Жена моего друга

Когда Дима уходил, Яся ещё спала. Он оставил на кухне бутерброды, положил в тарелку пару печёных яблок, политых медом. На столе оставил записку про еду и ключи. Перед выходом Дима присел на корточки у дивана. Яся морщила нос во сне. Хотелось ее коснуться. Но он не стал этого делать. Его ждал долгий день с пациентами.

***

С Виктором Дима увиделся только на обеде — в ординаторской. Тот заметил сразу, но воздержался от констатаций. Как и всегда. Только отхлебнул остывшего чая. — Рина говорила про тебя. — Надеюсь, только хорошее, — усмехнулся Дима. — Да. Я рад. — Она оставила в машине шарф. Сняла, когда тошнило. Никак не выберу момент, чтобы завезти. — Ничего страшного. У Рины много шарфов. — Виктор помолчал, глядя на него — все так же проницательно, но в этот раз как-то по-новому. Будто увидел его с другой стороны. — Но все равно приезжай, когда сможешь. Рине будет приятно. Дима чуть улыбнулся. — Конечно, Вить. Он заглянул в телефон после обеда. Его сообщение Ясе висело непрочитанным. И не было новых звонков.

***

Дима вернулся домой поздним вечером. Квартира встретила его привычной тишиной. На диване был аккуратно сложен плед. Еда на столе нетронута. И только на обратной стороне его записки: «Спасибо, Дима». Сообщение все так же висело непрочитанным. И второе тоже. Что-то тревожно стукнуло в груди. Он набрал ее номер — в трубке зазвучали короткие гудки. Ещё раз — и то же самое. Дима не стал раздумывать. Обратно в прихожую — взял пальто и ключи. Он был готов сорваться сейчас же, проигнорировав позднее время и тяжёлый характер ее матери. Но его опередил звонок в дверь. Яся стояла на пороге, сжимая ручку чемодана. Она избегала смотреть на него. Только оседали капли на ресницах. — Я не могу больше, — прошептала она, даже не заметив, что он одет и встревожен. — Не могу с ней. Я хочу с тобой. Он отступил, давая ей пройти. Яся не задерживалась снаружи. Но оказавшись внутри, за закрытой дверью, застыла на пороге. Дима обошёл ее, чтобы оказаться перед ней. Не голосом, но лицом показать: он рядом. Он на ее стороне. Всегда. Яся все ещё смотрела куда-то вниз, и тогда Дима опустился на корточки. — Яся, — тихо проронил он. — Посмотри на меня. Она перевела на него влажный взгляд. Он коснулся ее пальцев — бережно, легонько. — Ты дома. Всего два слова. Но Яся услышала их, и слезы больше не стояли в глазах — они потекли по щекам, вырвались сквозь губы всхлипом. Она отпустила ручку чемодана и подалась к нему, уткнулась носом в плечо. Пальцы сжали ткань пальто — так и не снятого. Дима прислонил ее к себе, обхватил двумя руками, как драгоценность, способную сломаться, если сильно надавить. — Она ждала меня всю ночь, — содрогаясь, прошептала Яся. — Сказала, что с тобой вредно общаться. Что ночуют у мужчин только потаскухи. Дима не смог укрыть тремор, моментально охвативший пальцы. — Яся… — Это ничего, — перебила его та. — Я привыкла. Самое главное, что сейчас я здесь. Она думала, я не уйду. Испугаюсь. А я не испугалась. Она вжималась в него не только в поисках защиты. Так Яся прятала зареванное лицо. И Дима не отнимал у нее этого права. Никогда раньше в груди не клокотали эмоции подобной силы. Ярость. Ненависть. И все — направлены на одного человека. Ясю бы испугали любые проявления чудовищных чувств. Дима задавил их где-то глубоко внутри. — Ты и правда очень смелая девочка, Яся, — упали слова ей в ухо. — И не смей думать, что ты такая, как она сказала. Ты пришла ко мне за теплом, а не за сексом. Слышишь? За теплом. Яся тихонько всхлипнула ему в пальто. Он прижал ее крепче.

***

Чуть меньше, чем за месяц, Яся обустроилась. Над изголовьем кровати появились искусственные листья, спальня теперь освещалась только гирляндами. И зачастую дома его ждал звук мультиков. В середине ноября выпал первый снег. На лобовом стекле беспрерывно работали дворники; снаружи прохожие месили ногами свежие сугробы. Телефон с открытой перепиской лежал на соседнем сиденье. «Я заеду к другу после работы. Уже почти месяц не могу отдать ему шарф», — писал он Ясе. «Конечно. Ему шарф, а мне — йогурт», — отвечала та, в конце добавив подмигивающий смайлик. «Договорились». Дима припарковался у знакомого подъезда. Он заехал в магазин по дороге. Не за йогуртом — тот ждал его на обратном пути. За небольшим брикетом мороженого. Прошло какое-то время, прежде чем Виктор открыл. Друг чему-то растерялся. — Дима? — Он обернулся, но все же посторонился. — Проходи. Дима мгновенно считал его реакцию. — Я не вовремя? — Нет. Ты свой. Ты всегда вовремя, — ответил тот, наблюдая, как он расстёгивает пальто. — Мои родители приехали. Дима застыл на последней пуговице. Продолжил так, что заминка могла бы остаться незамеченной. Для кого угодно, кроме Виктора. Незнакомые голоса раздавались из гостиной. Дима увидел обладателей, когда вошёл. Первой была мама Виктора. Она была… мягкая. Мягкие черты лица, округлые плечи и руки, теплый взгляд голубых глаз. Волосы светлые, но не русые, как у Димы, и не золотисто-медовые, как у Рины, обрамляли лицо. К ее плечу прижималась Рина; женщина показывала ей что-то в телефоне, объясняла. И девочка очарованно слушала. Она подняла глаза на звук шагов. — Дима! — радостно улыбнулась Рина и сразу же смутилась. За ней на него взглянула и мама Виктора. И отвернулся от окна отец. Сын был похож на отца. Разве что последний был суше, с более резкими чертами лица и сетью морщин. — Значит, тот самый Дима? — улыбнулась мать. — Рина говорила о тебе не только мне, — негромко объяснил Виктор. — Да, это мой друг, Дима. А это мама — Светлана Николаевна. — Можно просто тетя Света. — Александр Владимирович, — представился отец намного строже, оценивая его взглядом. — Приятно познакомиться, — улыбнулся Дима. — На самом деле я ненадолго. Завезти шарф. А это тебе, — протянул он мороженое Рине. Та поблагодарила, порозовев. — Как жалко, — искренне произнесла тетя Света. — Может быть, останетесь? Риша много рассказывала про вас. Даже Сашеньку заинтересовала. — Тёть Свет, вы что! — с ужасом воскликнула Рина, ещё сильнее краснея. — Не волнуйся, — мягко заметил ей Виктор. — Ты рада новому другу. В этом нет ничего постыдного. Он присел по другую сторону от Рины и положил руку на спинку дивана за ней. Подал голос Александр Владимирович — отточенно спокойный. — И в самом деле. Полчаса погоды не сделают. Дима обезоруживающе поднял руки. — Все. Сдаюсь. Я остаюсь на полчаса. — А там и до часа недалеко, — одобрил Александр Владимирович, и что-то в его взгляде потеплело. — Не перегибай, — спокойно обронил Виктор. Вечер в окружении четырех человек потек легко и безмятежно. Это была не его квартира, но Дима ощутил тот самый уют домашнего очага. Не из-за стен. Из-за людей, их наполнявших. Мама Виктора была главным источником тепла. Каждое ее слово шло от чистого сердца, и притом она была весьма неглупа. Она тонко чувствовала, где стоит остановиться. И Рина льнула к ней: клала голову на плечо, двигалась ближе, если хотела что-то сказать. Александр Владимирович был немногословен. Но каждый его жест говорил об ответственности, которую он нес за эту семью. Которую готов был понести. Виктор ощущал себя миротворно среди этих людей. И Рина улыбалась. Дима почти и не помнил, про что они говорили. Только лишь, что отец Виктора тоже был хирургом. Но запомнил уют, втиснувшийся в самое сердце.

***

Он начал собираться спустя тридцать минут. Как и обещал. Ведь дома ждала Яся. Она уже стояла за дверью: услышала звук ключа в замке. Прильнула сразу же, едва он вошёл. А потом отстранилась, с хитрой улыбкой забрав бутылочку йогурта. — Ну и занятой же ты, Дима, — ткнула она пальцем в грудь. — Я успела все каналы пересмотреть, пока тебя не было. А ещё я доделала заказ. — А поесть? — вкрадчиво поинтересовался Дима. — А вот это забыла. Ну и отлично. Значит, поужинаем вдвоем. «Забыла». Это слово ударило в очередной уже раз. Поесть Яся забывала систематически. Он всегда оставлял ей еду. Варил супы, каши, тушил овощи с мясом или же запекал что-то. И практически всегда еда оставалась нетронутой. Яся отшучивалась. «Забыла», «не хотела», «столько дел, их бы успеть, какое там поесть». Она не видела, как каждое «не поела» оседает внутри его сознания. Он не показывал. Сегодня было не только это. Яся пыталась спрятать что-то под напускной шутливостью. — Значит, закончила? — улыбнулся он, наложив картошку ей в тарелку. — Это иллюстрация к той сказке? Где девочке открывает дверь тот кошмарик? — Это не кошмарик, Дима! Это лесная ведьма. Ей несколько тысяч лет, конечно, она будет горбатая. — И зеленая. — Да у нее из зелёного только волосы. — И одежда. — Да, точно, ещё мантия. Я включила на фон «Мавку», чтобы больше погрузиться в атмосферу. — И как тебе мультик? Понравился? — Понравился. И тебе бы понравился, если бы приехал раньше. Тоже бы посмотрел. Дима опустил ложку. — Яся. — Нет, не начинай. — Что не начинать? — Ты отставил тарелку и сейчас смотришь на меня «тем самым» взглядом. Как будто видишь меня насквозь. — Не насквозь. Но я вижу есть что-то, что тебя тревожит. Не бойся рассказать мне. Помнишь? Я всегда на твоей стороне. Яся резко вспомнила, что не ела весь день, и с увлечением принялась поглощать картошку. Ложку за ложкой. Все, чтобы набить рот и избавиться от необходимости разговаривать. Но Дима и так все понимал. — Ты скучала по мне. И в этом нет ничего стыдного. — Ты очень нескромный, ты знаешь это? — Зато честный. Яся проглотила, оперлась щекой на ладонь. Смотреть на него она избегала. — Скучала. Но не так сильно, как это кажется. — Конечно. — И, — Яся провела пальцем по краю тарелки и поморщилась: там оказалась капля жира, — я немножко завидую. У меня нет таких хороших друзей, как у тебя. Дима понимал, о чем она говорит. Он даже не был уверен, можно ли назвать подругами тех девочек, которые кормили с ней уток. И как хорошо было не сомневаться. — Мои друзья, — произнес он, обнимая пальцами ее ладонь — ту самую, с жиром, растертым двумя пальцами, — будут рады ближе узнать тебя. Что скажешь, Ясенька? Она медлила с ответом. Сомневалась. — А если я им не понравлюсь? — Яся, — тихо произнес он. — Ты уже понравилась мне. Виктор и Рина — мои друзья. Им не нужно ничего доказывать. Она все же колебалась, прежде чем шепнуть: «Хорошо», — негромкое, робкое, но согласие. — И только когда ты будешь готова, — добавил Дима. — Я готова. Тем более, — тотчас сощурилась она, — у меня такой надёжный спутник. — Не только надёжный, но и любящий. И это была правда.