Никто не узнает

Огонь в камине почти догорел, оставляя в полумраке лишь рдеющие угли и тёплое, едва уловимое свечение. Гарри продолжал перебирать светлые пряди, чувствуя, как тяжесть чужого тела постепенно становится привычной, почти родной. Драко лежал, уткнувшись лицом в его живот, и молчал — но в этом молчании было больше слов, чем в любых признаниях. Их история не началась с какого-то яркого момента. Не было искры, внезапного озарения или драматичного объяснения под дождём. Всё произошло гораздо тише, гораздо незаметнее — так, что они сами не сразу поняли, когда именно вражда перестала быть враждой, а притворство перестало быть притворством. Всё началось полтора года назад, в начале шестого курса. Той осенью Гарри впервые заметил, что Малфой изменился. Не внешне — внешне он оставался всё тем же высокомерным альфой с идеальной осанкой и ледяным взглядом. Изменилось что-то внутри. Драко стал тише. Его колкости потеряли прежний яд, а взгляды, которые он бросал на Гарри в Большом зале, больше не были полны презрения. В них появилось что-то другое — тяжёлое, почти болезненное. Гарри не понимал, что это значит, пока однажды вечером случайно не наткнулся на него в восточном крыле. Драко стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и разговаривал по телефону. Гарри не слышал слов, но видел, как дрожат плечи обычно безупречного слизеринца, как сжимается в кулак свободная рука. А потом Драко резко развернулся, заметил Гарри, и на какую-то долю секунды в серых глазах промелькнуло нечто совершенно незащищённое — страх, смешанный с отчаянием. Гарри не ушёл. Он не знал почему. Просто остался стоять, глядя на человека, которого, как ему казалось, ненавидел все шесть лет учёбы. А потом сделал шаг вперёд. Ещё один. И когда Драко вдруг сорвался — глухо, сдавленно, ударив кулаком в стену так, что на костяшках выступила кровь, — Гарри молча взял его за запястье и отвёл руку в сторону. Они не говорили в тот вечер. Просто стояли рядом, глядя, как дождь стекает по стёклам. А потом Драко ушёл, не сказав ни слова. Через неделю Гарри нашёл в своей сумке маленький пузырёк с заживляющей мазью. Без записки, без объяснений. Он знал, кто его положил — по дорогому, едва уловимому аромату, который остался на стекле. Так началась их странная, ни на что не похожая связь. Сначала — случайные встречи в пустых коридорах после отбоя, когда замок затихал, и можно было просто сидеть рядом, не говоря ни слова. Потом — короткие записки, оставленные в книгах в библиотеке. Затем — первый разговор, состоявший из обрывков фраз, измученных признаний и долгих пауз. Гарри узнал, что семья Малфоев давит на Драко. Люциус требовал, чтобы сын нашёл достойного омегу из чистокровной семьи. Альфа рода Малфой должен продолжить линию, укрепить положение, заключить выгодный союз. А Драко не хотел. Он ненавидел всё, что от него требовали, задыхался в этих требованиях, но не видел выхода. А потом — спустя два месяца после того вечера в восточном крыле — он поцеловал Гарри. В заброшенной башне, куда они стали приходить, чтобы просто побыть вдвоём. Луна светила в окно, и в её холодном свете лицо Драко казалось почти мраморным — бледным, резким, неживым. А потом он вдруг подался вперёд и прижался губами к губам Гарри. Неуверенно, почти испуганно, будто ожидая, что его оттолкнут. Гарри не оттолкнул. С того дня они стали тайно встречаться. Драко нашёл эту квартиру — маленькую, неприметную, на окраине Хогсмида, куда можно было аппарировать незаметно для всех. Они придумали правила: никаких взглядов на людях, никаких намёков, никакой близости за пределами этих стен. На публике они оставались врагами. Драко продолжал отпускать колкости, Гарри — огрызаться в ответ. И никто не догадывался, что по ночам они лежат в обнимку в старой постели, слушая дыхание друг друга. Сначала Гарри казалось, что так можно жить вечно. Что их тайна — их крепость, их убежище от мира, в котором омега из семьи Поттеров и альфа из семьи Малфоев не могут быть вместе. Но потом реальность начала пробиваться сквозь стены их убежища. Первым звонком стала новость о том, что Люциус Малфой начал переговоры с семьёй Гринграсс. Драко пришёл тогда сам не свой — бледный, с трясущимися руками, и Гарри впервые увидел, как он плачет. По-настоящему, без масок, без притворства. Он говорил, что не может, что лучше сбежит, что скорее откажется от семьи, чем возьмёт в пару кого-то кроме Гарри. Гарри держал его за плечи и повторял, что они что-нибудь придумают, что всё будет хорошо, хотя сам не верил ни единому слову. Помолвка с Асторией Гринграсс в итоге сорвалась — по слухам, сама девушка отказалась, заявив, что не хочет быть «разменной монетой». Драко выдохнул тогда, но ненадолго. Люциус Малфой не оставил попыток найти сыну подходящую партию. А потом грянула новость, которая ударила уже по Гарри. Лавгуды. Старый, уважаемый род, хоть и не слишком богатый. Ксенофилиус Лавгуд был давним другом семьи Поттеров, и когда родители Гарри заговорили о необходимости «устроить будущее сына», имя старшего сына Лавгудов всплыло само собой. Ксенофилиус Лавгуд-младший — альфа, наследник рода, человек спокойный, рассудительный и, по мнению Джеймса Поттера, идеальная пара для его сына-омеги. Гарри знал Ксенофилиуса не очень хорошо. Тот был старше на несколько лет, уже окончил Хогвартс и работал в Министерстве. Высокий, светловолосый, с мягкой улыбкой и странноватыми, как у его сестры Луны, глазами. Он не был плохим человеком. Возможно, даже хорошим. Но он не был Драко. Гарри узнал о помолвке за ужином, в кругу семьи. Отец говорил об этом так буднично, будто речь шла о покупке новой метлы. Мама улыбалась, но в глазах у неё стояла тревога — Лили всегда лучше понимала сына, чем Джеймс. А Гарри сидел, смотрел в тарелку и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — Ксенофилиус — достойный альфа, — говорил отец, разрезая мясо. — У него хорошая должность, чистая родословная, и он готов принять тебя в семью. Ты должен быть благодарен, Гарри. Многие омеги о таком только мечтают. — Да, папа — ответил Гарри, не поднимая глаз. Лили положила ладонь на его руку. — Ты ведь не против, милый? Если тебе что-то не нравится, мы можем обсудить… — Всё в порядке, мам — Гарри выдавил улыбку. — Я согласен. Он не мог отказаться. Не мог сказать: «Я люблю другого». Потому что тот другой был Драко Малфоем — альфой, сыном человека, которого Джеймс Поттер ненавидел со школьных лет. Потому что их отношения — это не просто скандал, это взрыв, который разрушит обе семьи. Потому что омега из рода Поттеров не имеет права выбирать альфу из рода Малфоев. Это было немыслимо. Невозможно. Запретно. Гарри согласился. Кивнул, выдавил улыбку, сказал что-то про «честь семьи». А вечером пришёл в их квартиру, сел в это самое кресло и просидел так до рассвета, не в силах даже зажечь камин. Драко узнал обо всём через неделю. Не от Гарри — тот всё не решался сказать. Узнал случайно, от Блейза, который услышал новость от кого-то из Министерства. В тот вечер они впервые по-настоящему поссорились. Драко ворвался в квартиру, хлопнув дверью так, что со стены слетела картина. Глаза его горели не яростью даже — чем-то гораздо более страшным. Болью. — Ты согласился — выдохнул он, глядя на Гарри. — Ты, блять, согласился пойти за него. И молчал. Молчал целую неделю. Гарри поднялся с кресла. Лицо его было бледным, но спокойным — он уже неделю репетировал этот разговор. — У меня не было выбора. — Не было выбора? — Драко рассмеялся — зло, надрывно. — Ты хоть понимаешь, что я чувствовал, когда узнал это от Забини? От Забини, Поттер! Мой лучший друг знал о твоей помолвке раньше, чем я! — Я не знал, как тебе сказать. — А надо было! — Драко шагнул к нему, сжимая кулаки. — Надо было прийти и сказать: «Драко, меня выдают за Лавгуда, давай что-то делать». А не сидеть тут и ждать, пока я сам всё узнаю! — И что бы мы сделали? — Гарри впервые повысил голос. — Что, Драко? Пошли бы к моим родителям и сказали: «Здравствуйте, я сплю с Малфоем уже год, благословите»? Твой отец меня ненавидит. Мой отец ненавидит твоего. Они никогда не позволят нам быть вместе. Никогда. — Значит, ты просто сдался? — Драко смотрел на него с таким выражением, будто видел впервые. — Просто опустил руки и решил, что Лавгуд — хороший вариант? Спокойный, надёжный альфа, будет обеспечивать тебя, а ты будешь сидеть дома и рожать ему детей? — Не смей — голос Гарри дрогнул. — Ксенофилиус ни в чём не виноват. Он даже не знает обо мне ничего. Он такой же заложник этой системы, как и мы. — Заложник? — Драко горько усмехнулся. — Он получит тебя, Поттер. Он получит твоё тело, твой запах, твои течки. Он будет альфой, который будет метить тебя, спать с тобой, делать тебе детей. А я что получу? Тайные встречи в съёмной квартире до конца своих дней? Роль любовника, о котором никто не должен знать? Гарри вздрогнул. Каждое слово било точно в цель, в самые болезненные, самые уязвимые места. Потому что Драко был прав. Потому что, как только Гарри наденет на палец кольцо Лавгуда, он перестанет принадлежать себе. Перестанет принадлежать Драко. — Ты получил меня — тихо сказал он, поднимая на Драко влажные глаза. — Всего. Душу, сердце, всё, что у меня есть. Разве этого мало? Драко замер. Что-то дрогнуло в его лице — ярость уступила место отчаянию, а потом и оно схлынуло, оставив только бесконечную, выматывающую усталость. — Я не могу так больше — прошептал он. — Гарри, я не могу. Каждый день притворяться, что ты мне безразличен. Каждый день вдыхать твой запах в коридоре и делать вид, что меня от него тошнит, хотя на самом деле я схожу с ума. Смотреть, как ты сидишь в Большом зале, и знать, что через полтора месяца другой альфа будет иметь на тебя все права. Я с ума схожу. Гарри молчал. Он стоял посреди комнаты, опустив руки, и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо рушится. — Тогда уходи — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — Если не можешь — уходи. Я не буду держать. Найди себе омегу, которого примет твоя семья. Живи нормальной жизнью. Забудь меня. Драко посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом. В серых глазах что-то надломилось — будто треснуло стекло, за которым он так долго прятал свои настоящие чувства. А потом он вдруг рассмеялся — тихо, обречённо, почти безумно. — Ты идиот, Поттер — сказал он, качая головой. — Полный, абсолютный идиот. Ты правда думаешь, что я могу тебя забыть? Что я могу просто взять и уйти к кому-то другому? Он шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. Положил ладони на плечи Гарри — нежно, почти благоговейно. — Ты — мой омега — прошептал он, заглядывая в зелёные глаза. — Ты мой. Я не знаю, как и когда это случилось, но ты мой. И я никому тебя не отдам. Ни Лавгуду, ни твоему отцу, ни всему этому проклятому миру. Слышишь? Никому. Гарри всхлипнул. Слёзы, которые он сдерживал всю неделю, всю эту чёртову неделю, пока носил в себе страшную тайну, наконец прорвались. Он уткнулся лицом в грудь Драко, вцепился пальцами в его рубашку и заплакал — громко, навзрыд, как не плакал с самого детства. Драко обнял его, прижал к себе, уткнулся носом в растрёпанные тёмные волосы. Его собственные глаза тоже блестели от влаги, но он не позволял себе сорваться. Не сейчас. Сейчас он должен был быть сильным. За них обоих. — Мы что-нибудь придумаем — прошептал он, гладя Гарри по спине. — Обещаю тебе. Я не позволю этому случиться. Я скорее умру, чем позволю другому альфе прикоснуться к тебе. Они простояли так очень долго — пока слёзы Гарри не иссякли, пока дыхание не выровнялось, пока мир за окном не погрузился в полную, непроглядную тьму. А потом Драко отвёл его в спальню, уложил на постель, укрыл пледом и лёг рядом, не разжимая объятий. На следующий день они снова встретились в коридоре Хогвартса. И Драко, глядя прямо в покрасневшие от слёз зелёные глаза Гарри, громко, на всё крыло, бросил: «Поттер, ты вчера на Магии защиты выглядел как варёный хвост. Всё ещё не выучил базовое щитовое?» Панси хихикнула. Блейз ухмыльнулся. Теодор понимающе промолчал — кажется, он один из всей компании догадывался, что происходит на самом деле. А Гарри, проходя мимо, едва заметно коснулся пальцами рукава его пальто. Так они и жили. В лжи, в притворстве, в украденных часах и ночных разговорах. Два омеги, связанные узами, которые мир никогда бы не принял. Любя друг друга до боли, до дрожи, до отчаяния — и не имея права показать это никому. Настоящее время — Полтора месяца, — прошептал Драко, не поднимая головы с живота Гарри. — У нас есть полтора месяца. Гарри погладил его по светлым волосам. — Мы что-нибудь придумаем. — Ты всегда так говоришь. — Потому что верю в это. Драко поднял голову. В серых глазах, подсвеченных догорающими углями, стояла такая обнажённая, такая беззащитная любовь, что у Гарри перехватило дыхание. — Я не отдам тебя ему — сказал Драко тихо, но твёрдо. — Слышишь, Поттер? Я не отдам тебя Лавгуду. Ты мой омега. Только мой. Гарри улыбнулся — грустно, нежно, обречённо. — Я знаю, альфа. Драко вздрогнул. Гарри никогда не называл его так. Ни разу за полтора года. Это слово было слишком опасным, слишком интимным, слишком настоящим. Оно рушило все стены, которые они так старательно возводили между своей тайной жизнью и реальностью. Драко приподнялся на локтях и поцеловал Гарри — медленно, глубоко, будто пытаясь запомнить этот момент навсегда. Будто боялся, что он может стать последним. Они просидели так до самого рассвета, не разжимая объятий. А утром, когда первые лучи солнца коснулись пыльных стёкол их убежища, разошлись в разные стороны — чтобы через час снова встретиться в коридоре Хогвартса и сделать вид, что между ними нет ничего, кроме старой вражды. Но в кармане мантии Гарри лежала маленькая бархатная коробочка. А на безымянном пальце Драко, скрытом перчаткой, — тонкое серебряное кольцо, которое он никогда не снимал. И никто об этом не знал. Пока.