он глубоко вдохнул запах Ваниной кожи, смешанный с ароматом их близости, и удовлетворенно выдохнул куда-то ему в висок. — Лежи, имущество ты моё недвижимое, — пробормотал он, прикрывая глаза. — Но имей в виду: простыню сам перестилать будешь — это моё официальное условие. На это бескомпромиссное условие Дмитриенко отреагировал мгновенной, почти комичной чередой агрессивных кивков, заставив грудную клетку Сергея завибрировать от беззвучного смеха. Они пролежали так еще какое-то время, растворяясь в приятной, обволакивающей истоме. За панорамными окнами огромного загородного дома только-только начинали сгущаться мягкие синие сумерки. Вечер только вступал в свои права, спать было откровенно рано, но вылезать из постели казалось настоящим преступлением. И вдруг сквозь эту сонную негу в сознание Лазарева пробилась одна очень четкая, пугающая деталь — тишина. Дом, в котором живут двое детей, физически не может звучать так тихо. Сергей мгновенно распахнул глаза, его сонливость сдуло словно ураганом. Сердце, только успевшее успокоиться, снова забилось где-то в горле. Он резко подскочил на кровати, опираясь на локти и озираясь по сторонам, будто ожидал увидеть детей прямо в дверях спальни. — Блять… Вань! — паника в его голосе набирала обороты с каждой секундой. — Который час? Дом пустой! А где дети?! Они же должны были уже вернуться с занятий, почему их еще нет?! Ваня, чье состояние дзена нарушили столь грубым образом, даже не вздрогнул. Он лишь лениво приоткрыл один глаз и, протянув руку, мягко, но настойчиво потянул Сергея за плечо, укладывая его обратно на подушки. — Тише, паникер, — спокойно проговорил он, переплетая свои пальцы с пальцами Лазарева. — Всё под контролем. Они у мамы моей. — У твоей мамы? — Сергей на секунду завис, пытаясь выстроить логическую цепочку в своей перегруженной наслаждением голове. — Ну конечно, — начал объяснять Дмитриенко, невозмутимо перебирая пальцами пряди на затылке мужчины. — Я же не сразу за тобой в спальню пошел, когда ты из гардеробной вылетел. Сначала с мамой созвонился. Сказал, что мы прям по-настоящему наскучались друг по другу, пока я в туре был, и нам нужно время. Вечер, ночь… может, и утро. Потом водителю звонил, чтобы всё скоординировать. Так что выдыхай, дети целы, сыты и, скорее всего, прямо сейчас по-настоящему продувают моей маме в карты. Слушая этот спокойный, размеренный бархатный голос, Сергей чувствовал, как остатки адреналина покидают кровь, уступая место совершенно новому, ошеломляющему чувству — безопасности. Он смотрел в эти сияющие голубые глаза и поражался тому, как этот двадцатилетний мальчишка играючи взял на себя то, что Лазарев привык тащить в одиночку. Ваня не просто захотел его трахнуть — он продумал всё. Он взял на себя логистику, договорился с семьёй, позаботился о детях, а потом пришел в спальню и методично, шаг за шагом, разобрал на атомы все комплексы самого Сергея, заставив его если не поверить, то хотя бы признать собственную исключительность. Лазарев медленно положил голову обратно на грудь Вани, вслушиваясь в ровный, спокойный стук его сердца. В голове вспыхнуло воспоминание: январь прошлого года, вечер, усталость после насыщенного экскурсиями дня и случайный порыв — просто написать ответ на сторис молодому коллеге. Тогда это казалось ничего не значащей мелочью, глупой искрой. А сейчас, лежа в объятиях человека, который стал для него стеной, воздухом и самым преданным фанатом в одном лице, Сергей абсолютно чётко осознал: то мимолетное решение было, без сомнения, лучшим решением за всю его жизнь.