Весенние ОтМетки 2026

Три странника бредут к тебе дорогой: Наверное, не стоило доверять старым текстам, писанным незнакомыми людьми ещё в те времена, когда сам он был ребёнком. В первую очередь, это просто глупо. Жизнь ведь достаточно уже развлеклась с ним, пора бы ей отпустить. Никакие подарки Судьбы не могли заставить его понять, а уж тем более простить всё, что с ним произошло. Он даже и не считался человеком больше — так, другой вид оружия. А пожелтевшая хрупкая бумажка в его руках словно бы насмехалась в ответ. Это был его собственный почерк — такой же рваный и смешанный, как сейчас, а не из тридцатых-сороковых. Но конверт — старый, цветастый по краям, с авиа-почты — был только что вскрыт им самим. «Джеймсу Б. Барнсу» Русские буквы, на самом деле, пугали — какое-то время он не решался вскрыть письмо, опасаясь, что это такой изощрëнный и довольно жестокий способ Красной Комнаты вернуть контроль над давно утерянным Зимним Солдатом. Это мог быть тайный приказ, переданный им же самим — память всё равно как решето, многого он просто не помнит. Но тогда они постарались даже слишком хорошо — бумага и чернила состарены настолько качественно, что Баки действительно сомневался. К тому же, конверт вообще настоящий — он помнит, какими они были во времена, когда помогал Стиву с ними. — А что написано у тебя? Баки вздрагивает и поворачивает голову — Стив с растерянным видом держит в руках два листа бумаги. Один из них такой же, на котором написано адресованое Баки письмо. Второй лист значительно меньше, словно его доложили в конверт позже. Баки заглядывает в свой конверт и видит ещё одну бумажку. На этой почерк вообще незнакомый: и это не русский, не английский, не немецкий. Это… Это песня? — …Я не читал своë, — тихо произнёс он. У Стива тоже было письмо. Баки бросил на его конверт пустой взгляд и медленно спросил: — А у тебя написано кем?.. — Мной, — выдохнул друг. Его выражение лица неуловимо изменилось — Баки никогда не видел такой эмоции, так что не мог никак её понять. — Здесь сказано про… Космический артефакт, я полагаю? Не знаю. Кажется, наша история была изменена. Стив прикрыл глаза и тяжело вздохнул. — Нами.

***

Не было ничего странного в перемещениях во времени или существовании параллельных миров. Они уже уверились, что существует Асгард, магия и возможна телепортация — почему бы и всему остальному из жанров фантастики не оказаться реальностью? Самое время. Чёрт возьми, этот век поистине безумен. Баки мог допустить мысль, что когда-то он отправился в прошлое и оставил послание самому себе. С очень большой натяжкой, переполненный скепсиса, недоверия, но… Правда мог. «Думаю, ты мне не поверишь. Не сразу». Гипотетический другой-он писал ему странные вещи и описывал непонятные истории: о создании, использовавшемся как источник безграничной энергии, нечто, за чем охотился сам Красный Череп. Баки больше пугал Зола, чем общепринятое зло без лица. Его личный, так сказать, кошмар, что пробивается даже сквозь половину века сплошных дыр вместо памяти. Он знал, что Красный Череп создавал и какое-то оружие, не ориентируясь только на биологическое совершенствование. Но это не волновало конкретно Баки. Ему плевать было. Тому, кто написал письмо — было не плевать. Чем дольше другой-он расписывал историю не случившегося мира, тем сильнее Баки чувствовал злость. Вопрос больше не стоял в том, верить написанному или нет. Баки бесило, насколько же отправителю было плевать на себя — на него. Он словно инструмент представлялся всем и каждому, который должен снова исполнить чужую волю, после чего встать на полку послушным солдатиком рядом с игрушками, ютившимися на почëтных местах. Баки ненавидит себя. Наверное, это и причина. Что бы он сделал, имея возможность что-то изменить в истории? Ответ, к сожалению, находился прямо в его чëртовых руках. Он бы принял как должное собственную судьбу и просто направил бы себя из… Настоящего… В сторону кого-то другого. По сути, ему приказано забрать это чëртово существо, за которым десятилетиями гонялись ГИДРА, СНР, ЩИТ. Самому искать ему даже не придётся. Посланник, что отдал им эти чёртовы письма, поставил на стол коробку, после чего сложил руки под подбородком в молебном жесте и сказал только одно совершенно обыденным тоном. — Он спит. Верил ли Баки тому, что ему было написано? В принципе, да. Один из них хромой… И если это так… То ему было просто необходимо узнать, что написали другим. — Не покажу, — резко произнесла Чëрная Вдова. Она безостановочно хмурилась и всё время кусала губы — так себе выдержка, шпионские навыки явно дали трещину. С другой стороны, ей письмо должна была тоже писать она же сама. А Наташа Романофф была крайне хороша в ментальном подавлении. — У тебя тоже есть колыбельная? — со вздохом спросил Стив. Чëрная Вдова посмотрела на него подозрительно, после чего взмахнула в воздухе маленьким листком. — Хорошо… — Стив кивнул, но выглядел при этом гораздо бледнее, чем за мгновение до этого. — Наверное, это хорошо. Баки выучил своё чертово письмо наизусть. Не было там ни слова про колыбельную, которую ему подложили. Было лишь про боль могущественной хренотени, которую запечатали и ослабили всеми способами — мыслимыми и вообще находящимися за гранью воображения. Было так же про легенды Девяти Миров. Не такие, как в сборниках сказок или учебниках по мифологии — это Баки уже понял, хотя сравнить бы не помешало. В письме была совершенно другая история. Немного конфликтующая со всем, что до этого люди знали о богах и вообще о создании мира. Красный Череп в их версии истории мог бы захватить частицу самой основы мироздания, кусок фундамента всей вселенной. И всё равно бы это ничего ему не дало. Изменение было лишь одно — существо, которое он так старался поработить, всё ещё оставалось свободно. И, если смотреть на историю того мира под этим новым углом, Баки начинал слабо понимать, насколько сам он незначим в этом повествовании. Он маленькая и скучная крупица в сравнении с одной из основ мира. Другой-он выбрал правильный путь, не попытавшись отыскать себя в прошлом, чтобы сказать какую-то чушь по типу «беги с войны». Это всё равно было бессмысленно. Это было бы даже жестоко. Баки жалел свою прошлую версию — совсем немного, как внутреннего ребёнка, травмы которого обычно разрушают взрослую жизнь. Его разум сотрясается. Он не приказал себе. Он возложил на себя такую ответственность. Он надеется, что другая его версия не ошиблась с тем, что именно ему стоит занять это место. Защита одного из сильнейших существований всего мира. Звучит так невероятно, но Баки запечатал это письмо у себя в сердце — в голове это как-то бессмысленно. Так что он знал всё. Он знал, почему так сделал. Он знал, что по-настоящему сильными становятся те, кому пришлось. Он знал, потому что тот, кто написал ему — не сломался. А ещё другой-он верил — Баки тоже не сломается. В конце-концов… Он только человек. Чем выше находишься, тем больнее тебе падать. Баки от всей своей израненной души надеялся, что тому, кому лететь дольше всех, никогда не упадёт в этой версии мира. Он понял своё предназначение и принял его. Но чтобы действовать более уверенно, он должен знать целую картину. Ему нужно знать, что представляет тот другой мир для остальных. Он забрал письмо Стива. Он прочитал его. Он узнал, что колыбельная полностью выключает это существование под именем Тессеракт. «Желание. Ржавый. Семнадцать…» Он покачнулся, стиснул челюсти. «Рассвет. Печь…» Затем закрыл рот ладонью, почти не чувствуя холода металла. Его вырвало в следующее мгновение от осознания. Он не знал, куда эти чëртовы строчки дели остальные, но свой листок с деактивацией он бросил в огонь. Он понял, почему в его собственном письме не было ни слова о колыбельной. И надеялся вообще никогда её не услышать. Второй бродяга слеп… В каком-то смысле, они могли считаться одним существом. Баки искренне не понимал желание Тони разобраться в человеческих анатомии, мышлении и вообще существовании в целом. Почему он именно «Тони» — Баки тоже не понимал. Вряд ли у Сингулярности другого мира осталось хоть что-то от его версии. Тони же упрямо пугал всех и каждого своим не полным представлением о «человеках», делая вид, что так и нужно. В целом, Баки начинал кое-что понимать о другом-себе. — Может, у меня нет души, — уже почти человеческим голосом говорил Тони откуда-то… Со всех сторон… — Может, нет разума в привычном для вас понимании. — Есть, — хмурится Баки. Сингулярность Пространства могла попробовать придать себе любой облик и она попыталась скопировать внешность своей человеческой версии. Баки не понимал, почему. Тони никогда не отвечал. Он говорил о себе в мужском роде, сам решил называться таким именем (Баки проследил очень внимательно, чтобы Стив ничего не ляпнул — в письме того было «Куб зовут Тони») и сам же так упрямо шлифует свой облик. Сливаться с толпой ему явно рановато — он и имитировать ходьбу не может, просто парит — но он зачем-то стремится к этому. Баки видел. И Баки не понимал. Тони был чем-то выше богов, которых люди придумали себе, не сумев уложить в своё время в голове концепцию о пришельцах. Тони был… Космосом. Он был свободен, он мог исчезнуть в любой момент, чтобы оказаться где-нибудь на Проксима или ещё дальше. Ему не было никакого смысла оставаться на жалкой планетке на окраине, где местные формы жизни — самые жалкие и физически неполноценные в сравнении с другими расами — придумали такую мерзость, как использование Тессеракта в качестве батарейки или превращение его… В человека. Тони остаётся тут. И это нервирует до потеющей ладони и сбивающегося дыхания. Баки приходится напоминать себе, что Тони — существо совершенно иного порядка. В их мире он остался самим собой — частью фундамента мира, не ограниченной бренной плотью и низменными потребностями. Богов любить запрещено. — Почему ты остаëшься на Земле? Задавать этот вопрос было чертовски сложно, так как это мог быть последний вопрос ему в жизни Баки. Потому что он мог больше никогда не оказаться рядом. Потому что обременительная Космосу любовь изрезала бы его на части. Он знал. Знал, что не имел права что-либо говорить. Ему просто было интересно, как долго придётся мучить себя, не имея никакого разумного способа объясниться. Для Тони он — букашка, что живëт один жалкий миг. Что, кстати, будет с Тони из другой версии мира, если там он человек? Его же Тони не издаёт ни звука. Слабая вибрация обозначает, что Тони что-то усиленно обдумывает — лицо, конечно же, застыло в тот момент, когда его перестали менять. Оно и ясно. Эмоции и мысли Тони не влияют на то, как он выглядит. Скорее, он изменяет собственный облик, чтобы он соответствовал тому, что творится в его разуме. И в этот раз Баки удивляется. Потому что Тони вполне по-человечески поднимает брови и расширяет глаза в легко читаемом изумлении. — Что ты имеешь ввиду? Вибрация усиливается — но она не такая, как во время удивления. Она выдаëт настоящие чувства вместо тех, которые Тони так старательно изображает в своей форме. У Баки перехватывает дыхание. Затем он отворачивается, чтобы не видеть представления, которое для него разыгрывают. Кстати, ещё немного, и Тони действительно будет выглядеть естественно. Такие усилия, чтобы копировать примитивную расу. Баки должен был это понять. Он должен был осознать раньше. Тони не забыл, что может уйти. Тони не собирался уходить. — На Земле… Спокойно. — голос, который Тони создаёт вибрацией, тоже уже почти неотличим от человеческого. В нём есть интонации. — Я знаю про всё, что могло произойти. Но ведь этого не случилось. Я могу вынести из этого урок, даже если это не мой собственный опыт. Тони словно задумывается. А затем произносит настолько тихо, что только слух суперсолдата позволяет Баки услышать: — А может, я даже хотел бы такой опыт. Другой Тони стал человеком. Тони хотел быть человеком. Это просто… — Это неправильно, — голос Баки на мгновение подводит и он откашливается. Он слышит гул, который издают окружающие предметы, ему очень жаль, но он действительно должен был это сказать. — Тебе не стоит выбирать людей. — Но люди единственные, кто не относился ко мне как к предмету, — вдруг сказал Тони. Затем вибрация вокруг сменилась с печальной на раздражëнную. — Ладно. Да. Есть люди, видящие оружие или реликвию, не спорю. Но все те, кто чувствовал во мне кого-то живого… Баки повернулся у нему, но Тони какое-то время молчал. Вибрация тоже стихла. Это пугало до ужаса, так как Баки понятия не имел, о чём тот думает — по созданной маске не прочтëшь эмоций, если её создатель перестаëт двигать её части. Тони просто закрылся. В ответ на это осознание внутри Баки что-то оборвалось. Тони знает. Тони знает о его чувствах и сейчас… — Родители любят своих детей, — неожиданно Тони начал говорить про другое. Баки нахмурился, пытаясь уловить ход его мыслей. — Дети маленькие и они не имеют опыта более взрослых особей. Старшие заботятся о них. Тони поднял руки в воздух и развëл ладони возле груди. Его форма снова застыла. — И маленькие беспокоятся. Им то страшно, то интересно. Они устают. Баки всё ещё ничего не понимал. Он со странным взглядом смотрел на то, как Тони имитирует дыхание. — А родители… Они успокаивают их. Я это изучил. — Тони даже не открывал у своей формы рта, да и голос, созданный вибрациями, сбивался. Но его грудная клетка продолжала вздыматься и опускаться. — Они помогают им… Уснуть. Что? — Я чертовски сильно хотел бы… То есть… Голос исчез. Тони продолжал вибрировать со странными звуками — словно никак не мог облечь, свои мысли в слова. Сказочки. Чувство. Баки смог разобрать только это. И только подумав несколько минут он понял. — Хочешь сказать, какой-то человек относился к тебе как к ребёнку? Форма Тони зашевелилась. Он кивнул головой. — Пел колыбельную. Ха… Это было неожиданно. Баки не мог и представить, что нашёлся такой ненормальный человек, не увидевший ни оружия, ни основы мира. С другой стороны, чем Баки-то отличается от того человека? Его чувства и желания столь низменны, что произнести их вслух было бы оскорблением. Он думал про себя, мог ли Баки из другого мира позволить себе хотя бы прикоснуться к любимому. Тони сказал, что только люди видели в нём кого-то живого. Тони остаётся на Земле по этой самой причине. Он хотел бы… Человеческого отношения. Вот что он имел ввиду. И у Баки неожиданно появился выбор: он мог бы сейчас открыться. Но чего бы Тони не думал, что хотел бы — воспринимать это столь прямо было нельзя. Баки просто не мог повесить на него свои чувства, игнорируя то, как это мог бы понимать Тони. В то же время, ему нельзя было пропустить момент. Он просто не имел права. А то сейчас вдруг Тони и правда исчезнет — пусть и не на Проксима, а куда-нибудь в Австралию, раз так люди ему нравятся. Что-то параллельно с этими паническими мыслями вертелось в его голове. Колыбельная. Колыбельная. Баки даже дышать забывает на несколько мгновений — так сильно его пронзает осознание. В письме Стива было сказано, что колыбельная выключает Тони. Баки тогда решил, что что это деактивация, лишение воли, ещё какая-то подобная ужасная вещь. Но прямо сейчас Тони совершенно прямым текстом сказал ему, что с помощью колыбельной родители помогают любимым детям уснуть. …Баки такой идиот. Он напряг память, пытаясь вспомнить хоть одну строчку — в голове стоял сплошной белый шум и от осознания начало тошнить. Ну похожая же у него сыворотка на ту, что на Стиве использовали, ну должна же она как-то влиять на память… — Den första är vår tro… — оно всë-таки всплыло. Тони рядом вздрагивает всем своим телом. Вибрация и гул вокруг резко усиливаются, выдавая удивление и восторг. Баки, смотря на него, продолжает: — Den andra är vårt hopp, Den tredje är kärleken den röda. А третий ничего не говорит.