Игра для двоих

Первым, что чётко осознал Уилл, когда покинул стены Балтиморской Лечебницы для душевнобольных преступников, — это то, что вся его жизнь, в прямом смысле слова, покатилась под откос. Приёмная дочь, которая за то недолгое время стала очень важным человеком для него, была мертва. Подруга, единственная из всех, кто доверился ему, тоже погибла от рук Потрошителя. Начальник, по всей видимости, вообще не собирается приносить каких‑либо извинений. А женщина, которая ему даже когда‑то нравилась, во время его заключения грела постель человека, который и запер его в этом заведении. Алана выбрала изысканное тепло чужого дома, пока Уилл замерзал на своей железной койке, вслушиваясь в капающую из крана воду и давясь собственным бессилием. Но этот холод не сломал его — он его закалил. Конечно, он понимал, что всё это — лишь на первый взгляд, ведь из стен Лечебницы Уилл вышел уже не тем слепым щенком, которым, как оказалось, он являлся всю свою предыдущую жизнь. Он вышел оттуда обновлённым. Перерождённым. Да, это было именно перерождение, когда с кровью и болью сходит старая оболочка, скрывающая под собой нечто новое, гораздо более сильное и опасное. Что‑то, что вызовет благоговейный ужас у всех, кто окажется на его пути, кроме одного — того самого человека, который сможет не просто принять его обновлённым, но и искренне восхитится этим созданием, представшим перед ним во всём своём великолепии. Именно тогда, будучи запертым в четырёх стенах, Грэм почувствовал и осознал свою силу, и, что самое главное, научился пользоваться ею для достижения своих целей. Как оказалось, научиться этому было вовсе не сложно — гораздо труднее было переступить через себя, свои принципы и убеждения, и позволить врождённым способностям в полной мере проявиться. Потрошитель слишком долго играл с ним, как кот с мышью, и у Уилла оказалось в наличии достаточно времени, чтобы выучить правила этой кровавой игры. А если знаешь правила, то получаешь и шанс на выигрыш — именно для этого они и прописываются в мануалах. С тем лишь исключением, что правила этой игры были написаны кровью, в самом прямом смысле этого слова, и причём не открытым текстом, о, нет! Сперва их нужно было разгадать, как ребусы, пройти через лабиринты и обойти все ловушки, разбросанные тут и там, но в конце концов Грэм получил пусть не приз — но возможность с ним ознакомиться — свод правил. Это больше не было войной на выживание. Это была охота, в которой два хищника медленно сжимали круги, прислушиваясь к рваному ритму чужого дыхания. Ганнибал так долго и бережно провоцировал его на укус, так отчаянно жаждал увидеть зубы своего мангуста. Что ж, Уилл вырастил эти зубы. Теперь он собирался подойти к Лектеру настолько близко, чтобы тот почувствовал ледяное остриё у самого горла — и не захотел защищаться, заворожённый этой смертельной близостью. Хотите поиграть, мистер Потрошитель? Давайте поиграем! Ганнибал Лектер так страстно жаждал понимания и принятия? Что ж, теперь Уилл мог ему дать и то, и другое, если, конечно, Доктор сможет доказать, что достоин этого дара, что заслуживает его. Возвращаясь мыслями к Эбигейл и Беверли, Уилл понимал, что они стали жертвами самого кровавого убийцы современности, это безусловно так, но… Но они погибли также и по вине самого Уилла, пусть и косвенно. Эбигейл — за то, что стала слишком дорога ему, а ведь всем известно, что Бог не терпит конкуренции, даже в лице любимого ребёнка. А Беверли — за то, что поверила в его слова, что вняла разумным доводам, начала собственное расследование и, как следствие, поплатилась за это жизнью. Но, как бы горько ни было данное осознание — это был один из первых шагов к освобождению Грэма из Лечебницы. Ведь если Беверли — жертва Чесапикского Потрошителя, в чём ни у кого не было ни малейшего сомнения, то это значит, что Уилл абсолютно точно не мог быть им, находясь в это время под замком и круглосуточным надзором. К тому же Ганнибал был настолько умён, что подбросил улики и по остальным убийствам, чтобы было точно ясно, что это не подражатель. Ганнибал вымостил Уиллу дорогу на свободу телами тех, кого профайлер отчаянно пытался защитить. Это был жестокий, почти сакральный бартер: жизнь Беверли в обмен на алиби Уилла. Лектер преподнёс ему свободу, густо испачканную солью и тёплой медью, словно говоря без слов: «Смотри, какую цену я готов заплатить за твоё возвращение ко мне». И Уилл принял эту цену. С холодным, пугающим спокойствием принял, понимая, что теперь его единственный долг перед мёртвыми — доиграть эту партию до конца, забрав у кукловода всё или… забрать его самого. Осталось лишь выбрать способ, чтобы показать Лектеру, какой именно ящик Пандоры он открыл своими действиями и каких демонов он выпустил из него. Точнее сказать, какого именно демона. И тут Уиллу пришлось пустить в ход те свои качества, которыми, как он думал, он никогда не воспользуется, и особенно — для такой цели. Ему нужно было стать для Ганнибала самым изысканным, самым невыносимым искушением. Обернуть его собственную одержимость против него самого. Уилл прекрасно знал, как Лектер реагирует на его присутствие — как тяжелеет его дыхание, как темнеют янтарные глаза, ловя каждое движение и каждый вздох. Пришло время разыграть эту карту. Позволить Ганнибалу поверить, что он победил, что укротил своего мангуста, чтобы в самый неожиданный момент медленно и нежно затянуть петлю на его аристократической шее. И нет, Уилл не собирался его убивать — он хотел подчинить себе сердце того, у кого, по мнению многих, его не было вовсе. И для этого у профайлера в руках был один, особенно важный козырь. Уилл был Омегой. Чистокровным Омегой. Быть Омегой в мире, где правят грубые Альфы, всегда означало играть роль жертвы. Уилл ненавидел эту уязвимость, презирал физиологическую слабость, которая заставляла других Омег искать покровительства. Но теперь, вглядываясь в изнанку своей природы, он понял: истинное подчинение — это абсолютное оружие. Ганнибал Лектер был высшим, безупречным Альфой, чей авторитет и сила казались несокрушимыми. Да. Но именно этот древний, хищный инстинкт защиты своей Омеги, своей избранной пары (в чём Уилл до смешного не сомневался, ещё когда увидел Ганнибала впервые) и был его основной уязвимостью. Уиллу не нужно было воевать с Ганнибалом на его территории. О, нет… Ему нужно было лишь позволить своему омежьему естеству мягко, едва уловимо отозваться на его зов. Сделать так, чтобы Ганнибал, ведомый своим всепоглощающим инстинктом обладания, сам добровольно надел на себя ошейник, думая, что держит поводок. Это была игра на грани полного саморазрушения, но Уилл уже чувствовал этот сладкий, опасный вкус победы. Даже если и понимал отдалённо, что Ганнибал далеко не так глуп и будет полностью осознавать тот факт, что добровольно лезет в капкан. И Уилл был бы лжецом, отрицая, что это делало предвкушение от его победы ещё острее. Да, пусть так случилось, что Грэм был чёртовым Омегой, и это всю жизнь доставляло ему только неприятности. Начиная с физических неудобств и заканчивая предвзятым отношением всех окружающих, кто узнавал об этом. Но, он никогда не пускал в ход аргументы о своём вторичном поле, чтобы получить какую‑то поблажку во время работы и учёбы, и даже в повседневной жизни добился всего исключительно своими силами. Но сейчас действительно был совершенно иной случай, которым он просто не мог не воспользоваться. Цель оправдывает средства — это было незыблемо во все времена. Молодой низший Альфа, практически вчерашний щенок, влюбившийся без памяти в своего подопечного, стал идеальным инструментом для того, чтобы достичь цели, к которой Уилл так отчаянно стремился. Мэттью Браун создал в своём нездоровом воображении прекрасный образ идеально подходящей ему пары — такого же опасного человека, каковым, по его мнению, являлся он сам. Он считал себя ястребом, хотя Грэм совершенно отчётливо видел перед собой лишь малолетнего цыплёнка, неоперившегося птенца. Но именно сейчас ему и был необходим такой несмышлёныш. Пара улыбок, притворное понимание его видения мира, полуприкрытый взгляд, выражающий омежью покорность и симпатию из-под длинных ресниц, — и из низшего Альфы можно было практически вить верёвки. А тихая и кроткая просьба подарить ему смерть человека, засунувшего его сюда, окончательно лишила щенка остатков здравого рассудка, заставила забыть о личной безопасности. Уиллу было почти противно смотреть, как легко Мэттью Браун заглатывает эту наживку. Достаточно было слегка изменить осанку, позволить своим плечам беззащитно опуститься, а голосу — приобрести ту самую мягкую, уязвимую и чуть протяжную хрипотцу, которая сводит с ума любого незрелого Альфу. Уилл даже почти не использовал феромоны — лишь едва заметный, тонкий шлейф его омежьего запаха, зажатого в тиски тюремных стен, заставил этого глупого санитара потерять голову. Мэттью думал, что спасает своего прекрасного, раненого принца. Он жаждал совершить этот рыцарский поступок, доказать свою состоятельность. Он не понимал, что Уилл просто препарирует его мозг, как наглядное пособие в студенческой аудитории. Грэм смотрел на него из-за решётки своей камеры и чувствовал лишь холодное, отстранённое презрение. Настоящий Альфа, его личный Альфа (по мнению треклятой природы), никогда бы не повёлся на столь дешёвый трюк. Ганнибалу нужна была не просто покорность — ему нужна была её изнанка, её тёмная, осознанная глубина. И Уилл готовил для него нечто куда более изысканное. Подарок. Дар. Да, это и было подарком, но отнюдь не для Уилла от наивного Мэттью. Это Грэм преподнёс свой жертвенный дар тому, у кого, единственного из всех, кто когда‑либо существовал в этом грешном мире, был пусть самый мизерный, но всё же шанс на то, чтобы попытаться стать претендентом на союз с ним. Дар без ленточки и сопроводительной открытки, но который ясно говорил тому, кто сможет его понять: «Я вижу тебя, и я понимаю тебя, смотри, как ты изменил меня». И в то же время это стало завуалированным приглашением — это было одним из правил их игры на двоих, где Мэттью была отведена роль обычной пешки, которую не жалко потерять в процессе. И Ганнибал принял и без труда разгадал это приглашение, посетив Лечебницу буквально через пару дней после того, как оно было доставлено, даже не пытаясь спрятать повязки, скрывающие жуткие шрамы на его руках. А Уилл видел, что эти шрамы для Лектера стали предметом гордости, ведь они показывали, какое именно тёмное создание вылупилось из этого кокона. Ганнибал стоял в тусклом полумраке коридора, отделённый от Уилла лишь холодными, толстыми прутьями тюремной решётки. Он смотрел на профайлера жадно, не мигая, ловя каждый его вздох, но в этих тёмных глазах больше не было прежней снисходительной уверенности кукловода. Лектер остро, почти физически ощущал, что это израненное, дикое существо внутри камеры теперь абсолютно недоступно для его манипуляций. Он сам запер его здесь, и теперь эта решётка охраняла Уилла от него. Ганнибал понимал: чтобы вернуть хотя бы крошечный шанс коснуться этого разума, ему придётся заново, по крупицам заслуживать доверие Уилла. И в то же время, глядя на гордо вскинутый подбородок Грэма, Лектер со стыдливым, почти благоговейным трепетом осознавал собственное поражение. Ему не нужны были гарантии или сделки. Он уже сейчас был готов сделать абсолютно всё, что Уилл потребует — уничтожить улики, переписать историю, разрушить собственную безупречную жизнь. Просто потому, что этот непокорный Омега за решёткой наконец-то посмотрел на него как на равного. Им не нужны были теперь пустые слова, в каждом из которых сквозили и смердели ложь и притворство. Не сейчас. Сейчас пришло время говорить максимально честно и открыто, без увиливаний и скрытых подтекстов. И Уилл, абсолютно чётко осознавая, что он делает это в полном праве, не попросил, нет — потребовал, чтобы Лектер вытащил его из этого гадючника. Потребовал свободу, которой он его лишил, а также снятие всех обвинений. Потребовал, не обещая взамен ничего, но Ганнибал и не ждал этих обещаний, очарованный своим прекрасным переродившимся творением, стоящим перед ним со слышным только им двоим почти приказным шёпотом и шелестом чёрных крыльев за его спиной. И, разумеется, он выполнил все требования — а как могло быть иначе? Только вот теперь оказалось, что испытания ещё не закончились. Уилл угрюмо сидел напротив Джека в его кабинете после того, как обнаружил, что на его счета наложен арест, как и на его единственный дом. Даже собаки оказались в приюте. А самое главное — в законе было чётко прописано, что Омега, не имеющая собственного жилья, должна находиться под поручительством Альфы, который возьмёт на себя ответственность за его жизнь. Несмотря на то, что арест был временным, порой нужно было ждать около полугода, пока не решатся все вопросы. Тут царила жуткая бюрократия, которой не было конца и края. Арест дома, заблокированные счета… и собаки. Мохнатые, преданные души, которых безжалостно заперли в холодные приютские вольеры, словно преступников. Государственная машина перемалывала Уилла с ленивым хрустом, лишая существующих в его жизни опор. Омега без дома, согласно закону, превращался в бесправную вещь, которую система обязана передать на поруки Альфе. Это было унизительно, грязно, до скрежета зубов несправедливо. И Джек, пряча глаза и транслируя фальшивое сочувствие, не делал картину лучше. И к кому Грэм мог пойти в этом случае? Боже… К самому Джеку? Это было исключено — и то, что он был не чистокровным Альфой, являлось далеко не самым важным пунктом — на подобное очень часто смотрели сквозь пальцы. Но на попечении Кроуфорда уже была тяжело больная раком жена, которой требовался постоянный уход и внимание, и появление в доме постороннего человека, тем более Омеги, так или иначе внесло бы свои коррективы в их слаженную жизнь. Даже если это вполне взрослый и самодостаточный мужчина, ему всё равно требовалась отдельная комната, еда — ведь купить её самому у него сейчас не было возможности, — личное пространство и прочее, прочее, прочее… Знал ли Кроуфорд обо всём этом заранее? Вполне может быть, вряд ли всё это ему стало интересно только по выходу Грэма из Лечебницы. Почему не сказал раньше? Велика вероятность, что просто не нашёл слов или банально побоялся сообщать подобное человеку, который и без того оказался в бедственном положении. Грёбаная фарфоровая чашечка, которую нужно беречь, пока речь не заходит о его собственной выгоде. Да-да, конечно же, «на благо общества и ради спасения жизней». Но Уилл понимал Кроуфорда. Нет, правда понимал. Джек нёс свой Альфий долг перед умирающей Беллой как тяжёлый, неподъёмный крест. В нём не осталось той первобытной, яростной силы, которая заставляет Альфу драться за территорию и защищать своих. Он был измотан, сломлен и слаб. И Уиллу было почти больно смотреть на эту угасающую доминанту. Кроуфорд пытался казаться защитником общества, но на деле лишь судорожно цеплялся за остатки контроля. Он элементарно не потянул бы наличие в доме ещё одного Омеги, даже учитывая то, что у них никогда не было и не могло быть каких-то иных… романтических отношений. — Может быть, у тебя есть приятель или родственник, у которого ты мог бы пожить, пока решается вопрос с твоим домом и счетами? — в голосе Джека чувствовались нотки вины, в которой он, разумеется, не мог признаться в открытую. Начальник находился за своим столом, тревожно глядя на профайлера, беспокойно болтающего ногами в кресле. — Ты сам знаешь, что их нет, — Уилл порывисто вскочил и, сложив руки на груди, прошёлся по кабинету, остановившись у окна, при этом совершенно не глядя на начальника. Он был крайне зол, и это было вполне понятно, как бы он ни пытался сдержать себя и не выплёскивать свой негатив на собеседника. Окна кабинета Джека выходили на серый, безразличный город, который теперь казался Уиллу огромной клеткой. Его выставили из Лечебницы, о да, спасибо, но вместо свободы он получил новые кандалы — на этот раз бумажные, бюрократические. Какой абсурд. Закон ведь на самом деле обязывал его, взрослого, чертовски уставшего мужчину, просить покровительства у Альфы просто потому, что его собственная биология посчитала его Омегой. Это душило сильнее, чем тюремная роба. Система видела в нём недееспособную единицу, которую нужно к кому‑то пристроить. Оберегать. И Кроуфорд находящийся за спиной и немощно переминающий свой вес с ноги на ногу, судя по скрипу старого казённого кресла, словно надеялся, что Уилл сам волшебным образом испарится из его ведомства, решив эту неловкую проблему, оставив его в покое продолжать хмуриться на свой стол, как будто тот насрал в его утренние хлопья. — И что ты предлагаешь мне? — Джек непроизвольно начал защищаться, скорее инстинктивно, чем в самом деле испытывая в этом необходимость. — Я не могу поселить тебя у себя, и ты тоже это знаешь. Разве у тебя не было отношений с Альфами за всю твою жизнь? Ответом ему стал свирепый взгляд Грэма, говорящий красноречивее любых слов о том, что он думает об отношениях с Альфами в принципе. Этот взгляд заставил Джека невольно поджать челюсть и сглотнуть внезапно вставший в горле ком. В синих глазах Уилла, обычно таких потерянных и мягких, сейчас горело что‑то тёмное, дикое и абсолютно непокорное. На секунду Джеку даже почудилась откровенная угроза. И причины были. Уилл презирал саму мысль о том, чтобы добровольно отдать кому‑то контроль над своей жизнью. Отношения с Альфами? Серьёзно? Для Грэма это всегда означало добровольное рабство, узаконенное природой, подчинение чужой, чаще всего недалёкой воле. Он всю жизнь бежал от этого, глушил свой запах и строил глухие стены вокруг своего омежьего естества. Все Альфы, которых он встречал, казались ему поверхностными, ведомыми инстинктами существами, жаждущими лишь доминировать над тем, кто слабее физически. Они были слишком простыми, слишком пресными. Скучными. Предсказуемыми. И в этой серой, глупой массе существовало лишь одно-единственное исключение. Один-единственный Альфа, чей разум не уступал его собственному, а сила не была варварской. Тот, кто заставил его переродиться. Уилл ненавидел Ганнибала за то, что тот сделал, безусловно, его злость на доктора всё ещё горела под рёбрами чистым, ровным пламенем. Но если бы Грэму под дулом пистолета пришлось выбирать, чьё поручительство принять, чьё присутствие терпеть в своём пространстве и кого — теоретически — подпустить к себе ближе, чем на расстояние выстрела… это был бы только Лектер. Не из-за романтики, которой между ними никогда не было (ведь не было же?), а из‑за холодного уважения к масштабу этого чудовища. Ганнибал, по крайней мере, заслужил право на эту игру Но Уилл никогда бы в этом не признался — ни себе, ни уж тем более… Мысли профайлера прервал Джек, словно забравшись к нему в голову. — Может быть, тогда… — глава отдела ФБР замолчал, не договаривая свою мысль до конца, будто осознав её абсурдность для Уилла. Ему и не нужно было договаривать — Грэм прекрасно понял и без этого, кого он имел в виду. И, честное слово, Уилл скорее поселился бы в самом захудалом хостеле или незаконно проник в лодочный сарай своего арестованного дома — он знал, как открыть вход даже без ключей. Но, к сожалению, он понимал, что без официального поручительства от него не отстанут. Да он же теперь даже, прости Господи, не сможет самостоятельно зайти в магазин, а жить в неотапливаемом сарае в это время года — равносильно медленному самоубийству. Хотя он бы лучше замёрз, чем признал бы вслух то, о чём сам невольно подумал пару минут назад. А вот и до боли знакомый запах. Тело предало его на секунду раньше, чем разум успел выстроить очередную баррикаду. Воздух в кабинете Джека вдруг изменился, сделался густым, осязаемым, словно само пространство решило затеять с Уиллом злую шутку. Этот землистый, терпкий мускус, запах дорогого табака, старого дерева и мокрого соснового леса после грозы — он просочился сквозь щель приоткрытой двери, бесцеремонно ударив по чувствительным омежьим рецепторам. Уилл инстинктивно сглотнул, чувствуя, как под кожей пробежала короткая, злая дрожь. Его естество, истощённое стерильным тюремным запахом хлорки и дешёвого мыла, отреагировало на это появление почти панической вспышкой тепла внизу живота. И это бесило сильнее всего. Ганнибал ещё не переступил порог, но его альфье присутствие уже заполнило собой всю комнату, заставляя Уилла до боли сжать кулаки в карманах куртки. Как там говорят? Вспомнишь… лучик, вот и солнце? Уилл бы сказал по‑другому, если б не отвлёкся на Альфу, вошедшего в кабинет. — Я мог бы поручиться за Уилла, — раздался в повисшей тишине спокойный голос Ганнибала, на который моментально обернулись и Уилл, и Джек. — Прошу прощения, дверь была приоткрыта, и я стал невольным свидетелем вашего разговора. Я — чистокровный и необременённый Альфа, у меня есть большой дом с гостевыми спальнями и всем необходимым для… — Ганнибал поморщил нос, как будто ему было неприятно озвучивать именно это слово, но оно было единственно правильным с точки зрения закона: — …содержания Омеги. От глаз Лектера не укрылось, как Уилл театрально закатил глаза на этом самом слове, злясь на то, что для закона он чуть лучше домашнего питомца. Слово «содержание» скользнуло по коже Уилла как холодное лезвие. Ганнибал произнёс его со своей обычной, безупречной светской вежливостью, пусть и с небольшой паузой, но его глаза — тёмные, с расширенными зрачками, в которых тонул тусклый свет лампы, заливаясь красным в самой глубине радужки — говорили о другом. Это было не просто предложение крыши над головой. Это было публичное заявление прав на него. Лектер стоял у двери, безупречно одетый, спокойный, и в его позе сквозила та самая первобытная, непреклонная сила Альфы, который пришёл забрать то, что считает своим по праву. Сукин сын. Он смотрел на Уилла, и в этом взгляде Грэм прочитал стыдную, почти благоговейную готовность Доктора подчиниться любому его капризу. Ганнибал знал, что виноват. Знал, что запер его, и теперь, предлагая этот ошейник в виде опеки, он сам подставлял свою шею под ответный удар. Это был его способ просить прощения — изысканный, властный и чертовски опасный. — И я понимаю, что частично по моей вине Уилл оказался в таком незавидном положении, так как именно я не уследил за его ментальным здоровьем, — продолжил Ганнибал, обращаясь к Джеку, но его взгляд был устремлён на Уилла, ожидая именно его решения. — О, да, конечно же, дело только в этом, — профайлер не удержался от тихого ехидного замечания, которое глава отдела либо не расслышал, либо предпочёл пропустить мимо ушей. — На самом деле, это бы решило все вопросы, если, конечно, Уилл больше не будет пытаться тебя убить, — Кроуфорд перевёл взгляд на Уилла, чтобы услышать его ответ. — Что скажешь, Грэм? — Что скажу? — моментально взорвался профайлер. — Ты забыл, что он выступал против меня, что и по его вине тоже я оказался за решёткой? — он хотел сказать ещё много других аргументов, но остановился, понимая, что не стоит выкладывать на стол все карты сразу, и это, разумеется, не укрылось от Ганнибала, на губах которого заиграла довольная улыбка. Какой умный и хитрый мальчик. — Хватит! — потеряв терпение, Джек ударил кулаком по столу, заставив мелкие предметы подпрыгнуть на нём с неприятным лязгом. — Доктор Лектер, как и все мы, действовал в рамках закона, и ты сам знаешь, что все улики были против тебя. Думаешь, мне было просто, когда инспектор лезла в мою работу, допытывая, как я мог допустить нестабильного человека к работе в поле? Да, обвинение было ошибочным, я это признаю. И чего ты от меня хочешь? Публичных извинений? Было бы неплохо хоть раз в жизни перед кем-то извиниться, уёбок. Ах, да, и от корзинки с фруктами я бы не отказался. Конечно же Уилл не ответил, лишь фыркнул и устало потёр переносицу рукой, словно слова «Джек» и «Извинился» в одной фразе звучали более несуществующе, чем розовый единорог, прыгающий на радуге под сладкое наигрывание эльфийской флейты. — Джек, прошу тебя, — Ганнибал, заметив, как глаза Уилла, хоть и устало прикрытые, наливаются кровью, что было явным признаком того, что он скоро и сам сорвётся, спокойно, но решительно вмешался в разговор, хоть это и было не в его характере. — Уилл, безусловно, прав. Я действительно совершил непоправимую ошибку, когда выступил против него. И ты прав тоже — я действовал в рамках закона. Поэтому я хочу предложить помощь — и только. Это не исправит того, что было совершено мной и произошло между нами в дальнейшем, но поможет Уиллу в данной ситуации. Если, конечно, он согласится принять моё предложение. Посмотрите на него, какой законопослушный, мать его… гражданин. «В рамках закона он действовал», как же. Конечно, Лектер прекрасно понимал, как и все, находящиеся в этой комнате, что у Уилла действительно не было иного выбора, кроме как принять его приглашение, и при этом ему всё равно хватало наглости разыгрывать из себя доброго самаритянина. Самодовольный ублюдок! — Грэм? — тон Джека стал заметно тише. — Решение за тобой. Уилл снова тихо фыркнул, демонстративно отвернувшись к окну, и махнул рукой, показывая, что Ганнибал может подписывать документы на опеку над ним. Этот небрежный, злой взмах руки запечатал его судьбу надёжнее, чем тюремный замок. Уилл стоял спиной к мужчинам, глядя на стекло, в котором отражался силуэт Ганнибала. Доктор стоял неподвижно, но по его фигуре, по тому, как расправились его широкие плечи, было видно: он празднует победу. Стыдную, вырванную силой обстоятельств, но победу. Только вот Ганнибал не думал, что укротил своё дикое существо, заставив принять эту опеку. И он был любезен, что дал профайлеру это увидеть. Уилл прикрыл глаза, чувствуя, как под рёбрами глухо, но отчётливо ворочается то самое чувство, которое он так отчаянно и зло отрицал всё время своего заключения. Обида, горечь предательства и… глубокое, пугающее притяжение, которое он ни за что на свете не назвал бы любовью вслух. Он переступит порог этого дома не как побитый жизнью, сломленный Омега, ищущий тёплого угла и жалости. Он войдёт туда как равный соперник. Ганнибал хотел вернуть его в своё пространство? Что ж. Он вернёт его, но получит колючего, дерзкого и чертовски опасного сожителя, который не позволит даже смотреть на себя без разрешения. И Лектер, разумеется, был слишком умён, чтобы этого не понять. Ганнибал видел эту злую, гордую искру в синих глазах Уилла, видел, как тот едва заметно вздрагивает от его запаха, и втайне восхищался этой стойкостью. Он понимал, что впускает под свою крышу дикое существо, которое ещё очень долго будет скалиться при попытке его погладить. Но именно эта игра на грани, этот баланс между ненавистью и неизбежной близостью и делали Уилла для него единственным Омегой на всей этой чёртовой планете. — А что же скажет Алана Блум? — не удержался вдруг Уилл от ехидного вопроса, обернувшись и наблюдая, как Ганнибал ставит свою каллиграфическую подпись на бумагах. — Вы же встречаетесь с ней, или мои сведения устарели, Доктор? Ответом ему был долгий и внимательный взгляд Лектера, которым он явно призывал Уилла отложить этот разговор до лучших времён. Другое дело, что Грэм плевать хотел на подобные взгляды и с честью выдержал его, вопросительно приподняв бровь в ожидании ответа. — С Аланой я обязательно решу вопрос, — Ганнибал снова сделал вид, что уступает нахальному Омеге, хотя никто и никогда не стал бы терпеть подобной наглости от человека его пола и положения. Тем более в присутствии другого, более низшего Альфы. — Прошу, не думай об этом. Я держу ситуацию под контролем. — О, я не сомневаюсь, — съязвил Уилл, подходя к столу Джека, чтобы тоже подписать документы. И даже тут он не смог удержаться от того, чтобы в полной мере насладиться своей властью над Лектером, а потому, вместо того чтобы сесть в кресло, он склонился над столом. Уилл был полностью уверен в том, что такая поза не оставит Ганнибала, стоящего за его спиной, равнодушным, и в таком положении подписал все бумаги под едва слышный выдох облегчения со стороны Кроуфорда. И он не ошибся — запах чистокровного Альфы заметно усилился в ответ на такую откровенную провокацию. Это было тонкое, почти неуловимое движение, рассчитанное до миллиметра. Уилл прекрасно знал, как работает его собственное тело — как его запах, усиленный раздражением и омежьей дерзостью, способен пробить любую броню. Наклонившись над столом Джека, он не просто ставил подпись. Он намеренно предлагал Ганнибалу вид на свою уязвимую, никем нетронутую шею, на расслабленные мышцы спины, на те участки тела, которые кричали о готовности принять. Это была не покорность, а вызов — приглашение к игре, где ставки уже взлетели до небес. Он чувствовал за своей спиной эту волну горячего, тёмного мускуса, этот обострившийся хищный интерес Лектера. Ганнибал стоял неподвижно, но Уилл ощущал его присутствие каждой клеткой, каждым нервом. Ему почти физически хотелось потянуться назад, нащупать чужую ладонь, чтобы та впилась в его плоть, сминая её до синяков. Присваивая. Но он держался, запирая эти мысли подальше. Он бы не дал им выход. — Ну, вот и всё, — в голосе Джека явно слышалась усталость. — Главное — не поубивайте друг друга, это всё, что мне от вас нужно. А как только снимут арест с твоего счёта и имущества, я дам тебе знать. И я надеюсь, Уилл, ты оставишь за порогом всю эту чушь, что Ганнибал является Потрошителем. — Ага, конечно, я так и сделаю, буду паинькой, — не удержавшись от очередного ехидства, Уилл отошёл на полшага, позволив Лектеру забрать экземпляры бланков, и коротко кивнул Джеку на прощание. Ганнибал, в свою очередь, вёл себя как настоящий джентльмен — попрощался с Джеком сдержанно, но дружелюбно, после чего открыл дверь кабинета перед Уиллом, пропуская его вперёд. Грэм не сдержал очередной фырчок, но больше ничем не показал, где он видит подобные реверансы и куда, при желании, Лектер может их засунуть. До парковки они шли молча, окружённые звенящей тишиной, в которой каждое их дыхание казалось слишком громким. Ганнибал явно наслаждался одним лишь присутствием Уилла рядом с ним, и его лёгкая, почти неощутимая улыбка на губах говорила об этом красноречивее любых слов. Что же касалось самого Грэма — его раздражение было настолько очевидно, что казалось практически осязаемым, добавляя в его запах новые пикантные нотки жжёной хвои и холодной соли. Это не было бегством, это было возвращение домой. Не в тот, что с белым заборчиком и собаками, а в тот, где пахнет дорогим вином и кровью, где каждое слово — это вызов, а каждый взгляд — обещание. Уилл чувствовал, как его тело инстинктивно отзывается на близость Альфы, как нервы натягиваются в предвкушении. Вся его ярость и обида на Ганнибала не угасли, но теперь они смешались с чем-то другим — с опасным, голодным, с тем, что он пока отказывался признавать. Он шёл к машине Ганнибала, словно на эшафот, но где-то в глубине души уже знал, что это был его единственный, правильный выбор. Подойдя к своей машине, Лектер вежливо открыл пассажирскую дверь перед Уиллом, сопроводив это действие вежливой улыбкой. Профайлер, усмехнувшись в очередной раз, прекрасно понимая, что это не укроется от Ганнибала, но ему за эту грубость точно ничего не грозит, сел и пристегнулся ремнём безопасности. Доктор аккуратно закрыл дверь и, обойдя автомобиль, сел за руль, запуская мотор. Полпути до дома Лектера Уилл молчал, явно обдумывая ситуацию, в которой он оказался, кусал губы и едва слышно ворчал себе под нос, не веря в нелепость происходящего. Ганнибал сидел рядом — спокойный, самодовольный, как хищник, который только что поймал свою самую желанную добычу. Его взгляд время от времени скользил по профилю Уилла, наслаждаясь каждым его движением, каждым вздохом. Он чувствовал этот горький запах раздражения и злости, который смешивался с тёплым, едва уловимым ароматом Омеги, и это лишь разжигало в нём ещё больший аппетит. Лектер прекрасно знал, что Уилл не сломлен, что он будет скалиться и огрызаться. Но тем интереснее. — Тебя что-то беспокоит, Уилл? — Ганнибал решил нарушить напряжённую тишину. — Ты можешь поделиться со мной. — Не психоанализируйте меня, Доктор, — съехидничал Грэм, взглянув на него. — Я думал, мы уже прошли эту стадию общения. — Как тебе будет угодно, — не стал настаивать Лектер. — Тогда может быть, ты выскажешь свои пожелания по поводу сегодняшнего ужина? — Ужина? — вопрос явно застал Уилла врасплох, судя по всему, его мысли были совершенно о другом. — Что ты имеешь в виду? — Ничего, кроме того, о чём я спросил, — спокойно пояснил Ганнибал. — Так как мы теперь живём вместе, я хотел бы знать, что из еды ты предпочитаешь. Грэм пару раз хлопнул глазами, осознавая, что он услышал, и, скривив губы, позволил вырваться горькому смешку. — Я спросил что-то, что тебя позабавило, Уилл? — в голосе Ганнибала явно слышалась заинтересованность. — Да нет, просто я подумал, а кто же у тебя в меню сегодня? — Уилл посмотрел на него, чувствуя, как внутри снова просыпается злость. — Моя подруга и бывшая коллега? Судья? Или, может быть, наша Эбигейл? Хотя, она — вряд ли, ведь ты предпочитаешь использовать свежее мясо. — Уилл… — в голосе Ганнибала послышались холодные нотки, которые он бы легко мог скрыть, спрятать за своей вечной маской и стальным самоконтролем, а значит — он намеренно дал им прозвучать. — Что такое, Док? И да, кстати, а что, всё-таки, насчёт Аланы? Мне придётся сидеть смирно в своей комнате, когда она решит нанести тебе очередной визит? — губы Грэма снова исказила злая усмешка. Ответом ему был цепкий взгляд Ганнибала, который был явно недоволен столь грубым вмешательством в его личную жизнь, особенно в ту область, о которой он не хотел упоминать. — Я уже сказал, что тебе не стоит об этом беспокоиться, Уилл, — терпение Лектера можно было поистине назвать ангельским, несмотря на то, что Грэм видел его истинную суть. — Мы поговорили с ней, и я смог убедить её, что мы не вовремя поддались порыву. И что нам не стоит в дальнейшем выходить за рамки исключительно профессиональных отношений. — Какое благородство! Я уверен, она была счастлива услышать такие слова — ведь любая девушка просто мечтает об этом, — слова Уилла так и сочились ядовитым ехидством. — Алана действительно была расстроена, если тебе это важно услышать, — Ганнибал не стал спорить. — Надеюсь, я ответил на твой вопрос? — Ага, конечно, — Грэм отвернулся к окну, всем видом показывая, что больше не желает продолжать разговор. Они подъезжали к дому, где ему предстояло прожить весьма неопределённое количество времени — дому Ганнибала Лектера. И игра ещё далеко не окончена — она только начинается.