Хроники изголодавшихся

      Голова, как болванчик, каждый раз бьётся о холодное стекло поезда. Минхо старается игнорировать это раздражающее из раза в раз действие — нужно выспаться хотя бы немного. Ветви деревьев тянут свои руки, бьются о стекло, царапают отцветшими когтями.       Спустя десять минут мнимого сна, парень открывает глаза, рассматривает поношенные кеды. — Волнуешься? — мама осторожно улыбается одними лишь глазами, касаясь его щеки своей холодной ладонью. Хотя в поезде довольно тепло, но ее руки были всегда такими мертвенными, сколько он себя помнит. — Не сильно, не в первый раз всё-таки, — он вздыхает, в мыслях досадливо: «чего уж тут волноваться». Мама торопливо бормочет, зачем-то затевая этот разговор: — Ты прости, из-за меня ты вынужден жить так. — Это не из-за тебя, мама. И ты это знаешь, — он думает с минуту, подбирая нужные слова, — ты прости, это я вздыхаю не потому, что устал, и тебя я не виню.       Минхо нервно проводит по чёрным волосам, злясь на себя за то, что расстраивает мать, хотя она и так натерпелась. Не понимает, зачем врёт. Ведь устал. —Я выйду подышать.       Она лишь поджимает губы, откидываясь на стену позади.       Минхо открывает дверь тамбура, доставая мятую пачку из переднего кармана потёртых джинсов. В одной майке с ярко красным воротом — холодно, аж зубы стучат в ритм колёс по рельсам. Перед глазами мелькают события прошедшего месяца.       Он ненавидит отца. Это единственное, что крутится перед глазами, стоит лишь вспомнить об этом человеке. Ненависть и только. Ненавидит за то, каким человеком из-за него стала мать. Он совершенно ничего не дал ему в этой жизни, кроме гематом, испорченного детства и бесконечной дороги в никуда, с чемоданами, поношенными кедами и вечно поджато-извиняющимися губами. Они бегут от него на этом злосчастном поезде, возможно, в место похуже их старого дома...Хотя может ли быть что-нибудь хуже того. Как странно, на въезде виднеется табличка с названием города. Значит, вот где его новый дом.       Спустя долгие полтора часа Минхо стоит на станции, окутанной морозью. Вокруг туда-сюда снуют люди - освещённые противным светом высоких фонарных столбов - толкаясь потертыми чемоданами. Все запахи сплетаются в один, от чего парня начинает тошнить. Он бросает багаж на платформу, поворачиваясь к мусорке. Всё тело выворачивает наизнанку, потом бьёт противная дрожь. —Что с тобой? — мама обеспокоенно подходит, касаясь плеча. Поджимая губы, на выдохе: —Все-таки волнуюсь.       Дорога до нового дома проходит как в тумане, за стеклом автобуса мелькают улицы: убийственные, промозглые, бродячие, но в то же время волнующие. Минхо и сам не знает от чего, может, дело в вопросе о том, примут ли они его?       Уже виднеется деревянный домик у озера, когда Минхо выходит из полудрёмы, натягивая зелёную ветровку. Мама расплачивается с водителем, мужчиной лет сорока, в салоне которого пахнет табаком, от чего парню всю поездку хотелось поскорее закурить.       Дом, стоящий вдали от улиц, встречает их липкой тишиной. Окна-глазницы пялятся на новых жильцов, рассматривая каждый краешек венок под глазами, каждую ранку и родинку под осенней одеждой.       Приглашает войти в пошарпанную дверь, которая совершенно не вызывает тёплых чувств — только тошнотворное волнение. Хотя, если взглянуть на дом с другой стороны, можно заставить себя почувствовать лпеот? Минхо попытался несколько раз произнести это слово у себя в голове. Тоепл? Или лепто? Буквы все никак не складывались в то самое слово, точно когда-то знакомое ему.       Покатая крыша дома напомнила ему старую усадьбу бабушки, жизнь в ней бывала только по особенным дням. Когда кто-то умирал. Тогда приезжало много машин, все их жители садились за длинный стол, шумно молчали и поджимали губы (как-будто делали гимнастику для лица), а потом громко улыбались и широко смеялись. И почему Минхо так любил этот дом, там даже лета никогда не было. Но это странное чувство было. Подхватывая чемоданы, он наступил на первую дощечку крыльца.       Осторожно ступая по дощатому полу коридора, пытаясь уберечь ступни от болючих заноз, Минхо шагал к входной двери. Дом весь скрипел от заунывного ветра, от чего хотелось побыстрее сбежать, но куда? На улицу, травить легкие. Вернее, дышать ночным воздухом (для спокойствия матери).       Гипнотизируя пару секунд вешалку, он все-таки решает надеть свою зимнюю куртку с меховым капюшоном. Погода здесь для осени уж слишком колючая, это он понял ещё там, на перроне.       Минхо выходит на крыльцо, выводя с собой тлеющий краешек сигареты. Облокачивается на перила. Не успевает и подумать, как тут же заворожено сковывается. Снег. Большие хлопья снега. Сигарета тут же намокает, ворчливо затухая. Голые колени краснеют от леденящего холода, повторяя за шмыгающим носом. И как они только его увидели. Ну вот, теперь еще и шапку доставать.       Минхо стоит так еще с минуту, когда замечает на другом конце озера человека. Или нечеловека вовсе. Сердце замирает, потом норовит бежать. Он стоит недвижимо, а может он был там всегда, врос в землю, примерз ботинками...тогда странно, что они его не заметили еще днем. Идти в дом - значит повернуться спиной. Минхо хмурит брови. (не)Человек рассматривает нового подростка, неосознанно подписавшегося на вечную зиму, что прячется за промозглой осенью, на тремор рук, хроническую боль горла, теплые шапки и зубастых детей. Знакомится. Не сказать, что приятно, скорее кроваво, с привкусом тахикардии. Минхо читает в темной силуэте: беги пока, мама уже мерзнет без тебя в костлявом доме.       Внутри все клокочет от липкого ужаса, когда мужчина бросается за шершавые стволы елей, скрываясь в чащобе. В голове только: выжить, выжить, выжить...